Текст книги "Линия иной судьбы. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 50 страниц)

Глава 9

Снова сессия, снова лето, на которое у меня огромные планы. Избежать производственной практики не получится. К тому же в этом году мне придётся работать уже полный рабочий день – все восемь часов. И тем не менее глобальную перестройку дома я начал, предварительно оговорив с дядей Гришей условия. Он найдет для меня и работников, и стройматериалы.

Сам я могу осуществлять лишь «общее руководство» стройкой, и для этого вполне хватит того, что вечером, после практики, я буду проверять выполненный фронт работ.

Распределение на летнюю практику проходило в лаборантской, где Антонина Васильевна лично зачитывала фамилии из списка. Я стоял у окна и благодушно ждал, когда назовут мою. Насчёт себя я был абсолютно спокоен. Прошлым летом я отлично зарекомендовал себя на ЗИПе – сначала в гальванике, потом в Центральной заводской лаборатории. Директор нашего техникума искренне уважал меня за рацпредложения и успеваемость, так что я на сто процентов рассчитывал, что руководство снова направит меня в уже знакомое место.

– Так, Жериков, – Антонина Васильевна оторвала взгляд от ведомости. – На ЗИП этим летом ты не идёшь. Дирекция завода прислала отказ: у них химлаборатория полностью укомплектована штатными сотрудниками под оборонный заказ, практикантов в этот раз брать некуда.

Я аж опешил, растеряв всю свою уверенность. Как это – не берут на ЗИП?

– Но не переживай, – успокоила преподавательница, заметив моё вытянувшееся лицо. – Максим Сергеевич лично похлопотал перед своими знакомыми в министерстве и на местах. Директор техникума считает, что такие кадры не должны простаивать. Жерикова и Татаринова направляем на «Краснолит». В Центральную заводскую лабораторию, к металлургам, на четыре недели.

– На «Краснолит»? – переспросил я с недоумением.

В голове завертелись шестерёнки. Мы с мамой и бабушкой жили в Краснодаре всего три года, и этот город в реалиях пятидесятых я всё ещё знал лишь фрагментами. Из времён своей «прошлой» молодости я помнил названия ключевых краснодарских предприятий, но вот топоним «Краснолит» вообще не вызывал в памяти никаких ассоциаций. Где это? На другом конце города?

– Слышь, Валь, ты чего задумался? – Васька Татаринов несильно пихнул меня локтем в бок, сияя как начищенный самовар. – Это ж прямо на нашей улице Калинина! Там ходу от твоей хаты всего пару кварталов, угол Фрунзе. На трамвай тратиться не надо! Максиму Сергеевичу в ноги поклониться надо за такое кучерявое место!

Калинина и Фрунзе… И тут в моей голове наконец‑то щёлкнуло, да так громко, что я едва не выругался вслух от удивления. «Краснолит»! Ну конечно! Где‑то в шестидесятых годах его переименуют, и он получит своё знаменитое, гремящее на весь Союз название – завод «Тензоприбор»!

Передо мной словно наяву встали призраки будущего. «Тензоприбор» был не просто заводом, а настоящей легендой советского точного приборостроения. Там будут делать сложнейшие тензорезисторы, весоизмерительные системы для космоса и тяжёлой промышленности, а его специалисты будут цениться на вес золота.

И тут же, следом за триумфом развитого социализма, перед глазами прокрутилась кинолента лихих девяностых. Этот чугунолитейный и приборостроительный завод, переживший революцию, фашистскую оккупацию и хрущёвские реформы, пойдёт на дно в пучине дикого капитализма.

Его огромные цеха за бесценок приватизируют, и в конце концов не останется ровным счётом ничего. Территорию просто порежут на куски, станки сдадут на металлолом, а на месте завода раскинется строительный рынок, заваленный китайским пластиком и прочим барахлом.

– Эй, Жериков, заснул, чи шо? – Васька снова дёрнул меня за рукав. – Антонина Васильевна направление выдаёт, забирай. Июль на Калинина отпашем, зато весь август гулять будем!

С трудом сбросив с себя наваждение из будущего, я протянул руку и взял бумагу со штампом техникума.

– Не заснул, – ответил я, убирая направление в карман. – Завод хороший, перспективный.

Для меня ничего нового и необычного в получении пропуска в первый день на заводе не было. Это Васька словно турист разглядывал всё с неподдельным интересом. Получив временные пропуска мы нашли лабораторию и представились своей начальнице Ольге Ивановне.

– Орлы Максима Сергеевича, прибыли? – встретила нас заведующая ЦЗЛ. – Я Антонине Васильевне обещала, что спуску вам не дам. Металлургический анализ – это вам не пробирки в техникуме греть. У нас литейный цех горит по плану, третья пятилетка на носу, а чугун идёт с избытком серы. Будете вдвоём на экспресс‑анализе сидеть. Накосячите с титрованием – вся смена весового цеха пойдёт в брак. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ заведующая, – бодро отозвался я.

Васька же явно оробел и заворожённо разглядывал длинные ряды лабораторных столов. Я же смотрел на эти допотопные по меркам двадцать первого века весы с гирьками, на громоздкие вытяжные шкафы и никакого пиетета не испытывал.

– Жериков, бери хронометр и дуй к разливочному ковшу, – прервала мои мысли начальница, протягивая металлический стакан для пробы. – Возьмёшь жидкий чугун из третьей плавки. И не дай бог тебе его остудить раньше времени. Бегом!

Двадцать четыре рабочих дня практики начались.

Литейный цех «Краснолита» ошеломил и меня, и Ваську. Под потолком медленно плыл огромный разливочный ковш, ведомый мостовым краном. Вокруг него суетились рабочие в специальных костюмах и защитных очках. Температура возле третьей плавки стояла запредельная – у меня тут же зачесалась кожа на лице, и я разом вспотел.

– Эй, студенты! Под ноги смотрите! – рявкнул на нас пожилой мастер, перекрикивая гул печи. – Куда с ложкой прёте⁈

– Нам пробу! Из третьей плавки! На экспресс‑анализ! – проорал я в ответ, стараясь казаться уверенным.

Попутно я вспоминал то, что нам говорили на занятиях. Главное – не совать холодный стакан в жидкий металл. Перехватив длинную ручку пробоотборника, я осторожно поднёс стакан к чугуну и задержал его в паре сантиметров над поверхностью.

– Ты чего ждёшь, Валёк⁈ Зачерпывай! – поторопил меня Татаринов, прикрывая лицо брезентовой рукавицей.

– Ша, Вася, не суетись. Прогреть надо, – процедил я сквозь зубы.

Сталь стакана начала быстро наливаться малиновым цветом. Поймав момент, я резким движением погрузил ложку в жидкий чугун, зачерпнул металл и потянул обратно. Хронометр на руке Васьки щёлкнул – пошёл отсчёт секунд. Нам нужно было донести эту маленькую доменную печь до лабораторных изложниц, пока металл не схватился мёртвой коркой, превратившись в бесполезный кусок брака.

Уже в лаборатории Васька, обливаясь потом возле вытяжного шкафа, начал крутить кран стеклянной бюретки. В колбу под ним по каплям падал раствор йода.

– Валь, глянь, синеет, – сиплым от духоты голосом сообщил он. – Записывай расход. Так… семь с половиной кубиков.

Узнав, куда нас направят, я не поленился законспектировать кое‑что из тома «Технический анализ металлов», который нашёл в библиотеке техникума. Там, в приложении, была готовая шпаргалка – переводная таблица, позволявшая определить процентное содержание примесей по расходу реактива.

Семь с половиной кубиков йода на пятиграммовую навеску – это очень много. Это целых ноль целых восемь сотых процента серы! Даже для неприхотливого серого чугуна марки СЧ‑18, из которого «Краснолит» сейчас отливал тяжёлые детали весов, норма была жёсткой – не больше трёх сотых процента. Превышение почти в три раза. Если в металле столько серы, это не чугун, это труха.

– Вась, погоди, – не поверил я и решил посмотреть сам. – Ты навеску ровно пять граммов взял? Гирьки на весах не перепутал?

– Обижаешь. Сам же видел, по стрелке выставлял, – буркнул Васька, вытирая лоб рукавом. – А что не так‑то?

– Всё не так, – ответил я. – Эта плавка – сплошной брак. Пойдёт такая отливка под пресс или на обработку резанием – и лопнет к чертям собачьим. Литейщики в печь какое‑то дерьмо вместо нормального кокса засыпали, серу нагнали.

Обсудить дальше качество чугуна мы не успели. Дверь лаборатории с грохотом отворилась. На пороге появился тот самый мастер из цеха.

– Ну что, студенты? – громко, с напускной весёлостью спросил он, косясь на начальницу лаборатории, которая заполняла бумаги в дальнем углу. – Готов экспресс? Мои орлы ковш держать устали, разливать надо. Пишите в журнале «норма» – и по рукам.

Судя по хитрой морде мастера, он прекрасно знал, что засыпал в топку. И сейчас пришёл давить на пацанов‑практикантов, чтобы они прикрыли ему задницу.

Опершись ладонями о наш стол, он навис над журналом.

– Чего замерли, гвардия? – заговорил он тише. – Пиши: сера – ноль‑ноль‑два. И подпись ставь. Мне металл разливать надо, формы остывают. Из‑за вас, сопляков, план цеха полетит – я вам уши‑то пообрываю. Оформлю срыв практики по вине студентов, и полетите из своего техникума со свистом. Поняли?

Васька Татаринов рядом подобрался. На его скулах заиграли желваки, а кулаки под столом сжались так, что побелели костяшки. Выходец из Дубинки таких «наездов» на себя терпеть не мог. Да и трусом он не был. Правда, сейчас против него стоял целый мастер цеха, заслуженный производственник. Против такого авторитета у Васьки просто не находилось слов, и от этого бессилия он только тяжело дышал, переводя злой взгляд с замасленной кепки мастера на бюретку.

Меня же этот нахрап только разозлил. В далёких девяностых на таких «наезжающих» директоров и авторитетов я насмотрелся выше крыши. Напугал ежа портупеей. Сейчас на дворе лето пятьдесят четвёртого. Маленков с Хрущёвым уже объявили курс на заботу о человеке, портреты Сталина ещё висят, но за «вредительство» к стенке уже не ставят. Народ почувствовал вольницу, и этот дядька просто блефует, боясь за собственную шкуру.

Ваську я слегка похлопал по спине, давая другу знак сдать назад, и кашлянул, стараясь, чтобы звук получился максимально громким.

– Кхм‑кхм! Ольга Ивановна! – позвал я, не оборачиваясь к мастеру. – Тут у нас по третьей плавке казус выходит. Посмотрите? Нам, как практикантам, опыта не хватает, боимся ошибиться в журнале.

Мастер аж поперхнулся и недовольно зыркнул на меня. Он‑то думал провернуть всё по‑тихому, пока начальница лаборатории занята. Естественно, заведующая подошла, близоруко прищурилась на журнал, а затем перевела взгляд на мастера цеха.

– Что тут у тебя, Жериков? И почему товарищ Прохоров командует в моей лаборатории? – поинтересовалась она.

– Вот, Ольга Ивановна, – я ткнул пальцем в расчёты. – Расход йода – семь с половиной кубиков. По таблице Алексеева выходит ноль целых восемь сотых процента серы. Василий навеску делал, ровно пять граммов. На брак похоже. А товарищ мастер говорит, чтобы мы ноль‑ноль‑два писали. Под его ответственность.

– Ах ты, щенок! – Прохоров побагровел на глазах. – Ты кого в блудняк вводишь⁈ Да твоя таблица… Да вы считать не умеете, академики хреновы! Ольга Ивановна, не слушай ты этих недоучек! У меня ковш стоит! Если металл закозлится, директор с меня три шкуры спустит, а я – с тебя! Списывай брак на угар, пиши норму!

Атмосфера в лаборатории накалилась. Ольга Ивановна поправила очки, и по её лицу было видно: она прекрасно понимает, что Прохоров врёт. Но и ссориться с начальником литейки, у которого за спиной план завода, ей тоже не улыбалось. Васька рядом со мной шумно выдохнул сквозь зубы, готовый в любую секунду сорваться на крик, отстаивая нашу правоту.

– Ольга Ивановна, давай бумагу, я сам черкану, – Прохоров потянулся к столу, пытаясь перехватить инициативу. – Нечего тут сопли жевать. План горит!

– А ну хорош пальцы веером крутить, дядя! – всё же не выдержал Васька.

Татаринов стоял, тяжело дыша. Лицо бледное, глаза бешеные, дубинские.

– Ты на кого тут пасть разинул, товарищ мастер⁈ – Басурман пошёл в лобовую. – Нас сюда по направлению техникума прислали! А ты нам что лепишь? Туфту в журнал загонять? Подлог на себя брать? Не, дядя, ты нас на понт не возьмёшь!

Прохоров от такой наглости натурально опешил. Времена менялись, и старые методы давления по принципу «я начальник – ты дурак» на глазах давали осечку.

Ольга Ивановна, напротив, с уважением посмотрела на Ваську. Мысленно я тоже поаплодировал ему. Ну надо же, Вася! Ай да дубинский комсомолец!

– Ты… ты как разговариваешь со старшими, щенок! – наконец выдавил из себя Прохоров, но былая спесь из него уже испарилась. – Да я тебя…

– Что «я тебя»? – вмешался уже и я. – Василий прав, товарищ Прохоров. Мы комсомольцы, вы коммунист. Если есть сомнения в анализе – давайте вызовем дежурного инженера или парторга завода. Пусть они рассудят, у кого тут угар, а у кого кокс левый. Что скажете?

Мастер сплюнул и выскочил из лаборатории ни с чем. Мы свою правоту отстояли, но как‑то не очень хорошо началась наша практика. Прохоров затаил на нас лютую обиду. Нас не выгнали только потому, что Ольга Ивановна подтвердила: экспресс‑анализ точный, сера зашкаливает. Плавку пришлось придержать, но цех из‑за нас потерял премию.

Ольга Ивановна больше давать нам подобных ответственных заданий не стала и посадила приводить в порядок журналы. Так и провозились с ними весь день. Вернее, весь день провозился я. У Васьки рабочий день был короче на два часа, и он, спихнув на меня оставшиеся журналы, поспешил сбежать домой.

Ваську я застал сидящим на перевёрнутых ящиках, обложившимся библиотечными книгами. Зрелище поразило меня до глубины души. Чтобы Татаринов добровольно сел заниматься без моего напутствующего пинка? Похоже, ситуация в литейном цехе действительно задела его за живое. Хмурый Васька листал засаленный том технического анализа.

– Херово, Валя, – констатировал он, захлопывая учебник металлургии. – Книга пишет: если сера пошла в чугун из левого кокса, то всё, приплыли. Только сливать в чушки и заново переплавлять с чистым ломом. А это угар металла, срыв плана. Нас Прохоров до конца месяца сгноит. И ведь, падла, ещё сделает вид, будто мы сами во всём виноваты.

Я ничего не ответил. На площадку перед пристройкой как раз вышли двое строителей.

Погром во дворе был ещё тот. С начала лета я развёл бурную деятельность. Наш дом когда‑то давно поделили между двумя хозяевами. Стены были толстыми, но планировка – совершенно нерациональной. Половину полезной площади занимали огромная деревянная веранда и тёмные, бестолковые сени. Жить так дальше я не собирался.

Вместо старой веранды строители должны были возвести полноценную комнату. А для этого им пришлось достраивать фундамент к дому, снимать часть крыши и разбирать деревянный настил.

Стройка в эти времена была делом непростым. Из‑за дефицита большинства материалов рабочие крутились как могли. Вот и сейчас Корней Игнатович плеснул воды в бочку, где белели куски обычной негашёной извести‑кипелки. Известь начала реагировать с водой, зашипела и забурлила.

– Жарко идёт, – заметил Васька, задумчиво глядя на поднимавшийся пар. – Известь… Валя, известь – это же оксид кальция. Помнишь, мы в читалке смотрели таблицу сродства элементов?

– Ну, кальций. И чего? Там чугун варят, а не хату белят, – не понял я, к чему он клонит.

Васька вдруг подскочил на месте и судорожно стал листать учебник.

– Кальций, Хадыжа! Кальций связывает серу намертво! – Он ткнул пальцем в одну из страниц. – Смотри сюда. Если в ковш с этим поганым, сернистым чугуном Прохорова бахнуть порцию измельчённой извести, кальций отнимет серу у железа. Прямо в ковше! Образуется сульфид кальция. Он лёгкий, в металле не растворяется. Весь всплывёт наверх, в шлак!

– Всплывёт?.. – И тут до меня наконец начало доходить. – Металл прямо в ковше очистится! Ну ты и голова, будущий профессор Татаринов!

– Именно! Сгрести шлак сверху – и чугун будет чистый, – победно хлопнул меня Васька по плечу. – В учебнике об этом написано мельком, как о лабораторных опытах, потому что в промышленных масштабах, на больших заводах, это дорого и хлопотно внедрять. Известь лопатами в стотонные ковши никто не кидает. Но у нас‑то ковш – всего три тонны! Туда нужно всего ничего – ведро этого добра бахнуть!

– Пошли, – усмехнулся я. – Будем рассчитывать расход извести на тонну жидкого металла.

Прикинули мы, конечно, очень примерно. Получалось, что одного ведра будет мало – нужно не меньше двух. И то смотря какого размера эти вёдра. Но сама идея казалась рабочей, и с ней мы на следующий день поспешили прямо в литейный цех.

Мастер заприметил нас издалека и тут же насупился. Уж не знаю, что он там себе надумал, но я не дал ему и слова сказать.

– Товарищ Прохоров, мы по делу, – перебил я, протягивая тетрадный лист. – Вот. Расчёт внепечной десульфурации для ковша на три тонны.

Мастер нахмурился, взял листок и близоруко отодвинул его от глаз.

– Чего? Вне… чего? Это на каком языке?

– На химическом, – тут же встрял Васька. – Если в ковш перед разливкой бахнуть извести‑кипелки – у вас же на складе шихты стопроцентно что‑нибудь известковое лежит, – мы посчитали: надо всего пару‑тройку вёдер мелко толчённой извести. Кальций свяжет серу, она вся в шлак уйдёт. Сверху лопатами сгребёте – и чугун пойдёт чистый, по ГОСТу. Плавку спасём, дядь Миш. Попробуем? Под нашу ответственность.

Прохоров перевёл взгляд с формул на нас, потом на ковш. В его глазах боролись спесь старого производственника и отчаянное желание выкрутиться перед директором. Риск был огромный, но перспектива слить металл в брак пугала сильнее.

– Три ведра, говорите?.. Ну, черти… Была не была! Гони к заму по снабжению, Татаринов, я записку черкану! Если испортим – лично запорю!

Эксперимент удался на славу. Когда в ковш бабахнули белую порошкообразную массу, металл забурлил, выплёвывая густые хлопья шлака. Литейщики лихо счищали его длинными скребками. Экспресс‑анализ показал ноль целых три сотых процента серы. Идеальная норма. Прохоров, сияющий как начищенный медный таз, лично прибежал в лабораторию и чуть не задушил нас с Васькой в объятиях, оставив на наших халатах чёрные угольные отпечатки.

В этот день Васька досидел со мной до конца рабочего дня. После смены, когда гудок завода возвестил об её окончании, мы вместе вышли с территории и обнаружили, что мастер подкарауливает нас у проходной. Оглядевшись по сторонам, он заговорщицки подмигнул и похлопал по тяжёлому карману пиджака, где отчётливо угадывался силуэт бутылки.

– Ну что, орлы, – Прохоров широко улыбнулся. – Спасли цех. Пошли за гаражи, тут у меня и огурчик кум привёз, и сальцо. Обмоем это дело по‑нашему, по‑рабочему! От чистого сердца зову, не обижайте старого.

Васька было загорелся – пацану с Дубинки польстило внимание авторитетного мастера, – но тут же испуганно покосился на меня.

Я мысленно чертыхнулся. Понятно, что от «сердечного» предложения отказаться было сродни объявлению войны. Сказать «мы не пьём» – обидится, решит, что брезгуем рабочим классом. Сказать «нам нельзя» – засмеёт, назовёт маменькиными сынками. Нужно было бить его же оружием – семейным долгом, который в рабочей среде уважали свято.

Вздохнув и сделав максимально сокрушённое лицо, я приобнял Прохорова за плечо:

– Михаил Иваныч, дорогой ты наш человек! Спасибо огромное, аж душа радуется. От всей души бы с тобой посидели, но пойми правильно – никак я сегодня не могу.

Мастер удивлённо вскинул брови.

– Это ещё почему? Мамка отругает?

– Да если бы, – я невесело усмехнулся. – Отца‑то у меня с тридцать седьмого года нет – в могиле он, туберкулёз скосил. Брат старший служит, а я дома один за мужика остался. Дом перестраиваю. Рабочие фундамент только залили. За ними глаз да глаз нужен.

Прохоров мгновенно изменился в лице. На безотцовщину, которая сама тащит на себе дом и женщин, в послевоенные годы смотрели с особым чувством.

– Да… Дела‑а. Молодец, Валентин. Правильно мыслишь, по‑нашему. Дом – это святое, тем более раз сам за хозяина. С бабами на стройке порядка не будет, тут мужская рука нужна.

Он повернулся к притихшему Ваське.

– А ты чего, Татаринов? Тоже на стройку?

– Так я Вальке помогать вызвался! – тут же сориентировался Васька. – Мы ж друзья.

– Ну, добро, гвардия, – Прохоров уважительно кивнул и спрятал руку обратно в карман с бутылкой. – Бегите до хаты, хозяева. Дело прежде всего. Поляну мы ещё накроем – как премию за июль дадут, так официально, чин по чину, в выходной день и сядем. Ступайте!

Глава 10

Стройка у меня на самом деле получилась масштабная. Как обычно, одно потянуло за собой другое. Хорошо, что деньги на эти преобразования имелись, да и у мамы тоже, потому возражать она не стала, выдав сразу три тысячи. Правда, я собирался компенсировать большую часть её затрат, по‑тихому доплатив за стройматериалы дяде Грише.

В качестве официальной легенды для всяких любопытных и милиции мы утвердили на роль «благодетеля» моего старшего брата Павла. Мол, это он присылает весомые денежные переводы на обустройство мамы и бабушки.

С мастерами мне тоже помог дядя Гриша, сосватав пашковских казаков. Корней Игнатович и двое его сыновей‑близнецов взялись за дело с энтузиазмом. Мол, такие они умельцы, что никакие чертежи им не требуются. Ну, мне же лучше – я тоже не архитектор.

– Значит так, Игнатович, – объяснял я, чертя палкой на притоптанной земле двора. – Веранду эту деревянную сносим к чертям. Вместо неё заливаем прочный бутовый фундамент и выводим капитальные стены из кирпича, расширяя жилую зону. А вот эти старые сени… Их мы пока оставим как маленькую комнату под кладовую. Вход будет у нас вот тут.

Казаки понимающе покивали насчёт кладовки. Истинного предназначения этой «кладовки» я озвучивать не стал. Как человек из будущего, я знал, что пройдёт десяток лет, в Краснодаре начнут массово прокладывать центральную канализацию и водопровод, и эти бывшие сени превратятся в тёплую ванную комнату с настоящим унитазом. Главное – всё сейчас предусмотреть.

Каждое утро над забором из штакетника, разделявшим наши дворы, появлялась голова соседки – Дарьи Кузьминичны. Женщина она была, в общем‑то, неплохая, не злая, но сплетница и любила совать свой нос во все щели.

Первую неделю она только присматривалась. Материалы тогда лишь завозили, и ещё не было понятно, насколько грандиозные преобразования я затеял. Но когда рабочие стали снимать крышу с веранды, соседка утерпеть не смогла.

– Валентин! – зычно позвала она. – А шо ты такое затеял? Кирпич‑то нынче дорог. Неужто клад на чердаке нашёл?

– Какое там, Кузьминична, – улыбнулся я, изображая радушие. – Пашка помочь решил! Сам‑то он там на государственном пайке, жильё тоже в гарнизоне. Им с женой тратить особенно некуда, вот он маме и шлёт.

– Настоящий офицер, опора материнская! – закивала соседка.

Но я не был уверен, что она мне поверила. Пока Дарья Кузьминична разносила по всей Калинина новость, я шепнул своему строителю:

– Слышь, Игнатович… Ты между нашими участками старый забор сними. Поставь мне там прочный, высокий щитовой забор из хорошей доски. Выше человеческого роста. Чтобы, значит, куры соседские к нам не перелетали.

Казак понимающе ухмыльнулся в усы, глянул на забор и подмигнул мне:

– Сделаем, хозяин. Отсечём Кузьминичну от оперативного простора, чтоб глазами по твоим углам не шарила.

Контролировать этот трудовой десант мне удавалось только урывками – поздними вечерами при свете керосинового фонаря да ранним утром, пока заводской гудок не позвал на смену. Казаки вкалывали на совесть, они даже поселись у нас, поставили временную халабуду возле сарая, но хозяйский глаз всё равно требовался.Пока шла практика много времени стройке я посвятить не мог.

С мастером в литейке отношения у нас наладились, но ничего по‑настоящему интересного больше не происходило. Ровно до того момента, как на завод привезли новый кокс.

Исследование донецкого кокса оказалось делом куда более грязным, чем экспресс‑анализ жидкого чугуна. Мелкая угольная взвесь оседала на наших белых халатах, превращая нас из лаборантов в заправских кочегаров.

Метод входного контроля кокса на серу в этом времени – точнее, по здешнему ГОСТу 1954 года, – именовался методом Эшка. Требовалось смешать угольную пудру с окисью магния и содой, а затем прокалить эту смесь в муфельной печи при температуре под девятьсот градусов. Сера должна была перейти в сульфаты, которые мы затем осаждали хлористым барием и взвешивали получившийся белый осадок. Работа долгая, ювелирная и требующая адского терпения.

Ольга Ивановна, конечно, внимательно наблюдала за нашими действиями, одобрительно кивала, иногда выдавал скупую похвалу. Когда к концу смены на фильтровальной бумаге проступил чистый тяжёлый осадок бариевой соли, я быстро сделал расчёт прямо на полях журнала.

– Ноль целых сорок пять сотых процента, – вынес вердикт, показывая цифры заведующей. – Кокс отличный. Сера в пределах нормы, литейка может работать спокойно. Ковш известью глушить не придётся.

Начальница перепроверила мои записи и отправила результат в цех. Прохоров там уже места себе не находил. Васька помчался радовать мастера новостью, что известь для новой плавки не понадобится.

Оставшиеся три недели практики пролетели быстро. Один раз всё же пришлось посидеть и выпить с мастером. Он, как сам выразился, посвящал нас в рабочую профессию.

Зато характеристики мы получили самые отличные. Прохоров настойчиво зазывал нас на завод после техникума. Для Василия это был бы идеальный вариант, но я обещать ничего наверняка не стал.

– Подумаем, Михаил Иваныч, – ответил я, принимая папку с нашими документами. – Нам ещё год учиться. Время есть.

– Ну, бывайте, – мастер козырнул своей кепкой и зашагал обратно в цех.

Наконец‑то я мог полностью сосредоточиться на перестройке дома. Он уже заметно преобразился: веранда исчезла, жилая площадь увеличилась, а глухой высокий забор укрыл наш двор от слишком глазастой Кузьминичны.

Теперь у нашего дома стало сразу две большие комнаты. Новую, выросшую на месте бывшей веранды, я сразу зарезервировал под себя и распланировал так, как было удобно мне.

Хотя Корней Игнатович мою задумку жёстко раскритиковал. Его ввело в ступор то, что в моей новой берлоге не предусматривалось печи и ни одна из стен не примыкала к существующим дымоходам.

По моей логике, если кубанская погода больше не выкинет фокусов с экстремально лютыми зимами, тепла от основного дома мне вполне хватит. В крайнем случае сооружу электрический обогреватель. А в будущем, когда в город придёт центральное отопление, все эти печи всё равно придётся демонтировать.

Кстати, ради этого светлого будущего мне пришлось выдержать настоящий бой на семейном фронте.

Дело в том, что старую печь в маминой комнате мы тоже разобрали и полностью переделали. На Кубани ведь как испокон веков строили? Каждому подавай в хату огромную, полутораметровую дуру с плитой и духовкой – чтобы и варить, и печь, и бока греть. Летом в станицах готовят на уличной кабыце, а зимой вся жизнь вертится вокруг этой комнатной махины.

Приведя разумные доводы, я сумел переубедить и маму, и Корнея Игнатовича, что нам такая вторая печь совершенно не нужна. Раньше из маминой комнаты был прямой выход в сени – это казалось удобным, когда мы ютились там всей большой семьёй и нуждались в отдельной двери. Но теперь, когда весь дом полностью перешёл в наше владение, планировка требовала прорубить проход в другом месте, соединяясь с общим коридором, а старая печь как раз стояла на пути.

– Мам, ну зачем нам этот монумент в полкомнаты? – доказывал я, разводя руками. – Для готовки у нас есть печь на кухне. А сюда поставим аккуратную, компактную голландку. Места займёт всего ничего, кирпича на неё уйдёт меньше, а тепла она выдаст в разы больше.

В результате уговорил.

Кроме дома, масштабные преобразования коснулись и нашей старой дворовой времянки. Стены у неё были саманные – классический замес из глины и соломы, зато печь внутри стояла добротная, кирпичная.

Вот только топилась она практически вхолостую. Часть драгоценного тепла через тонкую заднюю стену попросту отапливала улицу. И тогда мне в голову пришла идея – пристроить к этой тёплой печной стене курятник, тоже саманный.

Прошедшая весна пятьдесят четвёртого года надолго запомнилась всей улице Калинина. Зима тогда выдалась лютая, снега навалило по пояс, а в марте всё это богатство ка‑а‑ак поплыло! Половина птицы у соседей от сырости и холода передохла.

Поэтому к проектированию птичьего жилья я подошёл со всей серьёзностью.

– Игнатович, – пояснял я, показывая, что хочу видеть. – Саман кладём плотный, но главное – фундамент под курятник поднимем на полметра над землёй. Насыпай бут, битый кирпич от старой печки, сверху глиной всё затрамбуем.

Казак прищурился, оценивая фронт работ, и одобрительно крякнул:

– Умно, Валентин. Башковитый ты хлопец. И к печке привяжемся – стена тёплая будет, куры зимой не замёрзнут, яйцо давать будут исправно.

Казаки были хорошими строителями, но тонкая внутренняя отделка была не по их части. Дом же, кажется, нормального ремонта не видел со времён революции. Стены пошли буграми, а слои старой известковой побелки напоминали слоёный пирог.

Снова через дядю Гришу я вышел на артель из четырёх человек. Мужики были из недавних амнистированных – как раз тех, кто попал под первую хрущёвскую волну пятьдесят четвёртого года.

– Ты не гляди, что с зоны, Валентин, – наставлял меня дядя Гриша. – Приличные они, «указники»*. Семьи кормить надо, а официальную работу в Краснодаре найти не могут. Возьмут недорого. Главное – корми их сытно, по‑человечески, да не обижай. Работать будут как черти.

В этом он оказался прав.

Первым делом мужики начали счищать со стен вековую побелку. Работа была адская: сухая известь летела во все стороны, в комнатах стоял сплошной белый туман. Работники выходили во двор перекурить, натурально похожие на снеговиков, – только глаза блестели.

Жить в доме стало невозможно. Вся мебель, укрытая засаленной мешковиной и старыми газетами, покрылась ровным слоем пудры. Маму с бабой Лизой и тётей Машей я отселил во времянку, а мы с Васькой перебрались в сарай.

Пашковские строители тем временем занялись постройкой курятника. Очень хвалили меня за то, что к глине теперь примешивали известку, снятую с внутренних стен дома. Эту слоистую известку помогали дробить и измельчать в пыль наши женщины.

Я и не думал насколько она полезна конкретно для курятника. Но в принципе всё логично. Как химик‑технолог я был согласен с тем, что стены из известкового самана выжгут паразитов, предотвращая их появление. Курятники – это главный рассадник птичьих клещей, пухоедов, блох и клопов. Они обожают селиться в микротрещинах обычной глины и соломы. Известь же мощный щелочной антисептик.

Так что курятник получался образцово‑показательным. С высоким каменным цоколем, насестами, правильной вентиляцией и той самой обогреваемой стеной. Будут ли мама с бабушкой брать осенью кур, меня не волновало. Главное, что курятник соорудили.