Текст книги "Линия иной судьбы. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 50 страниц)

Глава 6

В воскресенье Мишка и Толик, как обычно, пришли к нам на Калинина. Конечно же, первым делом они спросили о моих новых соседях, которым помогали с переездом. Решив, что стоит быть честным, я кратко и без прикрас выложил всё, что произошло с Борькой Хмелем. Рассказал про арест его отца, про обыск на Кирова и про то, как в среду на комсомольском собрании нам пришлось выдержать настоящий бой.

Здесь важно понимать, что пацанам нет ещё и пятнадцати лет. В таком возрасте психика особенно податлива. Подросток впитывает правила, которые устанавливают взрослые, и не всегда умеет отделять собственное мнение от того, что ему постоянно повторяют дома, в школе, по радио. Тем более когда слова «враг», «предатель», «бдительность» звучали отовсюду и воспринимались как истина. Пацаны вполне могли испугаться. Но точно так же они могли запомнить совсем другое. Именно это я им и постарался донести.

Мишка выслушал меня молча, только желваки на его скулах заходили ходуном, а кулаки так сжались, что побелели костяшки. Он сам был из хадыженской рабочей семьи и цену людскому горю знал отлично.

– Ну и шкуры же этот твой Лужский с Фитилём, – процедил Мишка, глядя в окно на серый ноябрьский туман. – Борька парень мировой, мы же вместе немецкий грузовик тащили… Валь, ты скажи, чем помочь? Борьке сейчас плечо нужно.

– Поможем, Мих, обязательно поможем, – ответил я, благодарно кивнув. – Мы своих не бросаем.

Чтобы хоть немного сбить тяжёлое напряжение, я повернулся к Толику. Тот сидел на краю дивана притихший, но на мои последние слова покладисто покачал головой.

– Ладно, соколы, Борьку мы вытащили, – заверил я и, толкнув Толяна локтем в бок, поинтересовался: – Расскажи, к Люсе в гости сходил? Она же тебя там давно караулила. Позвала на чай‑то?

Толик несчастно вздохнул, и его уши запылали.

Тут нужно кое‑что пояснить. Пока было относительно тепло, пацаны переодевались в мою старую одежду. В ней можно было и в кино сходить, и просто по городу прошвырнуться. Но запаса тёплых вещей у меня, к сожалению, было ограничено. В ноябре пацаны ходили исключительно в своей форме. По этой же причине старались не появляться в центре Краснодара, опасаясь нарваться на патруль. Мало ли кто там старший окажется. Вдруг захочет просто так придраться к воспитанникам школы.

В общем, своей формой Мишка и Толик могли очаровывать исключительно соседских девчонок. Те, кстати, только рады были обратить на себя внимание таких перспективных парней.

– Люся позвала, – буркнул Толик в ответ на мой вопрос, пряча глаза.

Я сразу заподозрил что‑то неладное, да и насмешливая физиономия Михаила подтверждала: посещение гостей не прошло гладко для Анатолия. К тому же Люся, по словам соседки Дарьи Кузьминичны, по возрасту больше мне подходит. Она старше моих друзей года на полтора, но вот запали ей в душу погоны, на простых «гражданских» внимания не обращает.

– Ну и чего ты там натворил? – поторопил я Тольку с рассказом.

Тот вздохнул и продолжил повествование:

– Усадила меня Люся за стол. Такой круглый, со скатертью. Над ним лампа в абажуре висит, а от неё кисти свисают – вроде золотые. Мама её вышла познакомиться. Чашки, блюдечки расставили, – появившаяся в комнате баба Лиза как раз тоже с чайником, невольно притормозила, прислушиваясь. – Потом Люся банку с вишнёвым вареньем на стол поставила. И ещё такие махонькие стеклянные тарелочки, с волнистыми краями. Я сижу, смотрю на эту фитюльку и в толк не возьму: зачем она?

– Ну и? – поторопил я, уже примерно догадываясь, чем всё закончилось. Баба Лиза тоже еле сдерживала смех.

– Ну, я на эту тарелочку внимания не обратил. Вдруг для красоты так положено, – пожал плечами Толик. – Запустил ложку прямо в банку, зачерпнул побольше, с горкой, и чаем запиваю. Гляжу, а у матери Люси аж очки на нос съехали. Лицо сделалось такое… Она ложечку свою отложила и делает мне замечание: «Молодой человек, есть же розетка!»

Мишка откровенно захохотал, откинувшись спиной на валик дивана:

– Розетка⁈

– Откуда же я знал, что городские эти крошечные блюдечки под варенье используют! – возмутился Толик. – Мол, нельзя ложкой в общую банку, нужно себе отложить. И зачем посуду пачкать? Сижу, как дурак, варенье в горле застряло… Кое‑как чай допил, извинился и боком‑боком к дверям. Больше я к этим интеллигентам ни ногой.

Мы с Мишкой захохотали, баба Лиза деликатно хмыкнула. Пацанская неловкость Толика заметно подняла всем настроение.

Гулять они в этот день никуда не пошли. Как раз Борис появился, и мы нашли новую тему для разговоров. Бабушка нам не мешала: скрылась за шторкой, разделявшей комнату, и что‑то там шила. Мамы дома не было. У неё в школе опять какая‑то общественная работа образовалась.

Снова она нахватала часов и дополнительной нагрузки. Сначала было полторы ставки, потом одна преподавательница ушла в декрет, а после родов сразу уволилась – уехала к мужу‑офицеру на Сахалин. Ещё кто‑то заболел, и маму поставили на замену. С одной стороны, неплохо: доход выходил почти тысячу рублей – огромные по нашим временам деньги. С другой – свободного времени совсем не осталось.

Ещё меня раздражало, что из‑за маминых повышенных ставок выросла и обязательная подписка на госзаём. Раньше у неё удерживали рублей по шестьдесят в месяц, а теперь, с новой зарплаты, стали высчитывать по сотне. Мать не возмущалась. К тому же, раз один раз нам уже повезло выиграть по облигации, она надеялась на такое же везение ещё раз. Не верю я в эти сталинские лотереи, но и поделать ничего не мог.

Мишка и Толик тем временем пытали Бориса насчёт его планов и вообще дальнейшей жизни. Тот, снова благодаря тёте Нине, нашёл небольшую подработку. Там же, в яслях, куда устроилась его мама, по вечерам мыл полы и помогал по хозяйству. Если выпадала такая необходимость, мог и за дворника что‑нибудь сделать. Пока это было не особенно актуально, но как только навалит снега, придётся помахать лопатой.

Кстати, мне тоже. В мои обязанности входило следить за крыльцом аптеки и тротуаром вдоль стен здания. Зимой их придётся очищать.

Вспомнили мы с парнями и о предстоящих зимних каникулах воспитанников спецшколы. Поехать домой на десять дней им не разрешат. Одиночные поездки несовершеннолетних в форме на поездах без сопровождения не поощрялись.

– Ничего, снова к нам в гости придёте, – подбодрил я ребят.

У них ещё оставалось время до конца увольнительной, но нас с Борисом ждала подготовка к физике и химии на понедельник.

– Сидите, слушайте, вдруг что‑нибудь запомните, потом будете умными, – не гнал я мальчишек.

Между прочим, заметил такую вещь: когда разжёвываю материал Борьке, сам начинаю лучше его понимать и запоминать. А нам с ним в этом учебном году надо было заниматься как проклятым.

– Как хочешь, но никаких гулянок до конца школы, – сразу предупредил я друга. – Мне нужно золотую медаль получить.

– С кем бы я гулял? – скептически скривился Борька, подразумевая, что от него отвернулись все, кроме меня.

На самом деле это было не совсем так. И Воронов, и наш комсорг за него искренне переживали, просто не могли показывать этого прилюдно и предпочитали держаться нейтрально. Собственно, никто в школе Белова – как теперь Борис значился по паспорту – не гнобил. Из учителей, кроме физика, тоже никто к нему не цеплялся.

Но физик сам по себе был мужик дерьмовый. Это я начал замечать по своим оценкам. Если отвечал у доски и там же решал задачу, преподавателю деваться было некуда: всё происходило на глазах у класса. А вот на письменных работах он меня конкретно срезал. Поэтому к каждому уроку физики я готовился особенно тщательно. Даже попросил маму достать учебники для института, где нужные темы были изложены гораздо подробнее, и принялся их усердно штудировать.

Ожидаемо, Мишка и Толик скоро заскучали и собрались обратно в свою спецшколу. Бабушка сунула им по два пирожка и проводила до калитки, а мы с Борькой продолжили заниматься.

Стол, между прочим, был из его квартиры. Большой, овальный. Места за ним хватало всем. На одном краю лежали мамины тетради для проверки, на другом – мои учебники. А по центру мы обычно, под ворчание бабушки, кушали.

Наш стол я разобрал, открутив ножки, и отправил на чердак. Там и без него всякого добра уже скопилось. Не знаю, как оно всё перезимует наверху, но в комнате свободного пространства почти не осталось. Впрочем, никто не жаловался.

Борька поначалу отчего‑то думал, что ночные смены его мамы дадут ему какие‑то преимущества. С чего бы? Я загрузил его по самое горло. В первые дни он ещё сожалел, что гитару забрали во время конфискации имущества, а потом стало не до песен. Один раз они с бабой Лизой всё‑таки попели, но я быстро их разогнал, усадив Бориса за английский.

Собственно, в течение недели мы с Беловым виделись только в школе. Вернее, утром шли туда пешком, экономя на проезде – это примерно полчаса. По дороге я заодно проверял у друга устное домашнее задание. После уроков возвращались домой, быстро делали задания и разбегались каждый по своим делам.

Мне в этом плане повезло больше. Моя работа была совсем рядом, в двух минутах ходьбы, потому оставалось ещё немного времени, чтобы помочь бабушке.

Как раз в один из таких дней, в середине декабря, кто‑то постучал в окно. Оба окна нашей комнаты выходили на улицу Калинина. Свои, включая Мишку и Толика, никогда не стучали – пользовались секретной защёлкой на калитке, которую я сам смастерил.

Обычно в окно могла постучать почтальонша с телеграммой или какая‑нибудь соседка с очередным идиотским вопросом. Кого‑то такого я и ожидал, когда выскочил во двор в галошах на босу ногу.

Открыл калитку – и удивился, встретившись взглядом с шикарной такой девицей. На ней была цигейковая шуба и сложная, тоже меховая шляпа. Не шапка – именно что‑то изысканное.

– Ты кто такой? – озадачила она меня вопросом.

– Я?

Вообще‑то это мне следовало спросить, кто она. Я‑то дома.

– Чего встал? – Девица сдвинула меня чемоданом. – Мать дома?

– Моя?

Продолжал я тупить.

– Жериков? – уточнила девица и тут же продолжила: – Нахрена мне твоя мать? Я про свою спрашиваю.

Подвинув меня, она вошла во двор, и тут я сообразил, что помимо чемодана у неё ещё и объёмный узел. Наверное, нужно было проявить вежливость и помочь, но эта выпендрёжница и сама неплохо справилась. Преодолев три ступеньки, она оказалась на террасе, бросила узел на пол, поставила чемодан у двери Рыбаковых и принялась стучать.

Тут до меня наконец дошло: это, вероятно, дочь Рыбаковых, Вера, приехала.

– Тётя Лена раньше половины седьмого не придёт. А дядя Витя ещё позже, – поспешил я сообщить девице. – Можете у нас подождать.

Последняя моя фраза оказалась лишней. Вера уже направлялась к нашей двери и без всякого стеснения ввалилась внутрь.

Не скажу, что бабушка особо обрадовалась появлению дочери соседей. У нас с Рыбаковыми в последнее время сложились напряжённые отношения. Мама не брала с Анны Ивановны денег за проживание во времянке, что дяде Вите совсем не нравилось. Тётя Лена же всё пыталась выяснить, куда подевался муж квартирантки, и в версию с разводом не верила. Она продолжала допытываться, а не посадили ли мужа Анны Ивановны и не рецидивист ли он какой‑нибудь.

Мы дружно словно партизаны хранили тайну и отвечали весьма расплывчато, чем только сильнее разжигали любопытство соседей. Я очень надеялся, что теперь их внимание переключится на дочку и от Анны Ивановны наконец отстанут.

Сцену встречи Веры со своей матерью я не наблюдал, поскольку ушёл на работу. Начало декабря выдалось вполне обычным для Краснодара: днём держалась плюсовая температура, снега и в помине не было. А потом погода резко переменилась. За одну ночь ударил мороз, температура опустилась градусов до пятнадцати ниже нуля, а после недавней оттепели всё вокруг схватило льдом.

Посетители шли один за другим, а аптеке совсем не нужна была неприятность в виде человека, поскользнувшегося прямо у входа. Пришлось всё посыпать смесью песка с солью. Не дай бог ещё покалечится кто‑нибудь на ступеньках.

Собственно, Веру в следующие несколько дней я и не видел. В школе полным ходом шла подготовка к Новому году, начались контрольные, а сразу после уроков я убегал на работу. Баба Лиза, наверное, замечала больше, но ничего значимого не происходило. Приезд Веры она объяснила тем, что та в отпуске.

То же самое я сказал и соседке Дарье Кузьминичне, когда та поинтересовалась:

– А шо це за мадама?

Забор между нашими участками стоял чисто символический, так что соседка прекрасно видела всё, что творится у нас во дворе.

– Тю, так это Верка приехала, – разочарованно протянула женщина и тут же потеряла всякий интерес к гостье.

В воскресенье мы с Борисом сопровождали его маму на барахолку. Тёплые вещи и шубу у неё конфисковали при обыске чекисты. Она до сих пор ходила в демисезонном пальто, поверх которого от холода закутывалась в пуховую шаль.

На что‑нибудь приличное денег у неё не было: они и так изрядно потратились на обувь для себя и сына. Поэтому в итоге выбрали обычный ватник.

Пока мы ходили по барахолке, я краем глаза заметил мужика, торговавшего деталями для швейных машин. На рогожке лежали пара шпулек, несколько игл и челночный механизм. Между прочим, жуткий дефицит.

Не то чтобы мне всё это требовалось, но цену я ради любопытства спросил.

– Сорок рублей, – буркнул продавец.

Кивнув, я пошёл дальше, размышляя о своём. Баба Лиза умела шить, да и мама тоже. Другой вопрос, что собственной машинки у нас никогда не водилось. Помню, сначала они пользовались той, что стояла в детдоме, а позже, на Дальнем Востоке, ходили к кому‑то из соседок строчить на стареньком «Зингере».

Уйдя в воспоминания, я незаметно для себя остановился как раз напротив торговца такой машинкой. Вид у неё был плачевный: у деревянной станины отколот угол, а челночного механизма не было вовсе.

– Почём добро? – спросил я.

– Сто пятьдесят, – тут же отозвался хозяин.

– С хрена ли баня сгорела? – возмутился я. – Отнеси этот металлолом на свалку и не позорься.

Собственно, окликнул я его только потому, что минут пять назад видел недостающую деталь. Никакого азарта у меня не было, и я уже собрался идти дальше.

– Парень, ну за восемьдесят возьмёшь? На запчасти или ещё куда, – неуверенно предложил мужик, видя, что я ухожу. И вот тут у меня в голове щёлкнуло.

– Мешок найдёшь? Не в руках же мне её переть, – поставил я условие.

Вскоре мы ударили по рукам, и я вернулся к первому продавцу. Немного поторговавшись, я забрал за ту цену челночный механизм, шпульки и три иглы.

Беловы к этому времени как раз приобрели ватники и в обновках догнали меня. Я вкратце объяснил, что именно купил, заработав скептический взгляд Анны Ивановны. Она знала, что швейная машина в то время стоила от шестисот рублей, и никак не могла поверить, что мне удалось приобрести что‑то приличное всего за сто двадцать.

На всякий случай домой свой «конструктор» я не понёс, а решил собрать его у Борьки. В случае неудачи пропали бы деньги, зато мне не пришлось бы краснеть перед своими.

Полдня провозился. Старый «Зингер» изнутри оказался забит окаменевшей грязью и ржавчиной. Пришлось полностью разобрать механизм и замачивать заклинившие шестерни в банке с керосином, чтобы они вообще начали шевелиться. Смазочное масло в это время было жутким дефицитом, но у меня имелось припрятанное веретённое масло. В своё время выпросил его у тёти Лены – этим маслом я чистил свой ТТ.

Аккуратно, по капле из пипетки, я смазал каждый узел швейной машинки, поставил купленный челнок и отрегулировали натяжение нити.

Деревянный поддон со сколотым углом я, конечно, исправить не мог, но сама машинка после сборки пошла на удивление мягко и послушно. Когда я прострочил ею пробный лоскут бязи, выпрошенный у Анны Ивановны, то едва не закричал от восторга – шов получился ровным, без единого пропуска. Отличный выйдет подарок на Новый год для моих женщин.

– Только не говорите, – попросил я Бориса и его маму. – Спрячу до Нового года на чердаке.

Анна Ивановна с завистью проводила взглядом машинку. Тут я её хорошо понимал, но ничего поделать не мог. Мои мама и бабушка в приоритете. Если вдруг попадётся что‑нибудь похожее на барахолке, может, и ей помогу. А пока это подарок для моих.

Извинившись перед Беловыми за то, что засиделся у них допоздна, я уже поднялся на террасу, когда в калитку требовательно и гулко заколотили. Причём так, что сомнений не осталось: этим людям нужно открыть немедленно.

Едва я откинул защёлку, как во двор ворвались люди. Впереди шёл мужчина в кожаном плаще, а за его спиной двигались военные в форме с васильковыми погонами. Двое из них мгновенно вскинули короткие автоматы ППС, направив воронёные стволы мне прямо в грудь.

Внутри у меня всё оборвалось. «Зачем полез помогать Беловым? Дурак, какой же дурак!»  – возникла в голове мысль. Перед глазами пронеслись лица мамы и бабушки – если меня сейчас заберут как сообщника семьи репрессированного по пятьдесят восьмой, их жизни тоже конец. Система переедет и не заметит.

– Стоять! Руки за голову! – негромко приказал один из автоматчиков, перекрывая мне дорогу.

Старший в плаще быстро сделал шаг вперёд. Из кармана он достал пистолет, держа его стволом вниз, и уставился на меня немигающим взглядом. Сердце колотилось в горле так, что я не мог вздохнуть.

Глава 7

Чекист наклонился и спросил:

– Где проживают Рыбаковы? Быстро говори.

Описать гамму чувств, промелькнувшую у меня в голове, я просто не могу. Это был коктейль из липкого страха, эгоистичного стыда и внезапного облегчения. Ноги мгновенно стали ватными, в ушах зашумело. Беловы ни при чём! Моя мама и бабушка вне опасности! По крайней мере, сегодня. Прямо сейчас эти люди с автоматами пойдут ломать жизнь другим людям.

Правда, понятые им всё‑таки понадобились. Маму и бабушку настойчиво, не терпящим возражений тоном попросили поприсутствовать. Я же остался один и не находил себе места.

Примерно через час до меня дошло, что Борис с матерью в своём флигеле сейчас тоже сходят с ума от неизвестности. Ведь они наверняка решили, что пришли за ними. Накинув куртку и сунув босые ноги в галоши, я вышел на террасу, где стоял боец с автоматом.

– Дяденька, мне в уборную невтерпёж, – соврал я, кивнув в сторону двора.

Служивый молча повёл стволом в сторону, разрешая пройти. Наверное, решил, что пацан просто обосрался от страха перед чекистами. Впрочем, в тот момент он был не так уж далёк от истины.

В туалет я, конечно, не пошёл. Пригибаясь в тени дома, прошёл за угол и поскрёбся в зашторенное окно Беловых. Борис высунулся моментально – бледный от страха. Я прижал палец к губам и шёпотом пересказал ему происходящее:

– Борька, тихо. Это к Рыбаковым. За их Веркой пришли. Вам не стоит переживать, сидите спокойно.

Борис кивнул и закрыл створку. Я же поспешил обратно в дом.

Мама с бабушкой вернулись только под утро, когда небо над Краснодаром уже начало сереть. Мама вошла как тень, и бессильно опустилась на диван, даже не сняв наброшенного на плечи пальто. Лицо у неё было бледным, руки мелко дрожали. Бабушка сразу ушла в угол помолиться, беззвучно шевеля губами.

– Мам… – я сел рядом и накрыл её ледяные ладони своими. – Что там было?

Мама вздрогнула, испуганно посмотрела на зашторенное окно, а потом заговорила сиплым шёпотом, от которого у меня мурашки поползли по спине:

– Они её прямо в халате выволокли, Валь… В ночной сорочке и байковом халатике. Лена плакала, совала им её пальто, зимние ботинки… А этот, старший, в кожаном, только отпихнул её. Сказал: «Во внутренней тюрьме обувь выдадут, гражданка. Отойдите от подследственной». Так босую по морозной земле до машины и повели…

Пальцы матери крепко, до боли впились в мои рукава.

– Обыск был. Мы у дверей стояли, пошевелиться боялись. Сотрудники с автоматами всё вверх дном перевернули. Подушки распарывали, пух по всей комнате летел, как снег… Всё искали что‑то. Бумаги какие‑то, тетради. Старший Верку к стене прижал и шипит: «Какие документы вынесла? Кому передала?» А она плачет, клянётся, что ничего не брала…

Мама замолчала, всматриваясь куда‑то мимо меня, словно заново видела эту картину.

– Она в Москве, оказывается, на Лубянке, стенографисткой работала. На допросах сидела, каждое слово записывала. Этот опер протокол ей под нос суёт и говорит: «Вы, Рыбакова, подписку о неразглашении давали? Давали. Секретные методы работы ведомства видели? Видели. А потом рапорт на стол – и сбежать вздумали? Из МГБ, Рыбакова, только на кладбище увольняются».

Мама перешла на совсем едва различимый шёпот:

– Верка кричать начала… Наверное, со страху. Кричит ему: «Да плевать мне на вашу подписку! Не могу больше! Не могу писать, когда людей бьют до полусмерти!* Когда они кровью на мои бланки плюют! Я спать не могу, мне эти крики каждую ночь снятся!» Господи, Валя… Опер её по лицу наотмашь ударил, она на пол упала, весь халат в пуху… А он повернулся к нам и говорит: «Гражданочки‑понятые, занесите в протокол: подследственная Рыбакова распространяет злостную антисоветскую клевету в отношении органов государственной безопасности».

Из глаз мамы брызнули слёзы.

– А я ручку взять не могу. Пальцы ходуном ходят. Чернила прямо на бумагу капают, а этот опер смотрит на меня своими мёртвыми глазами и молчит… Валичка, сынок, – мама притянула меня к себе, обняла за шею и разрыдалась. – Сынок, умоляю тебя, молчи. Нигде, никому ни единого слова! Ты видишь, что они делают?

Утром мы с Борисом по пути в школу обсудили происшествие. Я всё не мог понять, почему за арестованными приходят именно ночью.

– Так ведь спят все, застают врасплох, – негромко, косясь на редких прохожих, ответил Борька. На его лице отчётливо читался страх: его собственная семья уже пережила конфискацию и ночной визит МГБ. – Ни крик поднять не успеешь, ни в окно выпрыгнуть. Да и соседи не увидят, шума меньше.

Я промолчал, соглашаясь, что человека, выдернутого из постели, сонного, полуодетого, окружённого людьми в форме, легко было заставить почувствовать себя беспомощным ещё до того, как за ним закрывалась дверь камеры.

Как теперь изменится жизнь родителей Веры? Само клеймо «семья врага народа» в 1951 году – это приговор всему. Будут проблемы с работой, знакомыми, соседями. Друзья перестанут здороваться, знакомые побоятся протянуть руку для пожатия. После того, что мы услышали ночью, я не мог отделаться от мысли: а вдруг очередь когда‑нибудь дойдёт и до нас? Вдруг решат, что мы с Рыбаковыми слишком близко знакомы?

Каким же разительным был контраст между ночными событиями и обычной школьной жизнью. В одиннадцатой школе полным ходом шла подготовка к новогоднему празднику, который проходил под присмотром комсомольской организации, и от каждого класса ждали своей программы – не просто весёлой, а обязательно содержательной и «высокоидейной». Но пацаны есть пацаны, и даже в суровом пятьдесят первом умудрялись превратить казённые рамки в настоящее зрелище.

Коля Воронов дневал и ночевал в пионерской комнате, координируя подготовку. Поскольку школа была мужской, главной интригой оставался вопрос: разрешит ли райком комсомола совместный вечер и удастся ли пригласить девчонок из женской тридцать шестой или двадцать восьмой школы? Власть на такие мероприятия смотрела строго: если вечер проводился совместно, состав участников и порядок допуска вполне могли заранее согласовываться с руководством школы и комсомольской организацией.

– Так, десятый «Б», от вас нужен бронебойный номер, – перехватил нас с Борькой Николай в коридоре у расписания. – Лужской со своим десятым «А» готовит хор. Будут петь «Гимн демократической молодёжи». Хотите утереть им нос?

Боря, который после ноябрьских событий заметно притих и держался в тени, при этих словах впервые за долгий месяц расправил плечи. Глаза его блеснули прежним огоньком.

– Будет тебе номер, Коля, – пообещал я. – Мы устроим им такое, чего одиннадцатая школа ещё не видела. Будем ставить сатирическое обозрение с фокусами и элементами эксцентрики!

И мы действительно не подвели. На новогодний праздник собралась вся школа, а на лучших местах в центре разместились приглашённые отличницы из женских школ. Девчонки в строгих коричневых платьях и накрахмаленных белых фартуках шушукались, поглядывая на наших пацанов.

Стоя за тяжёлой бархатной кулисой, я прижимал к груди жестяную коробку с моими «химическими секретами». Рядом переминался с ноги на ногу Борька. Сейчас он напоминал сжатую пружину.

– Ну что, Хадыжа, не подведём маму Нину? – шепнул он, нервно поправляя пиджак.

– Не подведём, артист. Главное – держи дистанцию от чашки, когда я дам отмашку, – ответил я.

Перед нами выступал десятый «А». Герман Лужской, выстроив своих комсомольцев в ровную струнку, лично дирижировал хором. Они пели «Гимн демократической молодёжи». Пели правильно, чисто, парадно, я бы даже сказал «политически верно». Фитиль‑Самарин на первом ряду согласно подпевал. Зал аплодировал вежливо, но без восторга. Это было скучно для новогоднего выступления.

– А теперь, – объявил Воронов, выйдя к микрофону, – сатирическое обозрение десятого «Б» класса!

Зал притих.

Борька выскочил на сцену и запел куплеты, которые мы сочиняли при помощи моей мамы. Первый куплет он посвятил прогульщикам:

Кто урок проспал с утра –

Тот герой у нас едва!

А дневник откроешь – пусто:

Ни одной отметки грустной!

По залу прошёл смех. Борька выдержал паузу и тут же взял следующий куплет – про любителей покурить за школьным сараем:

Кто дымит за школой тайком,

Тот считает себя мужиком.

Только кашляет громко потом –

Вот и весь разговор о таком!

На этот раз засмеялись уже громче. Несколько старшеклассников в первых рядах переглянулись. Третий куплет достался тем, кто любил на уроках смотреть в окно вместо того, чтобы слушать учителя:

На уроке тишина,

А у Васьки – жизнь одна:

То он смотрит на ворону,

То мечтает о футболе.

Борька специально сделал серьёзное лицо, будто выступал на настоящей сцене, и зал окончательно оживился.

Самарин судорожно полез в карман за своим блокнотом, но остановился, похоже, ничего крамольного в куплетах не нашёл. Прогульщики, курильщики и лентяи формально были объявлены врагами исключительно школьной дисциплины.

– И новогоднее чудо! – провозгласил Борька, делая театральный пасс руками в сторону тёмного угла сцены, где на табуретке стояла моя фарфоровая чашка. – Рассеем туман серости и лени!

Это был мой выход. За кулисой я приготовил нехитрый химический фокус. Всё получилось секунда в секунду: в чашке вдруг вспыхнуло яркое пламя, а следом поднялось густое облако белого дыма.

В зале ахнули.

Борька эффектно взмахнул руками, отступил на шаг и торжественно произнёс:

– Вот что бывает, товарищи, когда к науке подходишь без лени!

Зал взорвался аплодисментами.

Дым красивыми клубами поплыл над сценой, окутывая Борьку, точно мага. Девчонки улыбались, пацаны были менее сдержанными – орали во всё горло и топали ногами. Это был абсолютный, безоговорочный триумф.

Борька раскланялся под грохот аплодисментов. На этой сцене, в лучах прожекторов и клубах моего химического дыма, он снова был королём. Когда мы убрали реквизит и вышли за кулисы, к нам подошёл Николай Воронов и молча пожал руки.

И снова – как страшный контраст этому яркому веселью – то, что происходило у меня дома буквально за стеной.

Дядю Витю тоже арестовали, но через три дня отпустили. Вернувшись, он рассказал, что Вере предъявили обвинение по статье 58−1'а' – измена Родине, скорее всего дадут двадцать пять лет и конфискуют имущество. Поскольку собственного жилья у неё не имелось, конфисковывать было особенно нечего. Деньги у Рыбаковых, наверное, забрали ещё во время обыска, но я этого не знал наверняка. Мама строго‑настрого запретила мне даже подходить к соседской двери.

Бабушка всё же поговорила с дядей Витей. Он принёс из отделения бумагу, в которой сообщалось, что его вместе с женой высылают в отдалённый район Сибири сроком на пять лет под надзор органов МГБ как членов семьи изменницы Родины.

В те годы подобные решения в отношении членов семей осуждённых за измену действительно применялись. Но это не означало, что родственников каждого арестованного автоматически отправляли в ссылку. Для этого существовало отдельное решение органов. В данном случае оно уже было принято.

На сборы Рыбаковым дали всего сутки. Никаких пассажирских поездов и удобств, разумеется, не полагалось. Им велели явиться на товарную станцию Краснодар‑2 к назначенному часу с вещами. В дорогу разрешили взять только самое необходимое – тёплую одежду, одеяла, немного посуды и еды. Весь их нехитрый скарб уместился в два связанных узла и старый чемодан. На новом месте им предстояло начинать жизнь с абсолютного нуля, под присмотром коменданта.

Стыдно признаться, но мы даже не высунулись из комнаты их проводить. Только в окно, сквозь узкую щель между занавесками, смотрели, как Рыбаковы уходили. Бабушка крестилась и что‑то тихо бормотала себе под нос.

Ей‑богу, я и сам был готов молиться, чтобы эта «рука правосудия» обошла нашу семью стороной.

Впрочем, жизнь брала своё, и за предпраздничными хлопотами гнетущие мысли постепенно отступили – Новый год наступил уже через два дня. Мы посидели вместе с Беловыми, скромно отпраздновали, пожелали друг другу всего самого хорошего. Моим женщинам я преподнёс шикарный подарок – швейную машинку. Мама сразу загорелась идеей за время зимних каникул сшить себе что‑нибудь к началу новой четверти.

В прошлой жизни кубанская зима ассоциировалась у меня исключительно со слякотью и дождём. В начале пятидесятых климат явно отличался не в лучшую сторону. Краснодар вдруг занесло снегом так, что дворы и улицы основательно завалило. Работы по расчистке тротуара возле аптеки мне, конечно, прибавилось. Зато в школу теперь ходить не нужно было, и махать лопатой я приноровился с самого утра.

А третьего января, точно как снег на голову (чтоб его, этот снег!), к нам заявился Иван Михайлов. Медведь приехал в гости из Хадыженска, ввалился во двор, таща на плече мешок с картошкой. Вещей у него было немного – всего один скромный чемодан. Зато помимо картошки Иван приволок сушёных грибов, кусок домашнего сала и банку солёных огурцов.

– Это вам от матери, – пояснил он, сваливая всё добро на кухне.

Баба Лиза только руками всплеснула. Для неё такой подарок был куда ценнее любых гостинцев из магазина. Картошка зимой – уже половина обеда, сало можно было пустить в дело хоть на неделю, а сушёные грибы бабушка сразу начала прикидывать, в какой суп их лучше бросить.

Прибавлению рабочей силы баба Лиза обрадовалась. Тут же сообщила, что место для ночёвки имеется, только расчистить его сначала нужно. Мы решили, что вполне можем временно перебраться в комнаты Рыбаковых. Дом ведь всё равно принадлежал маминым двоюродным сёстрам, а после высылки соседей их половина оставалась пустой. Хозяйки, насколько я понимал, возражать не будут.