Текст книги "Линия иной судьбы. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 50 страниц)

Глава 6

Совхоз – это государственное предприятие. Рабочие здесь получали живые хоть и небольшие деньги, фиксированную зарплату, а не трудодни. На Тамани в 1953 году полным ходом шло укрупнение хозяйств. «Красный Таманец» снабжался новыми тракторами, там строились капитальные хранилища вина, а директор совхоза имел прямой выход на министерство в Москве. Для нас это выражалось в том, что в совхозе бесперебойно работала баня, вовремя привозили хлеб, а лагерь патрулировался ведомственной охраной.

Питание было простым, сытным, но однообразным. Основу составляли каши, заправленные комбижиром или старым свиным салом. На обед давали борщ без мяса, но с обилием местной кубанской капусты и фасоли. Рыба (дешёвая солёная хамса или тюлька из лиманов) была практически каждый день на ужин.

Взятые из дома продукты немного спасали от такого гастрономического уныния.

А ещё станичники охотно продавали молодое вино. Для меня это стало настоящей головной болью. В 1953 году за «бытовое разложение» и пьянку комсомольца могли исключить из техникума. Запретить и остановить покупку вина я не мог. Да ни у кого бы не получилось. Кто захочет, тот найдёт путь, как покинуть лагерь и смотаться в станицу. К тому же, по сравнению с предыдущим годом, пацаны вроде как уже «большие».

Пришлось мне со всеми заключить негласный договор:

«Пьёте только в лагере, после работы, и так, чтобы преподаватели и ВОХР не видели. Переберёте, поймаю с перегаром на поле – лично сдам директору на отчисление. И не дай бог кто‑то устроит драку с местными станичниками».

Пару раз звеньевая замечала запах, но я тут вставал грудью за своих:

– Это не перегар! Это от корзин несёт, в них же сок впитывается и даёт такой запах со временем.

В целом продержались совхозную практику без залётов. Наконец весь виноград нами был собран, и в середине октября мы вернулись в Краснодар.

Баба Лиза сразу ввела меня в курс дела, рассказав, насколько за эти полтора месяца изменился город.

Милиция окончательно перестала миндальничать. Уличную шпану начали паковать без лишних разговоров. «Раздевать» прохожих средь бела дня в центре города прекратили. Грабежи сместились на глухие окраины и железнодорожные насыпи. Но Паша с женой всё равно в этом году в отпуск не приедут.

По улице Сталина пустили троллейбусы. Ещё из приятных новостей было то, что после сентябрьского Пленума ЦК налоги с колхозников срезали, старые долги простили.

Сенной и Кооперативный рынки Краснодара в середине октября буквально ломились от еды. Прилавки тонули в горах дешёвого кубанского сала, подешевевшего мяса, огромных арбузов, поздних яблок и… того самого таманского винограда, который мы собирали. Цены на продукты заметно упали. Настроение у горожан было приподнятым: казалось, что после суровых сталинских лет жизнь наконец‑то становится сытой и лёгкой.

Среди народа ходила поговорка: «Пришёл Маленков – поели блинков».

В госучреждениях шла тихая, но жёсткая номенклатурная чистка. Портреты Берии исчезли окончательно. В кабинетах руководства висели на стенах портреты Маленкова, Хрущёва и Молотова.

Никита Хрущёв возглавил партийный аппарат 7 сентября 1953 года, когда на Пленуме ЦК его избрали Первым секретарём ЦК КПСС. Его путь к единовластию начался.

Мама рассказала, что в ЦК КПСС активно рассматривались жалобы родителей и учителей на введённое в 1943 году раздельное обучение мальчиков и девочек. Ещё в этом году резко выросло количество выпускников 10‑х классов, а число мест в институтах почти не увеличилось. Из‑за этого многие выпускники школ этого года впервые массово пошли не в вузы, а в техникумы с укороченным сроком обучения или на производство.

Не только число выпускников возросло. Город стремительно рос, население увеличивалось, а строительство новых школ не успевало за притоком людей. Из‑за дефицита учебных мест многие школы Краснодара этой осенью работали в две, а некоторые даже в три смены. Из‑за третьей смены старшеклассники порой возвращались домой в полной темноте. В этом плане маминой школе повезло, у них было всего две смены.

Для нас, учащихся техникума, ничего принципиально не изменилось. Второй курс техникума соответствовал девятому классу средней школы. Я снова должен был учить Историю СССР, Конституцию СССР.

Весь предыдущий год мы усиленно зубрили «Качественный анализ», выясняя, что именно налито и насыпано в пробирки. Теперь же начался «Количественный анализ» – кропотливое определение того, сколько именно этого вещества там находится. С его приходом лаборатория аналитиков превратилась в настоящий филиал ада. Из‑за непрерывно кочегаривших муфельных печей стояла невыносимая жара. Взвешивать остывшие пробы мы ходили в специальную’весовую комнату'. Там, за закрытыми дверями, в относительной прохладе стояли огромные, капризные и невероятно чувствительные аналитические весы, на которые нельзя было даже дышать.

Проводили мы и объёмный (титриметрический) анализ. Это именно то, что обычно показывают в кино про химиков, когда в колбу наливается исследуемый раствор, капают индикатор, а после по каплям добавляют рабочий раствор.

Магия происходила в одну секунду. Вот только что раствор в колбе был прозрачным, но от одной‑единственной, финальной капли он мгновенно окрашивался в ярко‑малиновый или густо‑синий цвет. Это называлось «точкой эквивалентности». Ошибся на каплю – анализ испорчен, выливай и начинай сначала.

На моих глазах зарождалась и инструментальная (физико‑химическая) аналитика. Электронных приборов почти не было в СССР, но на второй курс «Аналитической химии» включили совершенно новую экспериментальную тему, которая казалась многим фантастикой. Вместо того чтобы определять концентрацию вещества на глаз или весами, нам в техникум привезли первые советские фотоэлектроколориметры. Прибор определял концентрацию раствора по тому, как сквозь него проходит луч света.

Лично я щенячьего восторга по поводу этого прибора и самого анализа не испытал. Просто порадовался, что обеспечение техникума действительно стало неплохим. Попутно размышлял, чем бы порадовать преподавателей в этом году, чтобы они не забыли меня как талантливого и перспективного учащегося.

В принципе, сценарий должен быть прежним. На лабораторной дадут задание, а я его выполню другим методом, и все вокруг скажут своё громкое «Ах!». Оставалось придумать это самое новшество.

Просмотрев внимательно методичку по лабораторным работам до конца курса, я так и не нашёл ничего подходящего. Точнее, моих прошлых знаний не хватало для выявления того, что могло стать прогрессорством. Раз нет знаний из прошлого, то стоило набраться из того, что могло дать мне это время, и я обосновался в библиотеке, перелопачивая имеющиеся материалы.

Спасибо моей собственной репутации и распоряжению Максима Сергеевича, в этих поисках сотрудница библиотеки меня никак не ограничивала. Мол, шуршит себе учащийся по полкам – и пусть его. Книги за пределы библиотеки я не выносил, к библиотекарше с вопросами не лез и не отвлекал. Не спрашивал я по той причине, что сам не знал, какого рода материал ищу.

И докопался я таким образом до академической монографии Льва Александровича Чугаева за тысяча девятьсот девятнадцатый год. Собственно, меня именно дата издания и привлекла. Раньше попадались книги более свежих изданий. Выбирая направление для своего вида деятельности, я не зря остановился на химии. Это была одна из немногих научных отраслей, которую практически не затронули политические и идеологические преобразования.

В отличие от генетики, объявленной «продажной девкой империализма», или кибернетики, которую клеймили как «буржуазную лженауку», химия стояла на прочном фундаменте материализма. Атом водорода оставался атомом водорода как при царе, так и при советской власти. Попытки устроить идеологические чистки в химии, конечно, предпринимались, однако стране, восстанавливающейся после страшной войны, до зарезу нужны были новые марки сталей, удобрения и синтетический каучук, а не марксистско‑ленинская теория в пробирках. Прагматизм победил идеологию.

Держа в руках эту монографию Чугаева 1919 года, изданную в разгар Гражданской войны, среди голода и разрухи, я испытывал невольное уважение к человеку, занимавшемуся своим делом несмотря ни на что. Скорее ради интереса начал её читать, не рассчитывая найти что‑то полезное для себя. К тому же диметилглиоксим, он же знаменитый реактив Чугаева, гордость отечественной науки, мы проходили на первом курсе. Он даёт красивый, ярко‑розовый осадок с никелем.

Однако в своей монографии Чугаев описывал и другую реакцию. При определённых условиях – в аммиачной среде и в присутствии сильного восстановителя – этот же реактив реагировал на двухвалентное железо, окрашивая раствор в интенсивный, глубокий красно‑пурпурный цвет.

– Тэ‑э‑экс – тэ‑э‑экс, – задумчиво пробормотал я. – Кажется, нашёл.

В голове словно фрагменты пазла стали складываться разрозненные картинки. Вот Васька вытаскивает из нычки чекушку, заполненную мутной, тёмно‑рубиновой жидкостью – вино от станичников Старотитаровской, которое он привёз в Краснодар. Вот тема одной из ближайших лабораторных работ, а вот описание Чугаевым реакции, которую мы не изучали по учебнику в прошлом году.

В виноделии пятидесятых годов была страшная беда – «железный касс». Если вино соприкасалось с железом на производстве, избыток металла мог превратить напиток в мутную, тёмную жижу. Сейчас я вам поясню, в чём там проблема.

Когда вино находится в закрытых бочках, железо присутствует преимущественно в растворимой двухвалентной форме, и вино кажется прозрачным. Но стоит перелить его, профильтровать или разлить в бутылки, как в него попадает кислород. Двухвалентное железо быстро окисляется до трёхвалентного.

В красных винах это железо вступает в реакцию с дубильными и красящими веществами, в белом вине реагирует с фосфатами. В результате получается либо мутный тёмный осадок, либо сизовато‑белая муть.

Попадало железо в вино в основном через оборудование и инвентарь. Не зря же мы собирали виноград исключительно в плетёные корзины. Но дальше он отправлялся в виноградодробилки и прессы. Когда виноградный сок соприкасается с металлическими деталями прессов, кислота разъедает металл, и ионы железа переходят в сок. Добавьте ещё старые трубы, по которым гнали вино, и металлические краны. Завод стремился выполнить план, не обращая внимания на изношенное оборудование, и вино из‑за этого регулярно выбраковывалось.

В 1953 году анализ на содержание железа делали долго и нудно, часами выпаривая пробы. Я же нашёл более короткий путь.

Наконец в начале ноября я дождался нужной мне лабораторной работы.

– Сегодня мы переходим к определению тяжёлых металлов в промышленных объектах, – чеканила Антонина Васильевна, прохаживаясь между рядами. – Конкретно – определяем железо в контрольных образцах. Нам прислали партию бракованного вина с местного завода. Задача стандартная: окисляем железо до трёхвалентного, осаждаем аммиаком в виде гидроксида, долго отмываем осадок от хлорид‑ионов, фильтруем, а затем прокаливаем в тиглях до постоянной массы и взвешиваем оксид. Время на выполнение – четыре часа. Ошибку в третьем знаке после запятой не прощу, сразу пойдёте на пересдачу.

Васька Татаринов, сидевший рядом со мной за лабораторным столом, тяжело вздохнул. Перспектива четыре часа безвылазно торчать у раскалённой муфельной печи, дожидаясь, пока прокалятся тигли, его явно не вдохновляла. Да и меня тоже. Зачем тратить полдня на эту суету, если, открыв монографию Чугаева, я нашёл изящный обходной путь? Диметилглиоксим давал с двухвалентным железом мгновенное кроваво‑красное окрашивание, и определить его концентрацию колориметрическим методом можно было за пятнадцать минут.

Уверенным шагом я направился к общему столу с реактивами. Мой взгляд быстро отыскал баночку с диметилглиоксимом. Налив в пробирку выданный образец, я бросил туда щепотку аскорбиновой кислоты в качестве восстановителя, капнул аммиака и, наконец, прилил спиртовой раствор реактива Чугаева.

Секунда – и мутное вино в пробирке вспыхнуло чистым пурпурным цветом.

– Жериков! Татаринов! Это что ещё за самодеятельность⁈ – над ухом громом раздался голос Антонины Васильевны. – Что за раствор? Почему не по методике⁈

Группа притихла.

– Антонина Васильевна, это экспресс‑анализ на железо реактивом Чугаева, – спокойно ответил я.

Преподавательница взяла у меня из рук пробирку, покрутила её, посмотрела на просвет.

– Какое железо, Жериков? Не морочь мне голову. Это диметилглиоксим, он даёт реакцию только на никель. Качественный анализ первого курса!

– Никак нет, Антонина Васильевна, – возразил я. – Если восстановить железо до двухвалентного и создать аммиачную среду, реактив Чугаева образует растворимый комплекс именно такого, пурпурного цвета. Я этот нюанс в академической монографии Льва Александровича за девятнадцатый год вычитал. По интенсивности окраски можно за пару минут определить концентрацию железа без всякого четырёхчасового прокаливания в муфеле.

Антонина Васильевна замерла с пробиркой в руке. Её глаза прищурились точь‑в‑точь как у Максима Сергеевича, когда я озадачивал его очередным своим вопросом.

– Чугаев… девятнадцатый год… – наконец пробормотала она, явно пытаясь выудить из памяти то, о чём я только что сказал. – В учебниках Тананаева этого метода нет!

– В учебниках нет, а в первоисточниках есть, – парировал я. – И практика показывает, что метод рабочий. Время экономит колоссально.

Химичка ещё раз посмотрела на пробирку, затем поставила её в мой штатив и как ни в чём не бывало обратилась к группе:

– Продолжаем работать. И ты, Жериков, в том числе. Твои теоретические выкладки оформим позже.

Антонина Васильевна свое слово сдержала. Всю следующую неделю я после занятий задерживался в лаборантской. Под её строгим присмотром исписал половину толстой общей тетради: чертил координационные формулы, выводил уравнения химического равновесия комплекса железа с диметилглиоксимом и подробно, пункт за пунктом, расписывал пошаговую методику экспресс‑анализа.

В пятницу тетрадь с надписью «Исследовательская работа учащегося группы АХ‑21 Жерикова В.», легла на стол директора техникума.

Ожидаемо в понедельник меня вызвал Максим Сергеевич. Содержимое синей тетради уже успели обсудить на методсовете техникума. Антонина Васильевна меня хвалила, но директор, полистав страницы с формулами, озабоченно почесал затылок. В итоге, сняв меня с занятий, он вручил тетрадь и отправил в Краснодарский институт пищевой промышленности.

– Зайдёшь на кафедру виноделия, найдёшь там доцента Валежникова. Скажешь, что от меня. Пусть его люди посмотрят твою писанину. Если дадут положительную рецензию – пустим твой метод в учебную программу, – резюмировал директор.

Похоже, Максим Сергеевич прекрасно понимал всю полезность экспресс‑метода, но самостоятельно внедрять что‑то новое в строгую министерскую программу не имел права. Вот и решил переложить груз окончательного решения на профильных учёных.

Поход в институт у меня сразу не задался. Нет, в само здание я прошёл без вопросов, но потом долго плутал по коридорам в поисках кафедры виноделия. Когда наконец нашёл – новая напасть: никто не мог внятно сказать, где нужный мне доцент. Какая‑то высокомерная девица‑аспирантка, едва взглянув на мою синюю тетрадку, снисходительно хмыкнула:

– Мальчик, у нас план по госбюджетной тематике, профессура в лабораториях занята. Оставь свою писанину на краю стола, может, в следующем месяце кто‑нибудь и посмотрит.

Уходить ни с чем я не собирался. Пришлось тупо караулить Валежникова у дверей его кабинета пока он вёл занятия. Время тянулось невыносимо долго. Я оголодал, чертовски хотел пить, да и в туалет бы не мешало отлучиться, но бросить пост не мог. Было бы глупо потратить столько сил и отступить в самый последний момент.

Наконец в коридоре появился мужчина, похожий по описанию на доцента Валежникова. Он двигался к двери, возле которой я подпирал стену последние несколько часов.

– Николай Александрович! – окликнул я его, шагнув наперерез. – Я от Максима Сергеевича из химико‑технологического техникума. Насчёт прямого колориметрического определения железа диметилглиоксимом в суслах.

Валежников резко затормозил. На его лице отразилось крайнее раздражение человека, которого самым бесцеремонным образом отрывают от важной работы.

– Молодой человек, этот реактив Чугаева идёт строго на определение никеля. Не путайте школьную программу с промышленной аналитикой. Мне некогда, – отрезал он, пролистав пару страниц тетради, поверхностно вникнув в тему моего вопроса.

Я мысленно смирился, решив, что в этот раз проявить себя не судьба. Ничего, найду другую тему. И даже протянул руку, чтобы забрать тетрадь, но доцент её не отдал. Он продолжал читать, буквально застыв на пороге открытой двери.

– Сам просчитывал? – не поднимая головы, спросил он. В его голосе больше не было прежнего высокомерия.

– Под руководством нашей преподавательницы, Антонины Васильевны, – поспешил ответить я.

– Зайди в кабинет, как там тебя… – доцент перевернул тетрадь обложкой вверх, – … Жериков. Заходи. Будем проверять твои расчёты на нашем ФЭКе.

Домой я возвращался с видом победителя. Первый шаг к поступлению в институт сразу после техникума сделан. Немного не та специальность, которую я бы предпочёл в идеале, но сейчас главное другое – обо мне пойдут слухи. Да что там слухи, начнётся настоящий скандал! Зародыш этого научного переполоха я уже воочию наблюдал в лице доцента Валежникова и его притихших аспирантов на кафедре виноделия.

Однако эффект разорвавшейся бомбы накрыл техникум далеко не сразу. Накатила предпраздничная суета. Седьмого и восьмого ноября страна шумно отгуляла тридцать шестую годовщину Октября – с демонстрациями и кумачовыми транспарантами, где портретов Сталина уже не было.

Я уже даже начал думать, что доцент Валежников забросил мою синюю тетрадь в дальний ящик стола или попросту забыл о наглом студенте.

Всё изменилось числа десятого ноября, в первый полноценный рабочий понедельник после праздников. Изменения я почувствовал, едва переступил порог техникума. Пока официальные бумаги блуждали по кабинетам КИППа, аспиранты Валежникова уже успели разболтать своим знакомым о парне, который умыл их шефа старой монографией.

Сначала на меня начали коситься старшекурсники у расписания. Потом, на первой паре по органической химии, лаборантка, выдавая реактивы, как бы невзначай спросила: «Жериков, а правда, что ты в институте профессоров на уши поставил?»

На большой перемене меня прямо в коридоре поймал наш староста.

– Валентин, тебя директор требует! Срочно.

Максим Сергеевич не рвал и не метал. Напротив, лицо сияло довольной улыбкой. Рядом сидела пунцовая от волнения Антонина Васильевна. На столе перед директором лежала моя синяя тетрадь, а поверх неё – официальный бланк со штампом «РЕЦЕНЗИЯ».

– А, явился, рационализатор, – обрадовался он мне. – Ну что, Жериков, поздравляю. Валежников два дня после праздников твой экспресс‑метод на институтских приборах гонял. Выдал заключение: погрешность минимальная, экономия времени колоссальная. Институт уже готовит докладную записку в Крайпищепром и Таманский винодельческий трест.

В его глазах горел чисто номенклатурный восторг:

– Но самое главное для нас – КИПП официально ходатайствует перед министерством о включении твоей методики в лабораторный практикум нашего техникума. Экспериментально! С формулировкой «в порядке освоения передового производственного опыта». Понимаешь, что это значит для нашего заведения, Жериков? Из министерства звонили, хвалили за подготовку кадров!

Антонина Васильевна согласно закивала

Глава 7

Помните, я говорил об аномально холодном марте 1953 года, как раз в дни траура по Сталину. Забудьте. Настоящая аномалия началась в Краснодаре с середины декабря*.

Вначале белому пушистому снегу привычно радовалась детвора. Потом его обилие стало напрягать. Дворники не успевали разгребать снег, начались проблемы с проездом трамваев и прочего городского транспорта. Снег продолжал сыпаться и сыпаться. При этом температура тоже «продолжала»… падать.

«По сведениям Центрального института прогнозов, завтра на юге Европейской территории СССР ожидается облачная погода, сильный снегопад, метель, ветер северо‑восточный, порывистый. Температура воздуха в Краснодаре ночью –21»  – сообщало радио.

Ветра в Краснодаре всегда доставляли неприятные ощущения, но вместе с такой низкой температурой это стало настоящей катастрофой. Самого снега, может, было не более полуметра, но когда началась метель, в центральной части города намело сугробы выше меня ростом. Кроме того, на Кубани всегда повышенная влажность воздуха. Всё вместе – холод, ветер и влажность – создавало убийственный коктейль.

Сырой воздух пробирал до самых костей, сколько бы слоёв одежды ты на себя ни напялил. А бешеный ветер, не встречая преград в степи, врывался на улицы Краснодара и превращал колючую снежную крупу в бесконечную шрапнель, бьющую прямо в лицо. Редкие прохожие передвигались короткими перебежками, кутаясь в тяжёлые дра́повые пальто и натягивая платки по самые глаза.

Город замер.

Трамвайные пути на Коммунаров занесло снегом почти выше человеческого роста. От мороза металл не выдерживал, рельсы кое‑где деформировались и лопались. Центральные улицы превратились в подобие окопных лабиринтов: чтобы люди могли хоть как‑то передвигаться, вдоль трамвайных путей на улице Сталина и Коммунаров вручную прорубали глубокие траншеи. Стены этих снежных коридоров местами возвышались над головой, закрывая обзор.

Новенькие троллейбусы МТБ‑82, которыми так гордились власти в ноябре, замерзли прямо в парках – смазка в механизмах загустела, а обледеневшие контактные провода рвались от ледяного ветра.

На работу люди шли колоннами, гуськом, прямо по проезжей части заснеженных улиц. Из‑за отсутствия транспорта добираться до места работы приходилось часа два и более.

За дровами и углём выстроились огромные очереди на Сенном рынке. Саманные мазанки промерзали до самого потолка, углы покрывались толстой коркой инея. Семьи спали одетыми под тремя ватными одеялами, сдвинув кровати в одну комнату, поближе к печке. Не привыкла Кубань к таким холодам.

В аудиториях техникума чернила замерзали прямо в чернильницах. На занятиях мы сидели в ушанках и рукавицах. Ни о каких лабораторных работах и речи не шло. Почему нам вообще продолжали заниматься, я не знаю. Школы, опасаясь обморожения детей, отменили уроки.

Из‑за того, что железная дорога и городские дороги были полностью завалены снегом, подвоз топлива практически прекратился. На кубанских станциях застревали эшелоны с углем из Донбасса. Котельные большинства учреждений работали на угле или дровах.Стоило давлению упасть из‑за перебоя с топливом, как чугунные батареи в кабинетах госучреждений начинали лопаться. Наш завхоз только что не рыдал, причитая над вышедшими из строя радиаторами, но ничего поделать не мог.

Мама рассказывала, что в больницах шли на крайние меры – в топку котельных летел деревянный лом, старая мебель и сухостой из городских парков, лишь бы удержать минимальную температуру в системе и не дать ей «разморозиться».

Городские сети, рассчитанные на мягкий южный климат с редкими и кратковременными заморозками, оказались абсолютно бессильны перед таким холодом, который не прекращался. Почва промерзала всё глубже. Водопроводные трубы, залегавшие на стандартной для юга небольшой глубине, начали массово лопаться. Вода внутри них превращалась в лёд, расширялась и буквально разрывала чугун и сталь.

Краснодар остался без воды. Руководство города пыталось решить эту проблему. Были организованы водовозки с питьевой водой. Вот только их было слишком мало. К ним сразу выстраивались такие очереди, что многие, как наша баба Лиза, предпочитали набрать снега во дворе и растопить его на печке.

Подачу воды пытались как‑то восстановить. Чтобы добраться до лопнувшей или перемёрзшей трубы, рабочим требовалось пробить землю, которая из‑за отсутствия оттепелей превратилась в прочный монолит. Ломы и кирки отскакивали от грунта со звоном, высекали искры, но почти не оставляли следов. Чтобы углубиться хотя бы на полметра, коммунальщики разводили костры прямо на земле. Огонь несколько часов прогревал почву, она немного оттаивала, после чего рабочие на коленях, задыхаясь от дыма, яростно выгребали комья грязи лопатами, пока земля снова не каменела.

Когда добирались до самой трубы, вдоль неё – прямо на дне глубокой траншеи – раскладывали длинные костры из дров, угля или старых автомобильных покрышек. Чёрный, жирный дым заволакивал краснодарские улицы. Рабочие дежурили в этих канавах сутками, поддерживая огонь, чтобы равномерно прогреть чугунную магистраль. Толку от этих действий, считай, не было. Но раз команда поступила – то её выполняли.

И представьте себе: на фоне этого катаклизма в город привезли тридцатиметровую новогоднюю ёлку! Главную городскую ёлку Краснодара традиционно устанавливали возле здания крайкома. Думаю, доставить её из лесничеств предгорья сквозь снежные заносы было настоящим подвигом. Но 31 декабря, когда улицы уже завалило снегом, её успели украсить стеклянными игрушками, картонными самолётиками, пятиконечной звездой на макушке и гирляндами из крашеных лампочек.

Чтобы нам уж совсем было весело, на Новый год погода преподнесла ещё один сюрприз. Из‑за шквалистого ветра в некоторых районах Краснодара, включая наш, прямо перед полуночью оборвало провода.

Новый 1954 год мы встречали при свете керосиновых ламп и свечей.

Причём, мне думается, это был один из самых лучших новогодних праздников на моей памяти. Впервые за многие годы мы собрали большую компанию. Изменения в стране шли полным ходом, и я ничуть не опасался пересудов. Пригласил к нам в гости Лёньку Радченко с мамой. Если бы не такие холода, то она бы уехала в станицу Старотитаровскую. У Георгия Васильевича там всё неплохо складывается. Брали его временно на должность фельдшера, но он сумел себя зарекомендовать так, что уже получил настоящий паспорт и прописку в совхозе. Софья Марковна собралась к мужу. Но холода этой зимы заставили её пока остаться с Лёнькой.

Васька тоже был с мамой. Похоже, ему это доставляло некоторую неловкость, но я делал вид, что не замечаю смущения парня. Пришли Красновы – родители Люси. Они нам теперь вроде как родня.

На этот Новый год я потратился изрядно. Между прочим, открытки к Новому году раньше не продавали. Их считали чем‑то вроде пережитка буржуазного прошлого. В этом году впервые они появились в киосках «Союзпечати». Про то, каким жутким дефицитом они стали, думаю, и говорить не стоит.

Ваське не повезло, что я по пути из техникума решил зайти в книжный. А тут очередь. По советской привычке вначале занял, а потом уже стал выяснять, чем торгуют.

– Херня какая‑то, – сообщил Васька, сбегавший вперёд узнать, «что дают». – Картинки мелкие, для детей.

Мнению Татаринова я не особо доверял. Оставил его стоять в хвосте, а сам пробежался к прилавку. Оказалось, продают новогодние открытки. Необычно яркие и красочные для этого времени. Дед Мороз на автомобиле «Победа», заснеженный Кремль, счастливые дети и чистые зимние пейзажи. Вот он, недостающий символ праздника!**

– Берём, Вась, – решительно заявил я, возвращаясь назад.

– Ты сдурел? – Васька покрутил пальцем у виска, пряча замёрзший нос в поднятый воротник куцего пальто. – На черта тебе эти картонки? На них даже марки нет, ещё на почту переться!

Но я его уже не слушал. Очередь позади не роптала, напирая на двери магазина, чтобы спастись от колющей метели. Продавщица в толстом шерстяном платке поверх форменного халата отпускала не больше шести штук в одни руки, сердито прикрикивая на слишком привередливых покупателей.

Когда подошёл наш черёд, я заставил Ваську купить ещё шесть открыток, искренне сожалея, что больше не дают. Считайте сами. Павлу послать нужно. До Нового года в Забайкалье открытка, конечно, не успеет прийти, но это и не важно. Главное, что она всё равно туда попадёт. Толика и Мишку тоже нужно обязательно обрадовать. Ну… маме и бабушке можно одну открытку на двоих. Парням в армию послать, обязательно Красновых поздравить, не забыть семью Радченко. Я бы и Ваську поздравил открыткой, если бы он не гундел всю дорогу на тему того, как околел в очереди за этой ерундой.

Потом всё же отдал ему одну – для тёти Маши, оставив три для поздравлений в группе. Старосту, комсорга и профорга осчастливлю этим новшеством. Народ пока не привык, потом‑то это станет в порядке вещей – отправлять открытки, но пока придётся их приучать. Васька бережно, хоть и притворно вздыхая, спрятал открытку во внутренний карман.

Из магазина мы вывалились прямиком в объятия беснующейся метели. От недавно расчищенных тротуаров не осталось и следа – сплошное белое море. Ветер швырял в лицо пригоршни колкой ледяной крупы, выбивая слёзы, которые тут же замерзали на ресницах. Трамвайные пути полностью исчезли под сугробами, и посреди дороги, тускло освещённая жёлтым фонарём, чернела глубокая траншея.

За подарками для моих дам пришлось побегать уже самому. Повезло купить духи. Хотел взять три флакона «Красной Москвы», но в одни руки давали только два. Третий приобрёл – «Серебристый ландыш». Не скажу, что бабушка пользуется духами, но оставить её без подарка я не мог, а больше ничего подходящего не нашёл. Так что завернул ей в качестве подарка этот «ландыш», а «Красную Москву» – одну для мамы, а вторую для Зои Леопольдовны, мамы Люси. Пашкиному тестю я приобрёл папиросы «Герцеговина Флор».

Парням своим я накрутил пакеты с конфетами. Что‑то серьёзное им дарить не стал – и без того много вопросов у бабы Лизы возникнет по поводу моих трат. Но тут мне пока помогает то, что я получал премии за рацпредложения. Если что, сошлюсь на них. Своей головой заработал, имею право порадовать близких.

Ещё я в этом году варил глинтвейн. Типа почти взрослый, скоро восемнадцать лет. Да и погода за окном очень располагала к употреблению такого горячего алкогольного напитка.

Наблюдать за этим действом захотели все присутствующие, но больше эмоций проявил Краснов.

– Та ты шо ж это робышь, ирод⁈ – Егор Лукич, тесть Пашки, аж к сердцу прижал огромную, как лопата, ладонь, когда я вылил в ёмкость две бутылки и поставил на печь. – Доброе каберне… Из самого центрального гастронома! В кастрюлю⁈ Да ещё и огню предаёшь⁈ Це ж перевод добра, чистый перевод!

Я только усмехнулся, не отрываясь от дела. Вино лениво исходило паром, а я продолжал добавлять ингредиенты.