Текст книги "Линия иной судьбы. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 50 страниц)

Глава 20

Больше меня ничего на заводе не задерживало. Пал Палыч сказал, что всегда будет рад принять на работу, но согласился с тем, что вначале неплохо бы получить диплом по специальности. И я полетел в Краснодар.

Дома, конечно, был переполох. Письма писать мне было некогда, а короткий текст телеграммы плохо объяснял, отчего я так задержался. Родные засыпали вопросами. Но и сами вывалили кучу новостей. Медведь уже вернулся из колхоза и похвастался тем, что стал старостой группы. Васька заверил, что у него всё хорошо. А ещё меня ждала скромная стопка писем – от Бориса, Толика, Мишки и от Павла, которым я тоже давно не писал.

В самом Краснодаре каких‑то глобальных изменений не произошло. Можно сказать, что город моего отсутствия и не заметил. Где‑то поменяли названия улиц, продолжалось активное строительство. В газетах покритиковали архитектора вокзала Краснодар‑I за излишнюю помпезность.

Каких‑то сувениров и подарков я не купил, не до того было. Лишь в последний момент приобрел местное варенье, с ним весь вечер мы и чаёвничали. Иван взахлёб рассказывал, как они на кукурузе в колхозе вкалывали, какие девушки на курсе бойкие да симпатичные. Поведал как избрали комсорга курса Анну Сидоркину – девицу строгую, из идейных, которая уже успела влепить строгий выговор двум первокурсникам.

– Ты, Валька, завтра держись, – наставлял Медведь, доедая ложкой сладкий сироп. – Преподы тебя не знают, Сидоркина косо на всех смотрит. Для них ты – блатной прогульщик, который полтора месяца неизвестно где прохлаждался, пока поток в поле спину гнул.

Институтские проблемы меня пока не волновали. Гораздо больше заинтересовало поведение Василия. Татаринов весь вечер вёл себя тихо, что на него было совсем не похоже. И когда наши посиделки завершились, я отправился к другу в его комнату выяснять, что не так.

Василий сидел на краю койки, не зажигая свет.

– Вась, ты чего как в воду опущенный? – я прикрыл за собой дверь и присел на стул. – В институте на вечернем нагрузили или на заводе проблемы?

Васька поднял на меня глаза и произнес:

– Ко мне с Дубинки приходил Хлыщ с парой приятелей.

– Чего хотели? – уточнил я, уже понимая, что ответ мне не понравится.

– Много чего хотели, Валь. Хлыщ прямо сказал: «Ты, Вася, парень ученый, в лаборатории, наверное, на хорошем счету. Нам соляная и азотная кислоты нужны,* ну и график дежурств охраны на складе КИПиА. Оформишь кислоты как расход на анализы, а вынесешь в бутылке через дыру в заборе. С нас доляна, обижен не будешь».

Василий обхватил голову руками и продолжил:

– Я ему говорю – вы с дуба рухнули? Это же расстрельная статья, хищение соцсобственности! А Хлыщ осклабился, сука… Говорит, если не помогу, они пустят слух по Дубинке, что я ментовский стукач, и до вечернего отделения КИППа я в один из вечеров просто не дойду. Заточку в бок в темноте – и привет.

– Подожди, – нахмурился я. – Как же Дед Михей? Они же за тебя слово держали, когда ты уходил учиться. На Дубинке твое честное имя никто не имел права тронуть.

Василий горько усмехнулся, сообщив то, что я и так примерно понимал.

– Валя… Нет больше той Дубинки. И порядка старого нет. Всё, отпели наши «Купола». После амнистии с лагерей такая шваль привалила – им на воровские законы плевать. Деда Михея прошлой зимой хлопцы из приезжих в собственной хате подушкой задушили ради золотых коронок. А Седой… Седого порезали за Горпарком три недели назад. Новая шпана его ни во что не ставила. Теперь там заправляет Крюк – отморозок лютый, в Норильлаге чалился. Хлыщ теперь под ним ходит. Для них я – кормовая база. Работа чистая, институт. Они считают, что я зажрался и обязан делиться.

Новость о гибели Михея и Седого резанула по сердцу. Похоже, что та Дубинка осени пятьдесят второго, с её воровской романтикой, жестким, но понятным кодексом чести и вечерними песнями под гитару, окончательно умерла. На смену ей пришёл жестокий, циничный криминал новой волны. И защитить Василия старыми связями теперь было некому. Нужно было думать своей головой.

– Ладно, – выдохнул я, собираясь с мыслями. – Хлыщ пугает, это понятно. Но ты‑то чего раскис? На ЗИП они полезут вряд ли, там военизированная охрана. С КИППа я тебя встречу, Ивана подтянем. Хрен они нас голыми руками возьмут.

Василий поднял на меня глаза, и в них блеснули слезы – злые, бессильные.

– Если бы они только у проходной меня караулили, Хадыжа… Я их послал. Думал, отвяжутся. А вчера вечером… вчера мать приехала.

– Приезжала сюда? К нам? – не понял я.

– Нет, караулила у вечернего отделения, – Василий сжал кулаки. – Вся бледная, руки трясутся, плачет… Оказывается, к ней на Дубинке прямо в дом заявились. Хлыщ и ещё один, с фиксой. Сели за стол, нож в стол воткнули и сказали: «Если Васька через три дня график смен не принесет, мы тебе, Машка, сначала хату спалим вместе с тобой, а потом сынка твоего в Кубани выловят. Без ушей и без языка».

Голос Василия дрожал.

– Валь, мать на колени передо мной прямо на улице падала! Говорит: «Васенька, сынок, ну сделай ты, что они просят! Ну укради ты то, что они просят! Тебе ничего не будет, ты же на хорошем счету! А нас убьют, Васенька, убьют!» Она ведь дура необразованная, не понимает, что засоляную и азотную кислоты меня не по головке погладят, а к стенке поставят! Ей Хлыщ наплел, что это «просто дельце». И что мне делать, Валя? В Первый отдел на ЗИПе идти? Так меня же с завода и попрут за такую биографию.

Я поднялся со стула, прошелся по комнате и остановился у окна, раздумывая. При таком раскладе охранять Васю по вечерам, дежурить у КИППа бесполезно. Нас просто перережут в тёмном переулке. Идти в милицию? Так они же Ваську затаскают по допросам, а тетю Машу никто защищать не станет. Здесь нужно другое решение.

– Так, Вася. Слушай меня внимательно, – я повернулся к другу. – Завтра на занятия в КИПП я не пойду. Плевать, что только из Грозного вернулся, декану после поясню. Сам схожу к Максиму Сергеевичу.

Василий удивлённо вскинул голову:

– К директору техникума? Валь, ты с дуба рухнулся? Он‑то каким боком?

– Максим Сергеевич мужик умный, и главное честный. Ты не в курсе, но отцу Радченко он серьёзно помог. К тому же, за своих выпускников перед министерством отвечает. ЗИП – это не швейная фабрика, Вася. Там оборонка. Это не мелкая кража, а гораздо более серьёзное дело. Максим Сергеевич найдёт, к кому обратиться. И поверь мне, заниматься Хлыщом будет не районный угрозыск. Ими займутся те, кто сидит в Комитете на улице Сталина.

Василий сглотнул, при упоминании КГБ его лицо побледнело.

– Ты думаешь… они помогут?

– Комитету нужен будет Крюк со всей его бандой амнистированных, – заверил я, вспоминая, как жестко советская власть умела зачищать криминал, если тот лез на стратегические объекты. – А Хлыщ сам им в руки идёт. Ложись спать, Вася. Поверь, мы справимся.

Безусловно в институте мне за прогулы достанется, но сейчас на кону стояло кое‑что поважнее лекций. Сам Василий уйти с завода не мог. В пятьдесят пятом с трудовой дисциплиной шутки были плохи – за один только прогул на оборонном ЗИПе можно было запросто уехать по суду на исправительные работы. Поэтому друга я с самого утра силой вытолкнул на завод: «Иди и работай как ни в чем не бывало. Главное – не подавай виду. А я всё решу». Сам же я поспешил в родной техникум.

Уверен Максим Сергеевич меня не ждал. Он привычно сидел за своим столом, обложенный ведомостями, и что‑то сердито черкал карандашом.

– Максим Сергеевич, разрешите? – заглянул я в кабинет.

Директор поднял голову и на его лице отобразилась целая гамма чувств – от искренней отцовской радости до подозрения. Он отложил карандаш, откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.

– Жериков… – протянул Максим Сергеевич, качая головой. – Я‑то грешным делом думал: ну всё, выпустил орлов, поживу спокойно, без твоих рацпредложений и внеплановых ЧП. Ан нет. Не выходит у меня отдохнуть от Жерикова. Ну, выкладывай, с чем пришёл? С хорошим бы не пожаловал.

– Так и есть, – согласился я. – И действительно ЧП, не у меня, а у Татаринова. Дело серьёзное.

Через пять минут от благодушного настроения директора не осталось и следа. Пока я излагал историю: про Дубинку, амнистированных уголовников, визит Хлыща к Васькиной матери и требования выкрасть дефицитные кислоты с ЗИПа, Максим Сергеевич превратился в каменное изваяние.

– Соляную и азотную кислоты значит, требуют? И график дежурств? – повторил директор, когда я закончил. – Докатились. Лагерная шваль уже на оборонные заводы лапы тянет! Указ об амнистии им, видите ли, крылья расправил… Решили левое золото плавить.

Взгляд у Максима Сергеевича стал жёсткий.

– То, что Ваську на работу отправил – это ты верно сообразил, Жериков. Теперь слушай меня и мотай на ус. Задумка у вас какая была? В Первый отдел на ЗИПе побежать покаяться?

Я замялся, признавая, что Васька именно об этом и думал.

– Вот и дураки! Даже не думай его туда пускать, Валя. Он в заводской лаборатории без году неделя, оформлен по третьей форме допуска. Придёт сам, начнёшь плести про Дубинку, про амнистированных, про платину и кислоты… Да его режимники из Первого отдела там же скрутят и под конвой поставят до выяснения обстоятельств! Для них он – парень с рабочей окраины с сомнительным прошлым, у которого «внезапно» проснулась совесть. Никто его честности проверять не станет, у них план по вредителям и расхитителям соцсобственности. Никакой хорошей характеристики ему там сейчас не дадут, только дело сошьют за умысел.

Директор подошёл к столу, но вместо тяжёлой трубки городского телефона потянулся к неприметному аппарату внутренней связи.

– Вот что, Жериков, – негромко сказал Максим Сергеевич, удерживая палец на рычаге. – У нас в техникуме свой Первый отдел имеется, ты про него знаешь. Завтра утром Татаринову на ЗИП идти не нужно. Сейчас я выпишу ему официальное предписание «для уточнения документов по распределению», вроде как в техникум его вызвали. Приедет сюда, зайдет к нашему режимнику, Ивану Николаевичу. А отсюда его уже официально, по повестке, вызовут в Управление Комитета на Сталина. Без шума, как законопослушного комсомольца. Так для ЗИПа он останется чист, да и на Дубинке никто ничего не заподозрит. Все, дуй отсюда.

Вечером, когда Василий наконец вернулся со смены на ЗИПе, мы заперлись в его комнате. Парень был сам не свой. Когда я пересказал ему план Максима Сергеевича и упомянул повестку на улицу Сталина, Васька и вовсе побелел, вцепившись пальцами в край стола.

– В Комитет? – переспросил он, и в его голосе прорезался первобытный страх советского человека перед этим ведомством. – Меня же там в оборот возьмут! Начнут копать… Да они из меня признание в шпионаже выбьют!

– Заткнись ты, паникер, – осадил я его. – Хватит дрожать. Время бериевских троек прошло, сейчас пятьдесят пятый год. Попугают, конечно, для порядка – работа у них такая, нервы проверять. Придётся перетерпеть. Но Максим Сергеевич за тебя поручился перед своим человеком, так что бить никто не будет. Наоборот, ты им нужен живым и на свободе.

Я присел напротив него и продолжил:

– Слушай меня внимательно. В Комитете ты не должен просто мямлить и оправдываться. Ты должен сразу, с порога, предложить им дело. Скажи, что готов сделать обманку. Ты же химик! Твоя задача – предложить поймать Хлыща с поличным, когда он придёт к тебе на переговоры.

Василий сглотнул, обдумывая мои слова, но в глазах все равно плескалась тревога.

– Валь… А если на Дубинке пронюхают? Там же урки тертые. Хлыщ – не дурак, он может проверить, не хожу ли я хвостом. Если они заметят, что вокруг меня менты или чекисты трутся, они матери сразу перо под ребро засадят, даже разбираться не станут!

– Органы тоже не дураки, – возразил я, хотя сам прекрасно понимал, что риск огромен. – Никто за тобой толпу оперов водить не будет. Скорее всего, Комитет установит негласное наблюдение. Тихое. Твоя задача – вести себя как обычно. Бояться, сомневаться, торговаться с Хлыщом, когда встретишь его. Ты должен показать ему, что безумно боишься за мать. Это для них естественно. Если ты вдруг резко согласишься и принесешь нужное с улыбкой – Хлыщ сразу поймет, что это засада. А вот если поторгуешься, поплачешься в жилетку, выбьешь из него гарантии для тети Маши – он заглотит наживку.

– Господи, Валя… Был же нормальный техникум, распределение, ЗИП, институт вечерний… – простонал Татаринов.

– Завтра утром едешь в техникум к режимнику. – Прервал я его. – И помни: ты комсомолец, ты честный технолог, и правда на нашей стороне. Понял?

Васька покладисто кивнул. Весь день я был как на иголках, на вопросы Ивана отвечал, что мне нужно отчет о командировке готовить, в институт успею.

Василий вернулся только к вечеру. Когда он перешагнул порог комнаты, у меня отлегло от сердца – живой, пальцы целы. Но выглядел друг так, будто его три дня возили в кузове грузовика по разбитой грунтовке. Лицо серое, глаза шальные, а на воротнике рубашки – пятно от пота. Он молча прошёл к кровати, рухнул на неё прямо в пыльных ботинках и уставился в потолок.

– Ну? Живой? – я закрыл дверь и сел рядом. – На дыбу не сажали?

– Не паясничай, Хадыжа… – отозвался он, даже не повернув головы. – Меня там четыре часа мурыжили. Сначала этот, из техникума, Иван Николаевич, часа два бумаги писал, потом приехал хмурый такой капитан в штатском, посадил в «Победу» и повез на Сталина. В кабинет на третьем этаже…

– Что спрашивали? – прервал я его стенания.

– Всё! – Василий резко сел, и я увидел, как у него дрожат колени. – Про Дубинку, про Седого… Капитан этот, Морозов его фамилия, наизусть знает, кто у нас в районе дышал, а кто кашлял. Я ему про материн шантаж рассказал, про Хлыща, про кислоты и график дежурств… Он слушал, курил, в блокнот писал. А под конец говорит: «В обиду вас не дадим, Татаринов. Но и упускать Крюка из‑за твоих мокрых штанов я не намерен».

Василий перевел дух:

– Они и твою фамилию знают, Валь. Морозов прямо сказал, что ты у них на хорошем счету после какого‑то дела в пятьдесят третьем. И знаешь, что он велел передать?

– Ну, не томи.

– Он сказал, что я – паникер, и если Хлыщ на встрече увидит мои трясущиеся руки, то сразу всё поймет. Поэтому контролировать меня будешь ты. Морозов завтра ждет тебя в парке за драмтеатром в двенадцать дня.

Слова Васьки озадачили. Грехов у меня, как блох на бродячей собаке, и не дай бог чекистам узнать хотя бы о половине из них. Скорее всего, они просто подняли старые архивы и нашли в документах Самарина упоминание обо мне – из тех времен, когда заведующая аптекой покончила жизнь самоубийством. В дни похорон Сталина органам было явно не до мелкого комсомольца, а позже самого Самарина пустили под расстрел, подчищая бериевские хвосты. Видимо, папка осталась лежать на полке, и теперь капитан Морозов решил разыграть эту карту, чтобы показать, как много он знает.

Что ж, пусть думает, что держит меня на крючке. Сейчас меня волновала защита Васьки, потому на встречу я пошёл.

С Морозовым мы поговорили деловито, без лишних рассусоливаний. Вероятно через директора техникума он узнал, что за Ваську я встану горой, вот и пользовался этим. Составили план действий и разошлись.

Местом встречи в воскресенье Хлыщ назначил знакомый мне пустырь, где в пятьдесят втором я с Седым и Дедом Михеем пил мутный самогон.

Морозов из Комитета заранее наружку на Дубинку посылать не стал – чужаков местная шпана срисовала бы за три минуты. Вся надежда была на меня. Моя роль «живого хвоста» заключалась в том, чтобы просто быть рядом. Якобы трусливый Васька притащил на стрелку своего верного друга‑студента ради моральной поддержки – эта картина укладывалась в психологию уркаганов безупречно. Хлыщ должен был увидеть именно то, что ожидал: испуганного пацана и его кореша, принесших добычу.

Осенние сумерки сгущались быстро, наползая со стороны Кубани холодным туманом. Васька, тащивший сумку с бутылями, то и дело спотыкался.

– Басурман, уйми дрожь, – не разжимая губ, негромко процедил я, глядя прямо перед собой.

– Не могу, Хадыжа… – так же тихо, сквозь зубы отозвался он. – Горло пересохло. Вдруг соврали в Комитете и мать уже порезали?

Чекисты обещали тайно вывезти тетю Машу с работы утром, под видом срочной путевки в ведомственный санаторий Горячего Ключа. Но проверить это мы не могли. Оставалось только верить Морозову на слово и играть до конца.

Наконец мы вышли к пустырю. Из темноты, со стороны полуразрушенной стены, вышли три фигуры. Васька шепнул, что Хлыщ тот, кто шёл впереди. Одет он был с претензией на воровской шик – длинное драповое пальто и лихо заломленная кепка. Двое парней за его спиной держали руки в карманах широких брюк, и у меня не было иллюзий по поводу того, что именно они там сжимают.

– Опачки, – Хлыщ остановился в пяти шагах от нас, смачно сплюнув под ноги. – Глядите‑ка, Васятка‑учёный пришёл. Да не один. Всё комсомолишь, сучонок?

– Привет, Хлыщ. Свои комсомольские дела я на заводе оставил. Сначала скажи: маму вы не тронули?

Хлыщ неприятно, по‑змеиному осклабился, обнажая золотой зуб.

– Машка дома сидит, чай пьет, сыночка ждет. Если ты Васятка не сглупил и принес то, что Крюк просил, пальцем её никто не тронет. А вот если порожняк пригнали… – он сделал шаг к нам, и его спутники синхронно подались вперед. – То из Кубани вас двоих по весне выловят. Ну? Показывай товар, тех‑х‑хнолог…

Хлыщ вырвал сумку из Васькиных пальцев. Вынул одну из бутылок и что‑то там попытался рассмотреть. Ну не идиот?

– Молодец, Васятка, можешь же, когда маму любишь, – Хлыщ аккуратно засунул бутыль обратно. – Свободны. Валите до хаты. Крюк проверит, если всё чики‑пуки – живите спокойно. А если…

Договорить он не успел. За их спинами выросли крепкие фигуры. Всё произошло так быстро и бесшумно, что я успел только моргнуть.

Один из подручных Хлыща дернулся было назад, суя руку в карман брюк, но короткий, профессиональный удар под дых мгновенно согнул его пополам. Второй уркаган даже пикнуть не успел – его технично уложили лицом в грязь, заламывая руки за спину. Самого Хлыща двое оперативников прижали к полуразрушенной кирпичной стене так, что его щека вжалась в старую кладку, а кепка отлетела в сторону.

– Стоять, Комитет госбезопасности! Не рыпаться! – «представился» капитан Морозов, неспешно подходивший к нам.

Хлыщ, тяжело дыша и пытаясь повернуться, бешено зыркнул на Ваську, а потом на меня:

– Суки… Ментовские подстилки… Сдали пацанов… Крюк вас из‑под земли достанет!

– Крюка твоего прямо сейчас на квартире на Верхней Дубинке берут, – спокойно, осадил его Морозов. – Так что не шуми, Хлыщ. Отработал ты свое на Кубани. Уводите.

Бандитов так же быстро и без лишней суеты уволокли в сторону дороги, где в темноте заурчали моторы спрятанных автомобилей. Минута – и на пустыре снова воцарилась тишина. Морозов подошел к нам. Достал из кармана пачку «Казбека», закурил.

– Ну что, студенты, – капитан выпустил струю дыма в туман. – Комсомол может спать спокойно. Ваша задача выполнена. Мать твоя, Татаринов, сейчас в санатории, завтра утром ей сообщат, что всё в порядке. На ЗИП характеристику тебе Максим Сергеевич подтвердит, работай честно. И язык за зубами держите оба. Про этот вечер забыли. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ капитан, – ответил я за двоих.

Морозов кивнул и последовал за своей группой.

Я повернулся к Ваське. Друг сидел прямо на каком‑то бревне, обхватив голову руками. Его плечи больше не дрожали – он просто глубоко, с хрипом дышал, приходя в себя.

– Ну всё, Вася, – я похлопал его по спине. – Пошли домой. Завтра у тебя работа, а мне, слава богу, пора возвращаться в институт.

Медленно мы побрели прочь от пустыря.

* * *

*Концентрированные азотная и соляная кислоты в СССР были товарами строжайшего учета. Их нельзя было купить в хозяйственном магазине. Они поставлялись только на промышленные предприятия и в лаборатории по специальным фондам и накладным. В те годы на чёрном рынке ходило много «грязного» или ломаного золота (зубные коронки, награды, обломки дореволюционных украшений, технический лом). Бандитам нужно было превращать этот разношерстный хлам в чистое золото. Без «царской водки» (смеси азотной и соляной кислот) это сделать невозможно.

Глава 21

С учётом всех перипетий и похождений, плюс ещё воскресенье, получилось, что после моего возвращения из Грозного прошло пять дней. Иван недоумевал, но вопросы задавать перестал. Отговаривался я тем, что пишу отчет. Не очень‑то он мне верил, наблюдая как мы с Васькой пропадаем где‑то.

Наконец в понедельник я отправился на занятие. В КИПП мы с Иваном пришли как положено, к первой паре. Возле большой лекционной аудитории было не протолкнуться. Студенты, не так давно вернувшиеся из колхоза, были загорелые, обветренные.

Когда я подошел к дверям, разговоры вокруг на секунду притихли. На меня уставились десятки любопытных глаз.

– Это ещё кто такой? – негромко зашептались вокруг. – Из параллельного потока?

– Валентин Жериков, – поспешил меня представить Медведь.

– Жериков? – удивился кто‑то из парней. – Полтора месяца где‑то околачивался, пока мы норму в колхозе делали. Блатная душа.

Иван, стоявший рядом со мной, только зыркнул на шептунов, и те сразу прикусили языки – авторитет у старосты Медведя, похоже, был железный.

Слушать про «блатную душу» было смешно. Знали бы они, в каких «колхозах» я пахал, но делиться подробностями с первокурсниками, разумеется, не собирался.

Мы с Иваном вместе вошли в аудиторию. Медведь уверенно потянул меня за собой на третий ряд – золотая середина, откуда и доску видно, и преподавателю глаза не мозолишь.

Лекцию вёл доцент Ковалёв. Он, явно привычно спросил у старосты о присутствующих и получил в ответ, что таковых нет.

– Неужели? – язвительно произнес доцент, поднял глаза на аудиторию и сразу нашёл меня. – Ба, какие люди! На исходе октября к нам соизволил явиться товарищ Жериков. Скажите, пожалуйста, какие такие неотложные дела вас задержали?

С задних рядов донесся ехидный смешок. Комсорг Сидоркина, сидевшая чуть поодаль, демонстративно открыла свой блокнот и что‑то туда размашисто записала, неодобрительно качая головой.

Я спокойно поднялся со скамьи.

– Был в служебной командировке по заданию Минхимпрома, товарищ доцент. На Грозненском химическом заводе.

Ковалёв удивленно приподнял брови. По аудитории снова пронесся шепоток, но на этот раз уже не издевательский, а ошарашенный. Доцент недоверчиво прищурился. Кстати, меня это тоже удивило. Отчего декан не довёл до сведения преподавателей причину моего отсутствия?

– В командировке? От министерства? На первом курсе⁈ – закидал меня вопросами доцент. – Жериков, вы думаете, что вам можно сочинять тут сказки? Ну‑ка, предъявите ваши оправдательные документы!

Десятки глаз впились в мою спину в ожидании, когда «блатного» первокурсника поставят на место. Запустив руку во внутренний карман пиджака, я достал бланк с официальным гербом Министерства химическойпромышленности СССР и прикреплённое к нему командировочное удостоверение с печатями Грозненского химзавода.

Спокойно спустившись по ступеням амфитеатра, я положил документы прямо на кафедру перед Ковалёвым.

Доцент поправил очки и взял верхний лист. Он пробежал глазами строки один раз, затем второй. Циничное и покровительственное выражение его лица медленно испарилось, уступив место полнейшему недоумению.

За моей спиной повисла тишина, студенты вытянули шеи, пытаясь рассмотреть, что я там такого показал доценту.

– Что ж, товарищ Жериков… – Ковалёв кашлянул в кулак. – Документы действительно… в полном порядке. Что ж, садитесь.

Медведь незаметно ткнул меня локтем в бок, расплывшись в довольной ухмылке, а Сидоркина продолжала буравить мою спину.

Ковалёв же вернулся к теме лекции.

– Раз уж государственные дела товарища Жерикова улажены, вернемся к науке, товарищи, – объявил он. – Итак, мы начинаем изучение процессов органического синтеза.

Безусловно, недоверие со стороны студентов никуда не делось. Но мне на это было наплевать. Сразу после пары я поспешил в деканат, чтобы отдать документы и пояснить, что дни после возвращения был занят по линии Первого отдела. Пётр Иванович Кудинов услышав об этом, решил, что это касается завода в Грозном, и более спрашивать ничего не стал. Как выяснилось, он вообще не был в курсе того, что я вернулся. Ранее он получил телеграмму и на этом успокоился. Зато на следующую лекцию он решил заглянуть на наш курс.

Вся аудитория замерла. Комсорг Сидоркина даже подалась вперед, вероятно ожидая, что декан даст более развёрнутую характеристику этому непонятному Жерикову.

Кудинов долго рассусоливать не стал, поздоровавшись он развернул документ и зачитал:

– «Приказ по Министерству высшего образования СССР и Министерству химической промышленности СССР. В связи с производственной необходимостью и привлечением к работам по освоению целинных и залежных земель, зачислить студента первого курса Краснодарского института пищевой промышленности Жерикова Валентина Георгиевича на специальный индивидуальный график обучения с двадцать пятого августа тысяча девятьсот пятьдесят пятого года. Считать указанный период служебной командировкой на Грозненский химический завод с сохранением всех студенческих прав. Подписи: Министр высшего образования СССР Елютин, Министр химической промышленности СССР Тихомиров» .

Кто‑то на задних рядах даже присвистнул. Сам министр Елютин! Да ещё и вместе с министром химпрома! Такой двойной приказ на обычного первокурсника в истории КИПП, наверное, зачитывали впервые.

Преподавательница по высшей математике растерянно моргнула.

– Ну ты даешь, химик… – прошептал Медведь, и его глаза азартно блеснули. – Две подписи министров! А мне чего заливал? Да за такую бумагу Сидоркина теперь сама за тобой бегать будет, чтобы ты ей в комсомольский отчет Грозненский завод вписал!

Сама комсорг в этот момент выглядела так, словно её только что заставили съесть лимон. Она поспешно стала что‑то вычеркивать из своего блокнота.

– Товарищ Жериков, – Кудинов строго посмотрел на меня поверх очков, складывая приказ обратно в папку. – Бумаги бумагами, Грозненский завод прислал на ваше имя благодарственное письмо за подписью директора, где отмечен ваш… гм, новаторский подход к лесомелиорации. Однако здесь вам не завод. До конца семестра осталось два месяца. Спрашивать с вас будут по всей строгости. Так что догоняйте поток. Желаю успехов.

Декан вышел из аудитории и лекция продолжилась, но я кожей чувствовал, как изменилась атмосфера вокруг. Теперь однокурсники смотрели на меня не как на блатного выскочку, а с уважением. Правда на перерывах ко мне подходить никто не спешил. Для них я оставался чужаком. Это Иван за время работы в колхозе успел обзавестись приятелями, а мне все эти дружеские отношения придётся ещё только налаживать.

Кстати, то, что я не попал в комсорги, наверное, даже хорошо. Отлично помню, сколько свободного времени занимала у меня вся эта работа. То бюро, то собрания, то кого‑то нужно повоспитывать, то самому люлей получить за недостаточную активность. Нет уж. Пусть без меня, а я займусь учёбой.

Накануне ноябрьских праздников институт привычно гудел. Коридоры КИПП украшали кумачовыми транспарантами, в актовом зале репетировал хор. Сидоркина всем по несколько раз повторила, что пропуск демонстрации недопустим. Попутно она возмущалась тому, что стенгазету от нашего курса вывесили слишком поздно. Статьи не такие, как должны быть, рисунки тоже не того профиля, и так далее. Далее я вяло следил за распределением того, кому и какой транспарант нести на демонстрации и принимал это с покорностью.

И тут в аудиторию вошёл какой‑то старшекурсник с сообщением, что меня ждут на первом этаже.

– Жериков, к почтовому ящику, декан лично вызывает. Там из Москвы пакет спецсвязью пришёл.

Когда я спустился в вестибюль, у стола дежурного стоял Пётр Иванович и сияющая секретарь. В руках у декана были два больших плотных конверта со штампами Комитета по делам изобретений и открытий при Совете Министров СССР.

– Ну что, Валентин Георгиевич, догнали вас ваши подвиги, – декан торжественно протянул мне пакеты. – Поздравляю. Разом два. Бюрократия у нас, конечно, неповоротливая, но когда Госплан наступает на пятки, они умеют бегать.

Я вскрыл конверты. Внутри лежали две корочки с гербом СССР.

«Авторское свидетельство № 48921 на изобретение: Способ получения полимерного гидрогеля»  и «Авторское свидетельство № 48922: Способ селективно‑наполненной модификации полимеров для лесомелиорации» .

Вместе с ними из конверта выпал чек Госбанка СССР на получение поощрительного авторского вознаграждения за внедрение изобретения в производство. Сумма по тем временам была фантастической для первокурсника – три тысячи двести рублей.

– Ого… – подошедший Медведь заглянул мне через плечо и присвистнул. – Валька, да ты теперь у нас кулак! Это ж три мотоцикла «Иж» купить можно!

– Заслужил, он, заслужил, – строго осадил декан Ивана, но глаза его улыбались.

Радость омрачилась на следующий же день, прямо перед комсомольским собранием потока. Я тихо мирно сидел в аудитории, когда ко мне решительным шагом подошла комсорг курса – Анна Сидоркина. В руках она сжимала ведомость по уплате членских взносов. На лице девушки застыла ухмылочка.

– Товарищ Жериков, – официально начала она. – Ты за работу на Грозненском химзаводе взносы по выписке заплатил, тут вопросов нет. Но мне из профкома передали, что ты вчера получил крупную сумму. Три тысячи двести рублей авторского гонорара за свои свидетельства.

Медведь, сидевший рядом, тут же насупился:

– Сидоркина, ты чего к парню привязалась?

– Михайлов, не вмешивайся! – отрезала Сидоркина. – Согласно Уставу ВЛКСМ, каждый комсомолец обязан платить членские взносы со всех видов своего заработка, включая любые премии, гонорары и материальные поощрения. Свыше трех тысяч рублей у нас шкала взносов – три процента! Так что, Жериков, вынь да положь в комсомольскую кассу девяносто шесть рублей. Прямо сейчас, перед праздниками, мне ведомость в райком сдавать!

Платить деньги Сидоркиной я не собирался, потому что знал советские юридические тонкости.

– Не положу, Аня, – спокойно ответил я. – Согласно действующему законодательству СССР, авторские вознаграждения за изобретения и рационализаторские предложения в пределах до десяти тысяч рублей вообще освобождаются от подоходного налога. А согласно Инструкции ЦК ВЛКСМ «О членских взносах», суммы, не облагаемые государственным налогом и не являющиеся регулярной заработной платой, в базу для начисления комсомольских взносов не включаются. Это разовое государственное поощрение за научно‑технический прогресс, Сидоркина. Понимаешь?