Текст книги "Линия иной судьбы. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 50 страниц)

Линия иной судьбы 3

 

Глава 1

Все занятия в техникуме отменили. Вместо них проводили траурные линейки, собрания и политинформации. Этот день в Краснодаре оказался необычно ненастным. Днем было чуть выше нуля, ночью минус. На город обрушился сильнейший снегопад с дождем. Траурные флаги моментально вымокли под мокрым снегом, а на улицах Краснодара образовалась жуткая каша из грязи и тающего льда. Учащиеся заходили в техникум в насквозь промокшей обуви.

На первом этаже, в фойе корпуса, у огромного портрета Сталина с траурной лентой выставили что‑то вроде почётного караула. Дежурили комсомольцы, с чёрно‑красными повязками на рукавах. Сменяли друг друга каждые пятнадцать‑двадцать минут.

Поскольку химики располагались на территории Монтажного техникума, у нас по распоряжению директора поставили только портрет, без караула. Зато откуда‑то принесли целую охапку тюльпанов. Их расставили перед портретом в нескольких стеклянных банках.

Народ проходил мимо портрета приглушённо разговаривая. Кто‑то останавливался перед портретом, кто‑то просто кивал и шёл дальше.

По поводу организации траура в целом директор техникума собрал всех старост и комсоргов, доведя спущенную ему сверху информацию. Мы должны были проследить за «правильностью» траура, чтобы учащиеся вели себя соответственно моменту. Никакого смеха. Никакого шума. Никакой ругани. Не бегать по коридорам, не устраивать возню.

Мы и следили. Если кто‑то начинал слишком громко разговаривать, ему сразу напоминали, где он находится и какие сейчас дни.

Причём директор говорил совершенно серьёзно. Для него это была не формальность и не очередное распоряжение, которое надо исполнить для отчёта. Он тоже был человеком этой эпохи и, похоже, действительно тяжело переживал случившееся.

Собрания следовали одно за другим. То перед нами выступали представители старшего поколения и партии, то мы сами говорили и выступали. Причём выступления снизу всячески поощрялись. Нужно было показать, что молодёжь не просто молча скорбит, а осознаёт значение произошедшего.

Конечно, я старался и соответствовал моменту. Говорил правильные слова, вспоминал то, что положено вспоминать, и внимательно следил за выражением лиц собравшихся. Удивлялся тому, насколько людям действительно промыли мозги.

Девчонки плакали совершенно искренне. Не изображали, не косились друг на друга, чтобы понять, какую физиономию сделать, – действительно плакали. У некоторых глаза были красные ещё до начала собрания. Да и пацаны в большинстве своём переживали. То и дело слышалось:

– Как же мы теперь?

И вот это «как же мы теперь?» звучало особенно часто.

Я знал, как. Только объяснить это сейчас никому не мог.

Для них умер человек, который определял жизнь страны столько лет, сколько они себя помнили. Для меня умер политический строй в том виде. Но всеобщее настроение траура удивляло. Оно и понятно. Выросло целое поколение, которым вдалбливали с малолетства о Великом вожде и учителе. Психика детей и подростков очень пластичная. Им легко внушить как плохое, так и хорошее.

У меня пред глазами пример Татаринова. Всего один мой разговор с ним и Васька бросил курить! У нас же в колхозе никто из парней, после такого плотного контакта с табаком, курить не мог. Василию, после нашего с Борькой знаменитого концерта, я привёл несколько фактов, которые почему‑то сейчас не так известны. И подвел его к идее сказать «своим», что после ломки табака ему хреново от никотина, то это будет совсем не западло. Не стоит копировать чужое поведение и лучше отказаться от вредной привычки. Татаринов послушал меня и принял верное решение.

Кстати, не уверен, что он искренне скорбел о смерти Великого вождя. Всё же жизнь на Дубинке накладывала своё мировоззрение, что в данном случае не так уж и плохо.

Седьмого марта погода в Краснодаре продолжала преподносить сюрпризы, мороз усилился. Даже днем температура осталась минусовой. Вся вчерашняя слякоть замерзла, превратив городские улицы в каток. Бабушке я категорически запретил выходить из дома, не хватало ей поскользнуться на таком гололёде. Ночью мороз усилился до −9 градусов, что совершенно необычно для Краснодара.

Воскресенье 8 марта должно было быть праздничным Международным женским днём, но из‑за всенародного траура официальные торжества, концерты и поздравления женщин были полностью отменены. Вместо праздника в этот выходной день продолжались траурные собрания, дежурства комсомольцев у портретов. По сути, выходной превратился в рабочий день для партийного и комсомольского актива.

Девятого марта в день похорон с восьми утра в актовом зале техникума говорили много речей. Я тоже выступал от нашего курса. Текст речи мне вдумчиво и обстоятельно вычитывала мама. Потом его проверил в техникуме какой‑то «сотрудник» и поставил на ней свою подпись, предупредив, чтобы я ни на слово не отклонился. Жаль. Утром конкретно потеплело, пошёл дождь, и вполне подошли бы живые, не казённые слова на тему того, что «природа плачет вместе с нами». Но я зачитал строго по бумажке:

'Товарищи! Студенты, преподаватели.

В эти скорбные, суровые мартовские дни наше комсомольское сердце сжато невыразимой болью. Ушел из жизни человек, чье имя для каждого из нас было синонимом Победы, синонимом Советской Родины. Не стало Иосифа Виссарионовича Сталина.

Там, в Москве, сейчас миллионы людей прощаются с вождем. А здесь, на Кубани, мы – будущие химики, технологи – стоим в этом зале и до конца не можем осознать случившееся. Потому что Сталин – это не просто имя в газете «Правда». Сталин – это целая эпоха, в которую мы родились, выросли и победили в самой страшной войне.

Товарищи! Сейчас многие задаются вопросом: что будет дальше? Наша обязанность как комсомольцев – дать твердый ответ. Да, завершилась великая, монументальная глава нашей истории. Но история на этом не останавливается. Уходит эпоха титанов, оставив нам, молодому поколению, огромную, сильную державу. Державу, которую нам предстоит строить, защищать и развивать.

Враги нашей Родины за рубежом, возможно, надеются, что в наши ряды закрадётся растерянность или паника. Но они плохо знают советскую молодежь! Мы – комсомольцы, и наше главное оружие сейчас – это железная дисциплина, бдительность и верность делу Ленина‑Сталина. Мы сплотимся вокруг Центрального Комитета партии ещё теснее! Мы ответим на эту утрату отличной учебой, ударной работой в лабораториях и цехах.

Эпоха Сталина уходит в бессмертие. Но страна, которую он выковал, остается в наших руках. И мы ее не подведем'.

Ровно в двенадцать часов, вся жизнь в Краснодаре замерла. Мы стояли в актовом зале и соблюдали минуту молчания. С улицы донёсся протяжный гудок. Один завод, затем другой. Гудели предприятия, и над городом звучал их протяжный хор. Мне показалось, что я слышу даже гудки поездов.

В прессе в эти дни отдельным лейтмотивом шла тема: «Враг не дремлет». Газеты призывали к жёсткой дисциплине и «революционной бдительности», чтобы капиталистические страны не воспользовались временным замешательством в СССР. Естественно, ни о какой трагедии в столице во время траурных мероприятий не писалось. Это я был в курсе, что произошло в Москве. Официально этой страшной катастрофы не существовало. Родственникам погибших потом в московских моргах выдадут справки с вымышленными диагнозами – сердечная недостаточность, травмы на производстве и прочее.

Георгий Маленков стал Председателем Совета Министров СССР, главой правительства. Отчего‑то именно он считался главным преемником Сталина.

Лаврентий Берия возглавил объединённое сверхмощное Министерство внутренних дел, куда влилось и МГБ (госбезопасность), став вторым человеком в стране.

Никита Хрущёв был освобождён от обязанностей главы Московского горкома, чтобы «сосредоточиться на работе в ЦК», став одним из руководителей партийного аппарата.

Читая газеты, я как никогда ранее чувствовал себя каким‑то Нострадамусом. Никто ещё ничего не знает и не предполагает. Лишь я один в курсе того, как всё начнёт меняться.

Маленков сейчас считает себя хозяином страны, Берия уверен, что с его Лубянкой и МВД он всесилен… Они не знают, что всего через три месяца Берию арестуют и расстреляют, а невзрачный, улыбчивый Хрущёв, который пока держится на вторых ролях, в итоге обыграет их всех и начнёт свою «оттепель».

Конкретно на меня навалилась масса комсомольской работы в первую неделю после похорон Сталина. Пройдёт много лет, и мы посмеёмся над этими ситуациями. Они покажутся нам смешными. Примерно как видео из Северной Кореи, где народ массово скорбел по поводу смерти лидера коммунистической партии. Помню, как смотрел когда‑то давно те записи и изумлялся, не веря, что это истинные эмоции людей.

Поверьте мне, всё зависит от того, как работает пропаганда.

Такого числа заявлений в ряды ВЛКСМ, как в эту неделю, мне никогда не доводилось видеть. И писали, простите меня за выражение, такую хрень! Не просто: «Прошу принять в ряды ВЛКСМ», а что‑нибудь вроде: «Хочу заменить ушедшего Вождя на трудовом посту». Для меня это вылилось в шквал бумажной работы и бесконечные заседания комитета комсомола.

Только‑только разобрались с этими желающими «посвятить себя делу Сталина», как активировались другие лица. Парторги и представители «органов» искали тех, кто скорбел «недостаточно искренне». Учащегося могли вызвать на ковёр за то, что он улыбнулся в коридоре в дни траура. Мне приходилось либо защищать ребят, списывая всё на «нервный срыв», либо участвовать в проработках. Сколько я потратил в эти дни нервных клеток, не могу передать словами!

Нам ещё твердили, что лучший ответ на смерть Сталина – это ударный труд. Появились какие‑то «Сталинские» вахты. Учащихся заставляли брать повышенные обязательства: отработать лишние часы в лабораториях, сдать нормы ГТО и так далее. И всё это преподносилось с таким пафосом! Я реально очумел от фантазии людей. Предположу, что было не так‑то просто найти область деятельности для учащихся, чтобы мы продемонстрировали тот самый «ответ на смерть Вождя», потому нам просто увеличили количество контрольных работ.

Я перестал высыпаться по той причине, что допоздна сидел дома с бумагами, утром вскакивал в шесть утра и мчался на занятия заранее, чтобы исключить опоздание, если меня подведёт трамвай. Такого закручивания гаек по поводу дисциплины раньше у нас не случалось. Пять минут опоздания могли стать поводом для исключения из техникума.

Мне пришлось влепить выговор по комсомольской линии Антонине Королёвой из третьей группы и из нашей – Вадиму Митко – за опоздание примерно на две‑три минуты. Мы их обсуждали, корили и ставили на вид.

Ваське Татаринову я ещё в день объявления о смерти Сталина таких пистонов навставлял, что он у меня все дни ходил как шёлковый, и, слава богу, никак не отличился и не отсвечивал всё это время.

Толик и Мишка не объявлялись у нас с самых зимних каникул. Наверняка в их школе прессинг был ещё круче. Да что говорить, мама с бабушкой про мой день рождения напрочь забыли! Да я и сам только три дня спустя вспомнил, что мне вообще‑то уже семнадцать стукнуло.

Впрочем, в те дни все вокруг были так оглушены происходящим, что замечали только самое очевидное. А вот то, что творилось на газетных полосах, кажется, разглядел я один. Вот прямо резко в один день, как раз через неделю после похорон Сталина, в газетах вроде «Правды» исчезли портреты Сталина и клятвы верности ему лично. На смену пришёл безликий термин «коллективное руководство» и цитаты Ленина.

Но самое интересное случилось в конце марта, когда Лаврентий Берия инициировал масштабную амнистию, по которой из лагерей и колоний начали освобождать более миллиона человек.

28 марта все центральные и кубанские газеты опубликовали Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии». Для простого советского человека это был когнитивный диссонанс. Текст начинался с дежурных слов о том, что «обороноспособность страны укрепилась», а «сознательность граждан выросла», поэтому держать столько людей за решёткой больше нет нужды. Люди читали это как чудо: «Власть повернулась к народу лицом!»

Подпись в газетах стояла Председателя Президиума Верховного Совета СССР К. Ворошилова. Берию тогда в народе воспринимали прежде всего как грозного руководителя МВД. То, что именно он был одним из главных организаторов амнистии, широкая публика, конечно, не знала.

Лёнька Радченко отыскал меня после занятий и с надеждой в голосе спросил, моё мнение по поводу того, когда и «политических» освободят. Указ освобождал тех, у кого срок был до пяти лет, беременных женщин, несовершеннолетних и стариков. По «политической» 58‑й статье освобождали только некоторые категории осуждённых, в том числе за незначительные должностные или военные преступления.

Леониду я ответил, что у его отца есть надежда на пересмотр дела. Но гарантировать ничего нельзя.

Простой народ пока не понял, чем обернётся эта амнистия, и все как‑то радостно встрепенулись. Это ещё никак не было заметно. Выпущенные на волю криминальные элементы не успели добраться до больших городов.

Насчёт Лёнькиного отца я на самом деле не знал, как оно будет. Конечно, я знал события страны, но не настолько детально, чтобы быть в курсе всех дат и указов. Представьте моё изумление, когда утром 4 апреля 1953 года во всех газетах СССР вышло сенсационное Правительственное сообщение МВД СССР. В нём прямо говорилось, что обвинения против профессоров были ложными, а признательные показания выбиты «недопустимыми методами следствия». Уникальный случай, когда власть открыто признала применение пыток. Дело врачей закрыли и признали полностью сфальсифицированным.

Не я один пребывал в шоке. Кажется, вся страна офигевала от наступивших перемен. Впервые за десятилетия государство официально заявило, что следствие МГБ сфальсифицировало обвинения против честных советских профессоров. Обсуждения и пересуды не смолкали. Я слышал разговоры об этом в магазинах, в трамвае, на рынке.

В очередях люди испуганно озирались, но не могли сдержать эмоций, обсуждая случившееся. Обычные работяги в трамвае, вполголоса цедили: «Это ж надо… МГБ‑шников, выходит, самих за жабры взяли? Куда катимся?»

На Сенном рынке Краснодара новости обсуждали ещё смелее. Народ заново учился говорить вслух, пугаясь собственной смелости, когда сталинская система дала первую глубокую трещину прямо у них на глазах. Родственники осуждённых верили и надеялись, что их близкие скоро вернутся домой. Даже мама упомянула Рыбаковых, гадая, позволят ли им теперь сменить место жительства.

Но самое интересное для меня случилось двадцатого апреля, в понедельник. Как всегда, после занятий назначили очередное заседание комсомольского бюро. Вышел я из кабинета только к вечеру, с совершенно гудящей головой. Мысли были только о том, как бы быстрей попасть домой и выпить горячего чая. И тут прямо в коридоре заметил Лёньку Радченко. Понятно было, что он меня дожидался – судя по выражению его лица, Лёнька прямо‑таки сгорал от желания поделиться чем‑то важным.

– Читал? – он сунул мне под нос свежий номер «Советской Кубани».

– Когда бы? – устало буркнул я, кивнув на дверь кабинета бюро.

Лёнька протянул мне развернутый лист. На последней полосе, в самом низу, среди заметок о посевной и спортивных объявлений, один абзац был аккуратно обведён карандашом. Заголовка не было, стояла лишь плашка: «В Прокуратуре».

Текст был набран мелким шрифтом, который приходилось разбирать, щурясь при слабом коридорном свете. Писалось там буквально следующее: «Военной коллегией Верховного суда* рассмотрено дело по обвинению бывшего сотрудника Управления МГБ по Краснодарскому краю Самарина В. Г. в незаконных методах ведения следствия и грубом нарушении советской законности. За превышение должностных полномочий и фальсификацию следственных материалов Самарин В. Г. приговорён к высшей мере уголовного наказания – расстрелу. Приговор приведён в исполнение» .

У меня внутри всё перевернулось. Самарина расстреляли. Того самого всесильного майора, который всего месяц назад довёл Нину Ильиничну до самоубийства. Система сама сожрала своего верного пса.

Идя домой я тихо напевал:

А потом – их черед наступал, и под дых

Били их – не слабей и не строже…

И стояли системы на спинах у них,

И дробили – людское и божье…

Даты смерти у жертвы и у палача

Так близки – мудрено разобраться,

Чьи – в итоге – потом – имена прозвучат

В общих списках… реабилитаций? **

* * *

* Высшие судьи Военной коллегии весной и летом 1953 года регулярно выезжали в специальные командировки в крупные регионы (включая Краснодар). Они проводили так называемые выездные сессии ВКВС  прямо на местах. Спецследователи оперативно «кололи» вчерашних палачей, Военная коллегия за один‑два дня зачитывала приговор, и осужденного офицера МГБ расстреливали прямо в подвале местной комендатуры в течение суток.

**Нателла Болтянская, песня «Младший чин» .

Ах, как ярко блестели его сапоги,

Ах, как горло пекло и болело.

Он такой же, как все, он не хуже других,

Тот, что вел твое тухлое дело.

Не исчадие ада, не злой властелин,

Рядовой исполнитель конторы,

Равнодушно смотрел, как тебя повели

В долгий путь по чумным коридорам…

Он всего пару раз кулаком приложил,

Он не то, чтоб совсем безобразил…

Его предок, наверное, тоже служил

Младшим писарем в тайном приказе.

А его корешок, еще та простота,

Незаметный, простуженный, сонный,

Экономно, по штуке на брата, считал

Для расстрельной команды патроны.

Ах, как много, как много их было таких –

В повседневных делах эффективных,

Обрезавших последние воротники

Кавалеров мадам гильотины.

Им спалось до гудка, им служилось легко,

Им жилось без сомнений на свете:

Огласи приговор, подпиши протокол,

И – на дачу, где внуки и дети.

А потом – их черед наступал, и под дых

Били их – не слабей и не строже…

И стояли системы на спинах у них,

И дробили – людское и божье…

Даты смерти у жертвы и у палача

Так близки – мудрено разобраться,

Чьи – в итоге – потом – имена прозвучат

В общих списках… реабилитаций?

Глава 2

К моему удивлению, Сталин ещё совершенно официально присутствовал в первомайской символике. Хотя настроение людей на демонстрации уже заметно изменилось. Люди радовались, но не столько самому празднику, сколько тому, что начались изменения в жизни. Это было похоже на первый глоток свободы.

Вот только по амнистии на свободу вышло больше миллиона человек. Восторг первых дней к концу апреля заметно поутих. В нашей семье первой с последствиями амнистии столкнулась мама. В трамвае у неё украли кошелёк с почти пятьюдесятью рублями.

На остановке рядом с ней стояли два парня. Подошёл трамвай, мама поспешила войти, но один из парней её оттолкнул и влез первым. Второй, напротив, оказался вежливым. Улыбнулся, рукой показал, что пропускает даму вперёд. Мысли у мамы сразу повернулись на тему того, какая нынче разная молодёжь.

Первый парень ещё при торможении трамвая на перекрёстке завалился на маму. Про сумку в этот момент она и думать забыла, поскольку парень грубо наступил ей на ногу. И она очень обрадовалась тому, что на следующей остановке этот хам выскочил из транспорта. Пока мама отвлекалась на болевые ощущения, второй – тот самый вежливый парень – вероятно, занялся сумкой. Предположу, что именно он порезал её и вынул кошелёк.

– И лица у них такие… бледные были, – добавляла мама детали в эту историю.

Я сразу понял, почему именно это её зацепило. Конец апреля, солнце уже припекает, а оба парня бледные. Для недавно освободившихся из тюрем – ничего удивительного. Мы вместе детально проанализировали случившееся, и, надеюсь, на будущее мама станет более бдительной.

Бабушка же заметила изменения на рынке, где стало небезопасно. Появились подозрительные перекупщики, продающие «с рук» явно краденые вещи: отрезы сукна, трофейные часы, хорошие сапоги. То и дело вспыхивали драки. Теперь торговки прятали товар под прилавок при любом шуме. Видя такое дело, бабе Лизе я запретил ходить на Сенной рынок без меня.

Подобные перемены коснулись буквально всего и очень быстро. Пару недель назад всё было привычно и спокойно. И вдруг резко на улицах перестало быть безопасно. Люди перестали вечерами гулять в парках, посещать кино на поздних сеансах, молодые женщины реже выходили без сопровождения мужчин в тёмное время суток.

У нас в техникуме только и разговоров было, что у кого‑то «обчистили» квартиру, а у кого‑то средь бела дня сняли почти новый пиджак. Всему курсу я настойчиво рекомендовал не ходить поодиночке, стипендии прятать в обувь.

В отличие от простых жителей города, я примерно представлял, что именно происходило. Начнём с того, что все эти амнистированные не имели паспортов. Также у них не было местной прописки, без которой не принимали на работу. Безработных оказалось не менее половины от общего числа прибывших в Краснодар.Руководители краснодарских заводов и фабрик панически отказывались брать на работу людей со справками об освобождении. В итоге тысячи зэков осели на Сенном рынке и Дубинке, промышляя грабежами просто ради того, чтобы выжить.

В моду вошёл «гоп‑стоп в вагоне» – когда у кондукторов отнимали сумки с выручкой прямо во время движения трамвая, после чего бандиты выпрыгивали на ходу. Я лично наблюдал это пару раз, возвращаясь из техникума. Никто из пассажиров и не пытался как‑то защитить кондуктора. Кому интересно получить «перо» под рёбра?

Эти амнистированные настолько обнаглели, что устраивали налёты на пивные палатки и ларьки «Горпищеторга». Чтобы вам проще было представить ту ситуацию в городе, мысленно вспомните лихие девяностые и добавьте к ним разгул чернокожих банд в каком‑нибудь криминальном районе Нью‑Йорка. Получится очень похоже.

«Стая», а по‑другому назвать этих бывших зэков я не могу, по ночам разбивала витрины магазинов и аптек ломиками, забирая спирт, дефицитные продукты и одежду.

На Дубинку вернулись матёрые воры и грабители, быстро взявшие под крыло местную шпану. Васька поведал, что на районе начался жёсткий передел сфер влияния. Уличные пацаны теперь вовсю шептались о новых, лагерных «понятиях». Сама шпана резко позабыла, за что раньше уважала Татаринова. Ему теперь открыто кидали предъявы: «Что, Басурман, в чистенькие записался? Студентом стал?»

Новоиспечённые «хозяева района», досрочно откинувшиеся из лагерей, вовсю обкладывали местную молодёжь данью и требовали наводки на богатые дома спекулянтов или цеховиков.

– Валя, ты у нас на Дубинке вообще не появляйся пока, – предупредил меня Василий. – Прирезать не прирежут, но обуют до трусов, а заорёшь – перо под ребро схватишь. Дед Михей урка старый, он для этой сволочи больше не авторитет. Им на него плевать.

Ситуация меня сильно беспокоила. Васька ведь по уши увяз в этой среде. Он запросто мог оказаться в положении, когда не сможет отказать новым блатным, или его элементарно подставят под мокруху. А уж если эти урки узнают, что он в техникуме комсомольский билет получил, то живым из переулков Дубинки Василий точно не выйдет. Для них комсомолец ссучился автоматически.

В принципе, я уже решил, как поступить, но согласия мамы, конечно, должен был спросить. Потому подробно рассказал ей, сколько потратил нервов и времени на Ваську Татаринова и к чему всё это может привести, если он не сменит район проживания.

У них с матерью на Дубинке свои полдома – вернее, халупа из самана. Но это же Дубинка, там сейчас самое гиблое место. Наша времянка во дворе ничуть не хуже того жилья. Если пообещать им бесплатное проживание, то они наверняка согласятся.

Кроме того, оставлять Ваську в Краснодаре на июль и август было нельзя. Нужно, чтобы хоть немного милиция поприжала бандитов и про Василия на Дубинке все позабыли.

На следующий день после занятий я постучал в массивную дубовую дверь кабинета директора техникума. В отличие от привычных мне директоров, он не имел секретаря при выходе. Его секретарь сидела в отдельном кабинете, дальше по коридору. Так что доступ в кабинет директора, можно сказать, был свободный.

С Максимом Сергеевичем у меня сложились… специфические отношения. С одной стороны, он вздрагивал каждый раз, когда я появлялся на пороге. С другой – знал, что от меня всё же пользы больше, чем проблем. Клей получился настолько копеечным и нужным, что техникум за это внезапно отметили в Москве и пообещали на будущий год расширить финансирование.

– А, Жериков… – Максим Сергеевич при моём появлении устало потёр переносицу. – Проходи, присаживайся. Никаких новых рацпредложений?

– Никаких, честное комсомольское, – заверил я.

– Слыхал, как у жировиков Радченко отличился? – напомнил директор недавние события.

– Конечно, – подтвердил я. – Надеюсь, что и это рацпредложение в столице заметят.

Мы немного помолчали. Я не знал, как подступиться к разговору, директор не торопил, только прищурил один глаз. Вот как он заранее чует, что моя просьба ему не понравится?

В этот момент мой взгляд зацепился за официальный бланк, лежавший у Максима Сергеевича прямо поверх стопки бумаг. Сверху было выведено: «Запрос на сезонных работников от Анапского курортного управления Министерства пищевой промышленности СССР» .

Вот оно, решение! Я чуть не попрыгнул на стуле от радости.

– Максим Сергеевич, я по личному вопросу, – сказал я, кивая на этот бланк. – Точнее, по поводу нашего первокурсника, Василия Татаринова. У него ситуация тяжёлая, окружение на Дубинке… сами понимаете, не дай бог утянут парня. А он же умный, перспективный, сессию без троек закрывает. Ему бы на лето из города уехать, подзаработать. Смотрю, как раз в Анапу люди требуются?

Директор продолжал смотреть на меня с прищуром, но стразу просьбу не отмел.

– Татаринов, говоришь? Знаю его. Ишь ты, какой глазастый, Жериков, уже и в министерский запрос нос сунул… Вообще‑то в Анапское управление, в лабораторию санэпидконтроля, я планировал ребят постарше отправить, с третьего курса. Там работа с реактивами, смывы воды, пищевые пробы, ответственность большая. Но раз ты за него ручаешься… Ты ведь за него ручаешься?

– Головой отвечаю, Максим Сергеевич, – заверил я, подразумевая, что сам хороший пистон Ваське вставлю заранее.

Максим Сергеевич вздохнул и продолжил:

– Ладно. Твой клей нас перед министерством знатно выставил, так что сделаю я твоему Татаринову комсомольскую путевку от техникума. С первого июля по тридцать первое августа. Будет на побережье анализы делать на кишечную палочку. Пусть собирает вещи. Но смотри у меня, Жериков!

Из кабинета директора я вылетел как на крыльях. Официальная бумага за подписью Максима Сергеевича и с круглой печатью техникума была у меня.

Однако на дворе стояла только середина мая. До его отъезда нужно было ещё дожить. Ваську я поймал на следующий день перед занятиями. Пришёл он хмурый, с забинтованными костяшками правой руки.

– Здорово, Басурман, – толкнул его плечом. – Опять на Дубинке с кем‑то сцепился? Как писать будешь на занятиях?

– Да так, чепуха, – нехотя буркнул он, пряча руку в карман заношенного пиджака. – На перекрёстке пара кадров из приезжих закурить просила. Пришлось объяснить, что я не курю.

– На, почитай, – вытащил я сложенный вчетверо лист с директорской подписью и протянул ему.

Пробежав глазами по строчкам, он с удивлением уставился на меня.

– Это что?.. Анапа? Лаборант санэпидконтроля? Спасибо, – попытался он пожать мне руку.

– Тебя до этого времени прирезать успеют, – перебил я его. – Собирай вещи, маму в охапку и переезжайте к нам во времянку. Я со своими уже обо всём договорился.

Васька открыл было рот, чтобы привычно отказаться из своей дубинской гордости, но я перебил его:

– Даже не думай. Нам сессию сдавать через две недели. Если ты из‑за своих урков завалишь аналитическую химию, Максим Сергеевич тебя с курса попрёт, и никакая Анапа тебе не светит. Понял? Зубри билеты. С первого июля будешь на пляже чистым воздухом дышать и море проверять на кишечную палочку.

– Ну ты и жук, Хадыжа, – впервые за неделю ухмыльнулся он, и в глазах промелькнула прежняя Васькина искра. – Ладно. Времянка так времянка. Только чур конспект по качественному анализу я у тебя займу.

Перевозить Ваську и его мать, тётю Машу, решили в воскресенье. Расчёт был простой: после бурной субботы Дубинка должна была дрыхнуть без задних ног минимум до семи утра.

В половину пятого, когда над Карасунами ещё висел плотный туман, я выдвинулся за Татариновыми. Предсказуемо, что я привлёк дядю Гришу, ломового извозчика с Сенного рынка. Правда, услышав про Дубинку, дядя Гриша поначалу долго матерился и крутил пальцем у виска. Пришлось мне раскошелиться на три цены, потребовав с него обещание, что Ваське скажет, что всё бесплатно и везёт он их исключительно из‑за дружеских отношений со мной.

Дядя Гриша, сидевший на облучке, на всякий случай положил под кусок брезента тяжёлую дубину‑батог. Да и потом всё поторапливал нас с погрузкой.

Мама Васьки, заплаканная, бледная, больше без толку суетилась, чем помогала. Вещей у них оказалось всего ничего: пара железных кроватей в разобранном виде, два фанерных чемодана, узлы с постельным бельём да тяжёлый дубовый комод – единственная ценность, оставшаяся от деда.

– Вася, бери чемоданы. Тётя Маша, вы садитесь к вещам, – руководил я.

В разгар нашей погрузки из‑за соседнего забора послышался кашель, и на крыльцо соседней халупы вылез мужик в семейных трусах, почесал брюхо и мутным взглядом уставился на нашу телегу.

– Эй… Басурман… Вы чё это, съезжаете, что ли? – прохрипел он.

– На хутор к тётке маму везу, приболела, – не моргнув глазом, соврал Васька, закидывая на подводу последний узел. – К вечеру вернусь.

Мужик вяло матюкнулся, сплюнул под ноги и ушёл обратно в дом.

– Всё, ходу! – скомандовал я вознице.

Мы с Васькой пошли позади телеги. Только когда подвода пересекла условную границу Дубинки, позволили себе отстать. Дядя Гриша знает, куда ехать. Там его встретят. Пока ворота откроют, пока он заедет во двор, там уже и мы подоспеем для разгрузки тяжёлых вещей.

Переезд во времянку изменил не только Васькину жизнь, но и жизнь его матери. Тётя Маша работала на швейной фабрике имени Кирова. Раньше, если ей выпадало дежурить в ночь, возвращение домой превращалось в проблему. Тёте Маше приходилось пешком плестись от Гоголя через половину города. Домой она приходила усталая и сразу валилась на постель.

Теперь же всё переменилось. От нашего дома она на трамвае прямиком доезжала до фабрики без пересадок.

И если повлиять на судьбу одной отдельной семьи я смог, то ситуация в городе в целом не была мне подвластна – да она никому не была подвластна, разве что бандитам.