Текст книги "Линия иной судьбы. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 50 страниц)

Глава 18

Со своего места Борис пистолета не видел, зато имел чёткие инструкции и согласно им метнул смесь перца внутрь комнаты.

Я же моментально рухнул на колени, уходя с линии стрельбы. Адская смесь ошеломила полицая. Пистолет пошёл дулом вверх, а я, словно бегун с низкого старта, выкинул всё тело вперёд, навалившись на мужчину и опрокидывая его.

И поскольку фомка так и оставалась у меня в руке, я ударил ею куда‑то наугад. Хотел попасть по руке с оружием, но, похоже, угодил куда‑то в корпус.

Полицай издал какой‑то непонятный звук, крутанулся, пытаясь подмять меня под себя, и допустил ошибку – начал заваливаться в мою левую сторону, а не в ту, где была фомка. Ею второй удар получился куда удачнее. Пистолет я всё‑таки отбил. Звук металла, покатившегося по полу, расслышал отчётливо.

Однако бывший полицай оказался здоровым бугаём, и он придавил меня вместе с фомкой, навалившись сверху. Косынка сползла с лица и потому начался приступ кашля. Слёзы из глаз потекли ещё раньше, но в полутьме глаза и без того были почти бесполезны. Я зажмурился и ориентировался больше на тактильные ощущения.

То, что полицай начал меня душить, вызвало настоящую панику. Задыхаться я стал конкретно. Тут и наша смесь, и вес мужика на мне, и его согнутая рука, обхватившая горло и явно намеревавшаяся свернуть мне шею.

И вдруг его рука обмякла. Вместе с ней обмяк и сам полицай. Тихое «бум» перед этим я плохо расслышал. Похоже, полицай просто не понял, что нас двое. Он не увидел Бориса и совершенно не ждал атаки со спины.

– Первый, ты как? – обеспокоенно спросил Борис, но при этом чётко выполнил инструкции.

Всё как мы и договорились. Никаких имён. Я – «Первый», он – «Второй». Убивать полицая мы не собирались, поэтому он не должен был знать, кто на него напал.

Вместе с вопросом в комнате зажёгся тусклый свет. Я скинул с себя тяжёлое тело и, продолжая кашлять и обливаясь слезами, заломил руки полицая за спину, пытаясь его связать.

– Ты ноги, – кинул я Борису кусок верёвки, после того как зафиксировал руки, и поспешил в сени немного продышаться.

Прикрыв рот рукавом, вышел на улицу и подставил лицо каплям дождя, пытаясь смыть с глаз собственную смесь. Забористая штука получилась.

Постояв минуты три и придя немного в себя, я вернулся в комнату. Открытая дверь немного проветрила помещение. Правда, и полицай после удара начал приходить в себя.

Накинув капюшон поглубже, чтобы он не успел меня рассмотреть, я скинул рюкзак и вынул из него мешок. Небольшой – как раз такой, чтобы накрыть голову.

Ещё нужно было не дать мужчине поднять крик. Кляп, конечно, штука опасная, особенно после этой перцовой смеси. Если человек начнёт захлёбываться или его вырвет, может стать совсем плохо. Но оставлять ему возможность орать на весь двор было ещё хуже.

Тряпку я засунул полицаю в рот и, сняв с шеи свою косынку, перетянул ею поверх, чтобы кляп не выпал. Чтобы не орал сейчас, да и потом. Мы скоро уйдём, а этот кадр вполне может позвать на помощь соседей. Наплетёт, что на него местные бандиты напали. И ведь вполне поверить смогут. Так что пусть пока посидит молча. Сверху ему на голову нахлобучил мешок, чтобы ничего не видел и меньше слышал.

Борис деловито проверил, как мы его связали. Не сказал бы, что особенно надёжно. Пока этого хватало. Полицай кашлял и тоже обливался слезами. Ему сейчас было не до верёвок. Однако, если оставить его в таком виде до утра, шанс у него выбраться оставался.

– Второй, сажаем его на стул и привязываем, – придумал я решение.

Один стул в комнате у полицая имелся. Подтащив этот предмет мебели, мы усадили на него мужчину, так чтобы руки оказались за спинкой стула. Пока тот окончательно не очухался, я немного изменил фиксацию, распутав верёвку на ногах, укоротил её и закрепил мужчину так, чтобы он не мог встать со стула.

– Чем ты его так хорошо стукнул? – поинтересовался я у Бориса.

Тот молча двинул ногой нашу доску. Ну в принципе такое её использование и предусматривалось.

Мы наконец отдышались и успокоились. Я снова вышел в сени. Нацепил наконец свои перчатки, закрыл ту дверь на крючок. Потушил керосиновую лампу. Вдруг кто‑то из соседей в такую погоду побежит в туалет и увидит сквозь щели свет. Нет, нам такого не нужно.

Дверь в комнату тоже прикрыл и осмотрелся. Борис сообразил где выключатель и удачно включил свет единственной лампы. На всякий случай я протёр выключатель от отпечатков пальцев. Потом ещё нужно будет пол подтереть, но попозже.

Пистолет так и валялся у стены.

– Второй, не трогай, – показал я на оружие. – Начинаем поиск.

Вначале отодвинули кровать. Там тайник и так был виден. Похоже, под доской лежал пистолет, который полицай извлёк, когда мы стали ломиться в дверь. Уверен, в другой ситуации он выстрелил бы сразу. Однако сейчас у этого кадра здесь что‑то ценное припрятано. Такое, ради чего он не стал рисковать. Выстрелы могли услышать соседи, а для извлечения нычки требовалось время. Где‑то поблизости должен быть ещё один тайник. Осталось его найти.

– Патроны и больше ничего, – просветил я Бориса. – Ящик осмотри.

Друг послушно отправился исследовать короб, стоявший в углу. Я же тайком сунул в карман штормовки две пачки патронов, оставив две там, где они лежали.

– Продукты, – ответил Борис и перешёл к исследованию навесной полки. Пачка соли и стопка газет его не заинтересовали. Зато тетрадь очень даже. В неё Боря и вцепился.

В матерчатых перчатках листать тетрадь было неудобно, но он просмотрел все страницы. Даже потряс, убедившись, что внутри ничего нет и листы чистые.

Отобрав у него тетрадь, я внимательно посмотрел страницы на просвет, надеясь заметить следы от пера – если человек сильно нажимал при письме, на бумаге иногда оставались продавленные бороздки. Но тетрадь выглядела абсолютно новой, и пришлось отложить её в сторону.

Следующим объектом исследования стал стол. На нём лежали остатки ужина полицая: шкурки от сала, кусок недоеденного хлеба, а в кружке на дне темнела заварка чая.

Сам чай в пачке нашёлся в выдвижном ящике этого стола. Ящиков было два. В одном находились немногочисленные столовые приборы из алюминия. Во втором – всякая мелочь: тот же чай, спички, бутылочные пробки, открывашка для консервов.

Полицай тем временем что‑то пробурчал и замотал головой. Главное, что живой. Что он там бормочет, меня совершенно не волновало. Между прочим, наш визит он, похоже, обнаружил сразу. Успел даже штаны надеть, только с рубашкой связываться не стал – так и остался в майке.

Борис сметя остатки ужина, перевернул стол вверх ногами, исследуя его изнутри. Я же взялся рассматривать печку. Заглянул в кастрюлю и в чайник. Вряд ли, конечно, но проверить стоило. Отметил, что новых мест побелки на печке не видно и тайник в ней не устраивали. В дымоходе ценные вещи он тоже вряд ли стал бы прятать.

Осмотрев потолок и проверив его в сенях, я пришёл к выводу, что выхода на чердак здесь нет. Из сеней забрал керосиновую лампу и снова зажёг её, внимательно исследуя все углы. Особенно те, что за печкой. Дров пока здесь не было. Только веник, совок и кочерга стояли на куче заметенного мусора. А ещё пустая трёхлитровая банка с засохшими остатками чего‑то на горлышке. Кочергой пошуршал внутри печки, посветил туда лампой. Ничего особенного не заметил.

Боря тем временем добрался до одежды, висевшей на вбитых в стену гвоздях. Старый пиджак, две рубахи, потёртые брюки, телогрейка и плащ, давно потерявший первоначальный цвет. На отдельном гвозде висела кепка.

Борис принялся проверять карманы. В брюках обнаружилась какая‑то мелочь и несколько старых квитанций. В пиджаке нашёл пачку махорки и коробок спичек. А вот во внутреннем кармане пиджака Боря нащупал кошелёк.

– Есть! – сообщил он.

В кошельке обнаружилось около пятисот рублей и мелочь.

– Это не то, – отрицательно покачал я головой. – Столько он вполне мог носить с собой постоянно.

Борис кивнул и продолжил ощупывать одежду. Я же снова оглядел комнату. Полный минимализм. И где здесь что‑то прятать? Пол, потолок и стены я просмотрел внимательно. Был вариант, что полицай сделал нычку в сарае для дров. Это очень плохо. В таком случае мы уйдём ни с чем, просто по той причине, что не знаем, где его сарай, а где соседей.

Боря снова вернулся к столу, разглядывая места крепления ножек. Ну, в принципе, внутри можно было сделать пустую полость и что‑то спрятать. Однако доступ к тайнику должен быть лёгким.

Наблюдая за Борей, я присел на подоконник, поставив рядом керосиновую лампу. Единственный стул был занят нашим пленником, а другой мебели в комнате не имелось. Неожиданно подоконник под моей пятой точкой чуть качнулся, и я еле успел поймать лампу. И тут меня как молнией пронзило.

Подоконник!

Покачав его ещё немного, я потянул его на себя. Боря издал радостный возглас. Да и сам я уже видел, что тайник мы нашли. Не думаю, что это стало бы секретом для милиции или МГБ, но от соседей вполне могло укрыть. Всё лучше, чем в сарае, куда имела доступ хозяйка.

Уж не знаю, кто сооружал этот схрон, но сделано было умно. Дом старый, не удивлюсь, если этот тайник устроили ещё до революции.

Первым делом я достал папку, лежавшую сверху. Затем вынул банку – похожую на ту, что стояла у печки. Следом – вторую, с крышкой, замазанной то ли парафином, то ли ещё чем‑то непонятным. Извлёк их и поставил на стол, уже приготовленный Борисом.

В той банке, что не была запечатана, за стеклом отчётливо просматривались сложенные бумажные деньги.

Ну да, где ещё хранить деньги, как не в банке?

Последним я извлёк тяжёлый кисет. Заглянул во внутрь и тут же закрыл.

– Что там? – поинтересовался Борис.

– Наверное, золото, украшения. Мы это не берём, – и я демонстративно кинул кисет обратно в тайник.

После задвинул подоконник на место. Добычи нам уже хватало, и связываться с «кровавым золотом» я не хотел. Борис возражать не стал – его вполне устраивала та добыча, которую мы уже нашли.

Развязав тесёмки папки, Боря осмотрел содержимое. Нашлась и та самая тетрадь. Он развернул её на середине и с недоумением уставился на лист облигации Государственного займа развития народного хозяйства СССР.

Облигация изображала рабочего и колхозницу на фоне строящихся заводов. Тонкая вертикальная линия перфорации делила лист пополам – это была двухсотрублёвая облигация выпуска 1951 года, состоящая из двух соединенных сторублевых билетов. На каждой половинке стояли цифры одной серии, но с разными номерами: «серия 124853, номер 23» и «номер 24».

Видя, что друг не понимает, в чём дело, я пояснил:

– Он не мог в открытую тратить все эти деньги. А облигация – вполне приличное объяснение, откуда у человека появились средства.

Полицай замычал, подтверждая мою версию. Ишь ты, как расстроился, когда понял, что мы отыскали нычку.

Подожди, Рябой, продолжение ещё следует. К постановке этого театрального действия Борис подошёл творчески. У нас и плакат на шею подготовлен, где написано, что это Юзик Качан, зверски замучивший Олесю Борисевич и ещё многих людей, а в начале августа убивший старшую сестру Олеси уже здесь, в Краснодаре. Наденем позже ему на шею, в точности так, как фашисты партизанам вешали.

В отличие от Бориса, у меня облигация удивления не вызвала. Четырнадцатого сентября, в воскресенье, прошёл розыгрыш. Пока таблицу с результатами напечатали в центральных газетах, как раз к четвергу барыга мог найти того, кто с процентами купил её.

Кроме того, в папке лежало несколько паспортов. Наверное, украденных у разных людей. Там же нашлись фотографии этого Юзика нужного размера, пачка лезвий, какие‑то резинки и прочие принадлежности для подделки документов. После рассмотрю всё это более внимательно. Папку заберём целиком, со всем содержимым.

Далее стали упаковываться. Две банки в мой рюкзак вошли с трудом, лампа не влезла. А фомку я сам не стал пихать к стеклу.

По‑прежнему у меня вызывала серьёзные сомнения надежность фиксации полицая.

– Второй, этого нужно привязать к спинке кровати дополнительно. Вдруг раскачает стул, опрокинет его и развяжется.

– Первый, верёвки больше нет, – развёл руками Борис.

– Бельё с постели разорвём.

В результате замотали полицая, как фараона, привязав его ещё и к кровати. Мешок у него так и остался на голове, а сверху я повесил наш самодельный плакат, написанный печатными буквами на куске картонки.

Внимательно осмотрели всё, чего могли касаться руками без перчаток и протёрли. Боря сходил на улицу, намочил наволочку и замыл полы, дверь и косяки. Я собрал всё, что могло резать, включая открывашку и столовые принадлежности, чтобы выкинуть на улице. Лучше, как говорится, перебдеть.

Свет в комнате оставили включённым, а с окна отдёрнули ситцевую занавеску. После этого я ногой подпихнул пистолет в сени, оставив дверь открытой.

Открытой оставили и дверь из сеней наружу. Не просто распахнули, но и подперли одним из мешков, лежавших рядом. Последними открыли ставни, чтобы привязанного человека было хорошо видно с улицы.

Этого освещения нам хватило, чтобы спокойно добраться до калитки. Вышли через неё без спешки и не таясь. Боря нёс в руках керосиновую лампу, не зажигая её, у меня в руках были доска и фомка.

Дождь уже едва моросил, но после относительно тёплого помещения на улице оказалось промозгло. У Борьки стали стучать зубы. Не то от холода, не то страх наконец нашёл свой выход.

Так мы и пошли с ним по ночному городу, не встретив вообще никого. На освещённые участки старались не выходить, но погода способствовала тому, что желающих бродить ночью по улицам не было.

Где‑то в одной из подворотен я выбросил доску, потом мы утопили в луже свои перчатки. Хотя, не думаю, что по ним нас могли найти. Это не моё время, когда по одной биологической частице можно установить человека за считанные часы.

Домой добрались в начале пятого утра. Тихо открыли калитку и сразу пошли во времянку. Конечно же, нам не терпелось проверить, сколько мы взяли «добычи». Но вначале чуть обсушиться и согреться чаем не помешало бы.

Как будем бабушке объяснять, почему топили печь ночью, я потом придумаю. Главное сейчас не простыть после такой ночки. В принципе, ноги были в сапогах и не промокли, так что, думаю, чая будет достаточно, чтобы прийти в себя. Кроме чая, здесь на полке осталось и варенье, недоеденное нами ещё в прошлые посиделки.

Наконец, когда дрова разгорелись, мы закрыли дверь, занавесили окно и стали проверять содержимое банок.

В той, что не была запечатана, оказалось ровно сорок тысяч рублей. Банку с крышкой, обмазанной чем‑то похожим на парафин, мы открыли с трудом. Внутри были туго уложены ещё пятьдесят тысяч разными купюрами.

Боря задумчиво почесал затылок. Азарт и предвкушение сошли на нет.

Деньги были огромными!

И у нас возникла та же проблема, что и у полицая. Как это всё легализовать?

Правда, есть ещё облигация. Эту проще выдать за свою. К тому же имеется расписка, что некий Ершов Михаил Матвеевич обменял облигацию на шестьдесят тысяч рублей добровольно.

– Здесь, вероятно, выигрыш на пятьдесят тысяч, – предположил я.

Боря задумчиво посмотрел на бумагу, а потом на меня:

– Погоди, Валя. Если выигрыш по ней пятьдесят тысяч, то зачем полицай отдал целых шестьдесят тысяч наличными? Он что, считать не умеет?

– Как раз считать он умеет отлично, – начал я пояснять. – У полицая полный дом воровских, расстрельных денег. Потому он отдал Ершову шестьдесят тысяч «грязных» бумажек, а взамен получил законный билет. В сберкассе ему эти деньги выдадут официально. За эту легализацию он десятку барыге и переплатил.

– А расписка зачем?

– Это страховка от «чёрных списков», – догадался я. – Сберкассы жёстко проверяют номера крупных выигрышей по спискам украденных облигаций. Если бы Ершов подсунул полицаю краденое, того бы прямо у окошка кассы повязали. Расписка – это удавка на шею Ершова. Случись что, полицай бы его сразу сдал МГБ. Так что бумага стопроцентно «чистая», Ершов побоялся бы так рисковать.

– Нам от этого не легче, – Боря покачал головой.

Я задумался, глядя на двухсотрублёвый лист. Друг был прав.

– Погоди, Борька… А ведь я могу подсунуть эту облигацию своей маме, – осенило меня. – Твоя‑то мать зарплату небольшую получает. Моя же жаловалась, что директор прошлой весной на собрании втирал про стахановский долг, и мама из идейности подписалась аж на тысячу рублей. Ей тогда из отпускных всю сумму разом вычли и выдали на руки крупными листами – сотенными и двухсотрублёвыми.

– Подменишь? – сообразил Борька.

– Подменю, – подтвердил я. – Вытащу одну её законную двухсотрублевку займа пятьдесят первого года, а на её место вложу вот эту, выигрышную от полицая. Номинал сойдётся? Сойдётся. Количество бумаг в пачке изменится? Нет. Согласен?

Борис замотал головой, демонстрируя, что полностью «за».

– Считаем дальше. В сумме, вместе с облигацией, у нас сто сорок тысяч. Каждому по семьдесят. Я забрал облигацию, потому из этой кучки мои двадцать.

– И куда мы их денем? – испуганно произнёс Боря.

– Друг, этот нехороший товарищ придумал всё за нас. Вернём обратно в банки и… закопаем.

– Как закопаем⁈ – возмутился Боря.

– Вот так. Ты в ноябре в армию уйдёшь, а мне всего шестнадцать лет. Захоти я что‑то масштабное купить – не смогу. Так они пролежат три года и никуда не денутся. Ты же планируешь в Москву ехать учиться? Давай прикинем. Лучше тебе купить там дом. Обойдётся это примерно в шестьдесят тысяч.

Брови друга поползли вверх. Неожиданно «куча» денег стала мелкой «кучкой», а я продолжил:

– Купишь дом, оформлять с хозяином будешь через нотариуса, где укажете, что приобрёл за десять тысяч с рассрочкой на пять лет. Мол, будешь по две тысячи в год выплачивать, и вопросов не возникнет. Главное, никому не говори, что это твой дом. Вроде тебя просто в домовую книгу вписали. Десять тысяч у тебя останется на всякое такое, – я неопределённо помахал рукой.

– Матери хотел бы денег оставить, – протянул Борис.

– Нельзя. Перед армией отдашь ей тысячи полторы. Поверит, что ты их заработал на стройке. Борь, больше нельзя, – повторил ему.

– Понимаю, – кивнул он. – А как мы деньги закопаем? Может, сейчас, пока темно?

– Вначале выроем яму под помои и мусор, как ты сам и предложил. Там же, чуть в стороне, пристроим и деньги. Но нужно серьёзно упаковать, чтобы за три года не покрылись плесенью и не сгнили. Так что сейчас несём их на чердак и спокойно отправляемся спать. У нас на это ещё полтора часа есть.

Глава 19

Ничего бабушке насчёт печки сочинять не пришлось.

– Вымокли на своей погрузке? – встретила она меня утром возле рукомойника. – Затопили бы на кухне печь, я бы на ней сегодня готовила.

– Да жарко будет в доме, – отмахнулся я. День и вправду обещал быть тёплым.

Пока бабушка готовила кашу, я прошёл в их с мамой комнату с той самой тетрадью полицая. Выдвинул ящик комода, спокойно нашёл нужную облигацию, убрал её, заменив на ту, что была у меня. Мама, переодевавшаяся за шторой, вышла, когда я уже всё закончил.

– Валь, что ищешь?

– Конверт. Ивану хотел письмо написать. А у нас больше нет?

– Зайди на почту. Купи, – попросила мама. – Мне тоже нужно пару писем отправить.

За завтраком я демонстративно выложил перед своими дамами пятьдесят рублей, сообщив, что ночью разгружали какие‑то ящики с ценным оборудованием и нам хорошо заплатили.

– Оставь себе, – отмахнулась мама.

Ну, примерно на такую реакцию я и рассчитывал.

Невыспавшийся и с каким‑то нервным мандражом я пришёл в техникум. Тело болело, особенно в районе шеи, но я привычно распределил обязанности. Сам через силу таскал воду в вёдрах, выносил грязную. Отметил, что все кабинеты мы закончим уже сегодня. Не буду специально об этом говорить Илье Петровичу. Я и без того его обязанности выполняю. Если он не проверит, сам виноват. Пусть на ходу придумывает, чем нас в субботу озадачить.

Мебель из старого здания начнут вывозить в понедельник, и до этого момента ни лаборатории, ни что‑либо другое перемещать не станут, поскольку машин не будет, а без них вручную мы много не натаскаем. Правда, насчёт лабораторной посуды вопрос спорный. Вот её, в отличие от книг из библиотеки, как раз лучше переносить на руках.

Пока работал, продолжал размышлять о деньгах. Деньги Бориса однозначно нужно зарывать, а свои двадцать тысяч я бы оставил. У меня уже имеются идеи, куда их потратить незаметно.

Если купим у маминых сестёр дом, можно предложить немного его перестроить. Договариваться я пойду к дяде Грише с Сенного рынка. Оговорю с ним немного другие цены, чтобы не пугать маму и бабушку, а разницу по‑тихому доплачу, объяснив дяде Грише, что это дед мне выделил.

Не думаю, что тот станет проверять. Выгляжу и рассуждаю я как взрослый человек. Он в курсе, что я должен был закончить школу в этом году, а то, что мне всего шестнадцать лет, мало кто знает. В этом как раз преимущество того, что мы в Краснодаре живём не так давно.

До прихода Бориса с работы я успел поспать и немного прийти в себя, выпив всё же в качестве обезболивающего средства пирамидон.

– Просто не верю, – возбуждённо делился своими ощущениями друг. – Как я теперь понимаю инженера Корейко!

– А то, – хмыкнул я в ответ. – Сидеть на деньгах и не иметь возможности их потратить – это сложно. Потому спешить не будем.

Про то, что я решил свою часть не закапывать, Борису рассказал. Он пробормотал что‑то вроде: «Ты умный и сам знаешь». И на этом мы распрощались, отправившись отдыхать.

Как я и думал, Илья Петрович ничего не проверил и узнал, что мы закончили, только когда я утром задал ему вопрос, что делать дальше.

– Отмываете оставшиеся кабинеты, – заявил завхоз.

На мой вопрос, какие именно, он не смог назвать номера. После он пошёл пересчитывать и сверять с записями в журнале.

Народ в это время радостно болтался по коридору. Девчонки перевернули вёдра донышками вверх и сидели на них. Парни оккупировали подоконники. Я стоял, привалившись к стене, когда ко мне подошёл Васька.

– Слышь, Хадыжа, у нас там такой шухер в районе, – решил он поделиться новостями.

– Что случилось? – вполне искренне заинтересовался я.

– Да там одного немецкого прихвостня поймали какие‑то народные мстители.

– Да ну…

Мой интерес к рассказу сразу возрос.

– Почти рядом с моим домом, оказывается, не то полицай, не то каратель жил, – стал рассказывать Татаринов. – На шее у него картонка висела. Написали, кто он такой и что делал. Как немцам служил. Народу тысячу убил. Все имена перечислили. И сами подписались: «Народные мстители».

Я едва не поперхнулся.

– Тысячу фамилий? – переспросил у Васьки.

– Ага. Ночью пришли. Трое или четверо. В масках. Одного вроде даже с пистолетом видели. Того карателя связали, мешок на голову надели. Пытали, наверное. Говорят, он весь избитый был, – Татаринов понизил голос: – Говорят, у него легавые золота нашли несколько килограммов и ящик с автоматами.

Я начал получать удовольствие от этого разговора, поражаясь народной фантазии.

– А ещё что говорят? – подтолкнул я Ваську к продолжению.

– «Народные мстители» не только этого взяли. По всему Краснодару бывших полицаев ищут. Составили списки. Ночью ходят и связывают.

– Откуда списки‑то? – окончательно офигевая, спросил я.

– Да кто его знает? Говорят, у них даже фотографии есть, – и, правильно расценив выражение моего лица, Василий уверенно добавил: – Чему удивляться? Народные мстители – они не дураки. У них всё продумано.

Ну конечно! И как это два мокрых дурака с керосиновой лампой превратились в подпольную организацию, располагающую агентурной сетью, фотографиями и списками бывших полицаев?

Продолжить обсуждение такой занятной темы мы не успели. Илья Петрович нашёл нам работу, велев отмывать окна в коридорах, а после – полы. Смысла в мытье полов я не видел. Их снова затопчут, когда начнут мебель таскать, но почему бы не изобразить бурную деятельность, пока нам не придумали другой род занятий, более трудоёмкий.

Так что занялись поставленной задачей и умудрились растянуть её как раз до трёх часов дня.

Слухи о полицае, золоте и народных мстителях широко охватили город. Придя домой, я услышал эту же историю уже от бабушки.

– Ты слышал, чего нынче про Дубинку рассказывают? – спросила она, едва я переступил порог.

– Нет. А что?

– Бывшего полицая какого‑то ночью поймали. Прямо дома. Говорят, человек двадцать пришли за ним.

Я поперхнулся.

– Двадцать?

– Ну, может, и не двадцать. Люди всякое говорят. Но много. Связали его, картонку на шею повесили и написали, что он десять тысяч человек погубил.

– Откуда такие сведения? – не смог я удержаться от вопроса.

– Зина с угла узнала. Ей соседка рассказала. А соседке – муж сестры. Он сам видел. Пришли в форме, не то милицейской, не то железнодорожной, и повязали того изверга.

Краснодар, похоже, действительно весь взбудоражило. Борис на работе послушал ещё несколько версий происшедшего и, вернувшись, театрально изобразил печальную мину.

– Валь, ты даже не представляешь, что теперь рассказывают.

– Ну?

– Оказывается, того полицая не просто связали. Его, говорят, народные мстители вычислили давно. Следили за ним чуть ли не с самого освобождения Краснодара.

– Ничего себе!

– Говорят, по всему городу сейчас бывших полицаев ищут. Один мужик на работе вообще сказал, что на Карасунах бывших немецких прихвостней целая шайка прячется. В камышах. С войны там сидят, представляешь? Оружие у них, золото, документы немецкие. Днём не высовываются, ночью выбираются.

– Ну да? – хмыкнул я.

– И самое интересное, что про «нашего» говорят. Золота у него мешок нашли, килограммов на пятьдесят, а то и на сто.

Дальше сдерживаться не было сил, и мы дружно расхохотались.

В воскресенье с утра мы с бабушкой собрались на Сенной рынок. Она, как обычно, – за продуктами, а я – под предлогом помочь нести сумку да заодно посетить барахолку. Мол, хочу себе часы присмотреть. Почти сто рублей у меня осталось с прошлых заработков, плюс ещё пятьдесят – те, что я продемонстрировал утром в пятницу.

Мама сильно сомневалась, что за такие деньги я смогу приобрести часы.

– Так я же не новые буду брать, – возразил я.

К популярному тогда «Полёту» я уже приценивался. В магазине они стоили триста пятьдесят рублей и были мне не по карману. Но настоящей причиной, почему я увязался за бабушкой, было желание проверить облигацию.

Никаких центральных газет мы дома не выписывали. Таблицы выигрышей по облигациям печатали и в «Советской Кубани», но мы её забыли выписать на этот год. У мамы и без того хватало обязательной прессы: как учительнице ей полагались «Литературная газета» и «Учительская газета». Рыбаковы раньше получали «Советскую Кубань», и этой печатной продукции хватало всем. А мама после всех тех событий просто забыла про газету.

В любом случае для меня всё складывалось удачно. Мои женщины облигации госзайма ещё не проверяли, и я как бы между прочим предложил бабушке посмотреть таблицу.

Так‑то в воскресенье сберкассы были закрыты, но на рынке у входа всегда висел щит, на который вывешивали официальную таблицу выигрышей.

На рынок приезжало много колхозников, и не у всех была возможность достать «Правду» или ту же «Советскую Кубань». Поэтому щит пользовался популярностью. Народ с интересом ждал розыгрыша и потом торопился проверить свои номера. В сентябре 1952 года проверяли облигации, выпущенные в 1951‑м.

Баба Лиза к моему предложению отнеслась благосклонно. Один раз мы уже выигрывали пятьсот рублей. Вдруг и второй раз повезёт. В прошлом году Павлу на эти деньги накупили сухофруктов и отправили посылкой в Забайкалье.

По пути к рынку бабушка, обходя многочисленные лужи, строила планы на тему того, что, если выиграем хотя бы сто рублей, всё равно Павлу посылку соберём. Я вяло возражал, аргументируя тем, что Павел и сам уже через две недели в отпуск приедет.

– Смысл посылку слать? Мы его самого нагрузим.

У ворот Сенного рынка со стороны Шаумяна было не протолкнуться. В воздухе витал типичный запах рынка. Пахло спелыми арбузами, мочёными яблоками, жареными семечками, лошадьми и навозом. Чуть в стороне от главного входа, прямо на заборе, красовался огромный, сколоченный из досок щит.

Возле щита толпилось немного народа, сверяя свои облигации.

– Ба, вначале проверяем облигации, потом за продуктами? – уточнил я. – Чтобы потом тут с сумками не стоять.

Бабушке было без разницы. Она как раз услышала диалог двух станичных тёток о некоем краснодарском полицае с мешками золота и поспешила влезть в разговор, чтобы просветить их. Мол, всё было совсем не так, и она знает лучше.

Проверять облигации я начал с тех, что были у мамы. Представьте моё удивление, когда одна из них выиграла пятьдесят рублей! Но это была, как говорится, разминка. Дальше я вынул ту самую облигацию, номера которой выучил наизусть. Водить пальцем по листу не стал. Просто посмотрел издали.

Всё верно. Это она.

Теперь нужно было как‑то аккуратно донести новость до бабушки, чтобы она прямо здесь, на рынке, в обморок не упала.

Оторвать её от колхозниц удалось не сразу.

Бабушка надела старенькие очки, сдвинула платок на затылок и принялась искать взглядом нужный год и серию.

Её палец медленно скользил по серой газетной бумаге. Вдруг палец бабушки замер. Очки чуть съехали на кончик носа. Она перевела взгляд со стенда на облигации в своих руках, потом снова на щит.

– Валя… – её голос вдруг стал удивительно тонким, похожим на писк. – Валичка, глянь‑ка… Это что ж такое?

«Серия 124853, выигрыши пали на все номера билетов серии…»  А чуть правее, в графе сумм, жирно значилось: «25 000 ₽»

– Ба, тут два номера на одном листе, – шепнул я ей на самое ухо. – Двадцать три и двадцать четыре. Раз выигрыш на всю серию, значит… значит, на оба номера. Это же пятьдесят тысяч рублей.

Бабушка резко побледнела, со свистом вздохнула и схватилась свободной рукой за левую сторону груди.

– Ой, лихо мне… Сердце… – прошептала она. – Валя, веди меня отсюда. Домой веди. Не надо нам капусты. Нас же убьют, Валичка, расстреляют под забором за такие деньги…

Обняв бабу Лизу за плечи и пряча драгоценный лист обратно, я аккуратно стал выводить её с рынка, пока на нас не обратили внимания шнырявшие вокруг карманники и цыгане.

Дома бабушка сразу закрыла дверь на засов, чего в дневное время отродясь не делала, и устало опустилась на стул.

– Что случилось? – испуганно выдохнула мама, переводя взгляд с бледной бабушки на меня. – Валя? У вас деньги украли?

– Это от радости, – поспешил заверить я.

Выслушав новость, мама оторопела. Её лицо выражало не счастье, а крайнюю степень растерянности. Честная советская учительница, привыкшая жить на свои трудовые деньги, просто не знала, что делать с таким внезапным, оглушительным богатством.