Текст книги "Линия иной судьбы. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 50 страниц)

Тётя Маша тут же раскричалась на Ваську, заявляя, что это уже не его владения и нечего свой нос совать.

Борьке Белову тоже было жутко неудобно за всю эту внезапно возникшую из‑за него ситуацию. Гордый Татаринов всё же порывался уйти вместе с матерью, мол, уговорит, помирится, но я его никуда не пустил. Денег у парня не было ни копейки, а отпускать друга обратно на криминальную Дубинку, я не собирался. В конце концов, я чувствовал за него ответственность.

Деньги у меня, в отличие от Васьки, имелись. Я затащил его в угол прихожей и сунул ему в карман тысячу рублей. Сказал, что даю в долг, отдаст, когда на ноги встанет. Василий пытался заикаться, что найдёт какую‑нибудь подработку, но я снова отрезал, не поскупившись на подзатыльники. Нам оставалось всего ничего до выпуска из техникума. Махать лопатой он всегда успеет, а диплом химика‑технолога на дороге не валяется.

– Какая ещё подработка, Вася? – шипел я. – Слушай меня сюда и не дури. До выпуска осталось всего ничего.

Васька хмуро зыркнул на меня исподлобья.

– Мы с Максимом Сергеевичем твой вопрос ещё на прошлой неделе закрыли. Директор лично звонил в управление ЗИПа. Им в центральную заводскую лабораторию и в гальванику технологи нужны позарез – они сейчас на новые тропические лаки и травление плат переходят. Так что пойдёшь ты на ЗИП. Завод союзного подчинения, чистая оборонка, министерская бронь от военкомата у тебя в кармане с первого дня работы.

Васька удивлённо моргнул, приоткрыв рот, а я продолжил:

– Далее, как и планировали, поступаешь на вечернее отделение КИППа, на технологический. Максим Сергеевич направление подпишет. Будешь днём на заводе платы травить, а по вечерам – гранит науки грызть. А ЗИП тебе ещё и оплачиваемый отпуск на время сессий давать обязан по закону. И вышку получишь, и стаж оборонный наработаешь. Так что садись за учебники. Усёк?

Василий удивлённо перевёл взгляд с кармана, где лежала тысяча, на меня. В его глазах впервые за весь этот тяжёлый день промелькнуло что‑то похожее на искреннюю, пацанскую благодарность.

С мамой и бабушкой проблему питания Васьки я тоже решил. Договорился, что, как только он начнёт работать, будет отдавать часть зарплаты бабе Лизе на еду.

Слава богу, с одним другом вопрос закрыл, оставался Борис. С ним у нас одна большая и секретная проблема, закопанная в углу огорода. Два с половиной года назад мы зарыли там в стеклянных банках долю Белова от того полицая, которого сдали милиции. Семьдесят тысяч рублей дожидаются его. И как их теперь извлечь?

Ночью с лопатами на огороде? Не вариант. У Дарьи Кузьминичны чуткий сон, да и Патя под ногами крутиться будет, поднимет мяуканье на всю округу. Можно и днём, даже лучше днём. Весна, начало апреля, все на огородах копаются, землю под грядки готовят – человек с лопатой подозрений не вызовет. Бабушка на дальний край участка без нужды не полезет, мама вечно в школе, тётя Маша сама благополучно убыла на Дубинку. Оставался только Васька, и я никак не мог придумать, куда его временно удалить.

Ответ пришёл сам собой.

– Так, Вася, – прикрикнул я на него в понедельник после техникума, – чего расселся? Время дорого. Раз уж мы с ЗИПом и вечерним КИППом всё решили, хватай тетрадку и дуй прямо сейчас в институт. Нам кровь из носу нужно знать правила приёма для вечерников в этом году. Разузнай, какие справки собирать, какие экзамены сдавать и дают ли льготы тем, кто после техникумов. Давай, одна нога здесь, другая там. Заодно по дороге на Дубинку к матери заскочи, проверь, как она там обустроилась после переезда, не обижает ли кто.

Васька, замотивированный моими грандиозными планами на его будущее, спорить не стал. Быстро собрался, натянул кепку и побежал на трамвай. Едва за ним захлопнулась калитка, я повернулся к Борису и подмигнул:

– Ну что, Боря, бери в сенях вторую лопату. Пошли твой капитал из кубанского чернозёма выковыривать.

Борька мне верил – вернее, доверял, – но, предположу, некие сомнения у пацана всё же имелись. Наверняка он не раз крутил в голове мысль: не захапал ли я его долю? Ведь никто, кроме нас, про эти деньги не знал, и доказать или потребовать что‑то с меня Борис не смог бы при всём желании. Тему ухоронки мы с ним до этого дня ещё ни разу не поднимали. Поэтому моя команда хватать лопату стала для него полной неожиданностью.

Выкопать банки большого труда и времени не составило. Но ведь их нужно было ещё проверить на целостность и сохранность.

– Давай, Боря, без меня, – скомандовал я, когда мы занесли грязные стеклянные баллоны в дом. – Считай и проверяй всё у себя в комнате. А я вокруг ходить буду, посторожу, чтобы к тебе никто внезапно не сунулся. Как закончишь, складывай всё вот в этот ящик, заколачивай его и задвигай под кровать.

– Тысяч пять себе пока оставлю… – отозвался Борис, стирая грязь со стекла первой банки. – Маме надо на могилку крест хороший поставить.

– Крест там уже есть, – оборвал я его. – Хороший, дубовый. На днях сходим вместе, серебристой краской освежим да бурьян оборвём. Я же приглядывал за могилой, ты не думай, всё по‑человечески сделал. Но деньги тебе в любом случае понадобится, тут я согласен. Дембелю к Москве приодеться надо, вещи новые покупать придётся, да и на первое время в столице капитал не помешает.

На то, чтобы Борис немного отдохнул и свыкся с гражданской жизнью, я выделил ему неделю. Дальше – в обязательном порядке трудоустройство. С тунеядцами в СССР разговор короткий: участковый быстро разглядит праздношатающегося дембеля.

Больше никаких непредвиденных сюрпризов я не ждал.

И что вы думаете? Ровно в следующую субботу – снова стук в калитку. Причём такой настойчивый, что я сразу подумал: не иначе телеграмму от Павла принесли или ещё какое спешное дело приключилось. Помчался открывать. Раз с той стороны никто защёлкой не воспользовался, значит, точно чужой ломится.

В общем, распахиваю калитку, а там… мама дорогая! Да где таких медведей вообще откармливают⁈ Иван Михайлов собственной персоной! Тоже с фанерным чемоданом, тоже в шинели нараспашку. Ещё один досрочно демобилизовавшийся орёл!

Сцена, «отрепетированная» в предыдущую субботу, повторилась один в один. С тем лишь исключением, что к моим крикам радости на этот раз присоединился выскочивший на крыльцо Борис, а не Васька. Татаринов‑то с нашим Медведем знаком не был и только удивлённо наблюдал за этой картиной из окна. Ну и Дарья Кузьминична из‑за своего забора высунулась в обязательном порядке – пропустить такое зрелище наше сарафанное радио просто не могло.

– Ванечка, да как возмужал, – запричитала бабушка.

– Мне казалось, что больше уже и некуда, – деликатно заметила мама, поражаясь статью и размерам десантника.

Где размещать Медведя – вопрос даже не возник. У меня для него уже давно крепкая деревянная тахта была подготовлена. Но вначале, конечно, за стол, и снова начались бесконечные расспросы о житье‑бытье.

– Наш полк в Белоруссии шерстили жёстко, – гудел Иван, отправляя в рот кусок хлеба. – Оставляют только тех, кто на сверхсрочную идёт. Технику‑то новую завезли, автоматику всякую. Ну а нам, обычным, замполит пожал лапу и сказал: «Вперёд, ребята, поднимать народное хозяйство». Я вот прямо с поезда – сразу к вам. Переночую, пацаны, а завтра утром на Хадыженск рвану. Телеграмму сразу послал. Батя небось ждёт, да и в военкомат надо на учёт вставать.

При слове «Хадыженск» я внутренне подобрался, поскольку знал, что отпускать Ивана сейчас было ошибкой. В пятьдесят пятом году там вовсю шёл лесоповал, бурились новые нефтяные скважины, и рабочие руки требовались государству очень сильно. Стоит Медведю с его анкетой десантника и здоровьем богатыря прийти в Хадыженский военкомат – и всё. Его мёртвой хваткой сцапает местный райисполком по оргнабору. Отправят на буровую, выпишут временное удостоверение или краткосрочный паспорт без права выезда,* и парень застрянет там на годы.

– Ни в какой Хадыженск ты завтра не поедешь, Медведь, – заявил я.

Иван замер с куском сала в руке и удивлённо вылупился на меня:

– Это ещё почему, Валёк? Я вообще‑то домой вернулся.

– Домой ты съездишь в гости, на три дня, маму повидать, – согласно кивнул я. – А на военный учёт встанешь здесь, в Краснодаре, в Сталинском райвоенкомате. Поселим тебя у нас, место позволяет. И пропишем. Пойми ты своей десантной головой: если ты сейчас уедешь в свой Хадыженск, тебя местное начальство на буровые пристроит так быстро, что пикнуть не успеешь. Им такие гвардейцы‑десантники для хозяйственных планов нужны позарез. И прощай тогда нормальная жизнь.

– Да ладно тебе пугать‑то… – неуверенно буркнул Иван, но по его лицу было видно, что такая перспектива его совсем не радует.

Конечно же, он остался в Краснодаре. Послал домой телеграмму, что задержится у меня. Сам же под моим контролем отправился становиться на учёт в городском военкомате. Борис уже прошёл эту процедуру и подробно расписал, что и как. Но на всякий случай я отпросился у Антонины Васильевны и повёл друга лично. Не зря.

Действовать пришлось наглым образом. В райвоенкомате Ивана поначалу пытались отправить по месту назначения. Однако я «научил его плохому» и Медведь, явно стесняясь, соврал, что встретил в Краснодаре невесту, потому решил остаться поднимать местную промышленность. Сержант в окошке вздохнул, подмахнул заявление и поставил в военном билете краснодарский штамп.

С этой победой мы сразу рванули в паспортный стол милиции. Вот тут мне очень пригодилась летняя стройка. Свободных квадратных метров в моём перестроенном доме было с избытком – комната в двадцать квадратов, которую я заранее зарезервировал под тахту для Ивана, вполне позволяла принять ещё одного жильца.** Мама написала заявление, что не возражает против вселения демобилизованного воина, и механизм советской бюрократии провернулся в нашу пользу.

Пять дней ожидания, пока Медведь ходил с временным документом, – и наконец он получил новенький паспорт гражданина СССР. На одной из страниц красовался фиолетовый штамп постоянной прописки по адресу нашего дома. Из Хадыженской ловушки с её нефтяными вышками и бесконечной потребностью в рабочих руках мы его вырвали окончательно и бесповоротно.

Но домой он, конечно, может съездить.

* * *

*Паспортная система регулировалась «Положением о паспортах», утверждённым Совмином СССР в мае 1953 года. В 1955 году в СССР действовал жесткий закон об оргнаборе и распределении. При оформлении по оргнабору с человеком заключался жесткий срочный трудовой договор (обычно на 1–3 года). По этому договору государство могло выдать так называемый краткосрочный паспорт  (сроком строго на время действия договора). Но по истечении договора этот паспорт отбирался, а сам работник был обязан вернуться обратно в свой поселок.

За самовольный уход с предприятия (если человек просто перестал приходить или уволился по собственному желанию без письменного согласия директора) полагалсясуд и тюремное заключение на срок от 2 до 4 месяцев .

**В 1955 году для прописки в городе требовалось строгое соблюдение санитарной нормы квадратных метров на человека (обычно около 6–9 кв.м).

Глава 15

Долго отдыхать после армии я Белову не рекомендовал. Для всех он сирота, у которого нет денег. Было бы странно, если бы он начал что‑то покупать. Зато у работающего человека никто в кошелек заглядывать не станет. Любые траты можно объяснить экономией. Вопрос с трудоустройством Бориса Белова мы решали всей нашей разросшейся домашней коммуной. Мама предлагала устроить Борьку на стройку. Баба Лиза вспоминала автобазу Краевого управления культуры, куда требовались водители.

В итоге сошлись на варианте, который я подсказал Борьке, и он отнёс документы в Краснодарское пассажирское автотранспортное предприятие № 1. Там его армейское прошлое оценили по достоинству и без лишних слов определили на городские маршруты. Борьке достался пузатый, красно‑жёлтый ЗИС‑155 – главный трудяга этого времени.

Главное, что заступал он на работу в пять утра, а два уже заканчивал. Времени для подготовки к институту оставалось достаточно. Правда, больше ни на что другое его не хватало. Я, получив свои водительские корочки на легковой транспорт, подумал, что и другу не помешает такими обзавестись, но пока придётся оставить эту идею.

Когда Борька впервые пригнал свой автобус к нашим воротам на обеденный перерыв, Медведь долго ходил вокруг, восторженно цокая языком и хлопая ладонью по крашеному борту.

– Ну и махина, Борька! – басил Иван, заглядывая в кабину. – За спиной – полсотни человек. Это тебе не на полуторке дрова возить. Уважаю!

Но если с работой для Белова всё утряслось само собой, то со второй частью плана пришлось повозиться. Оставлять авторство Борьки на песни «Мой адрес – Советский Союз» и «Идёт солдат по городу» на уровне справок от директора техникума и из воинской части было неправильно. Лучше бы иметь более солидный документ для приёмной комиссии во ВГИКе.

К счастью, сами ноты к песням у Бориса были. Моя задача заключалась в том, чтобы всё это оформить и подать по всем правилам юридической системы. Подключив Максима Сергеевича, я разузнал, что именно требуется для этого. Поскольку я был стопроцентно уверен в успехе, то сразу повёл Бориса в сберкассу открывать счет.

Вечером мы оккупировали большой стол, разложив перед собой бумаги.

– Пиши заявление, – скомандовал я, пододвигая Борису лист. – На имя начальника Управления по охране авторских прав при Союзе советских писателей СССР. Прямо в Москву, на Тверской бульвар.

– Хадыжа, да неужели примут? – удивился Борис. – Там же небось одни мэтры в лауреатах ходят. Богословские да Соловьевы‑Седые. Валёк, да ну их, эти авторские. Дохлый это номер. ВУОАП этот московский автора с улицы не примет. Если ты не сидишь в Союзе композиторов под крылом у Дунаевского, твои песни так и будут крутить как «самодеятельность». За них только спасибо скажут, а рубли себе столичные начальники в карман положат. Самодеятельным у нас платить не принято.

В этом Борька был чертовски прав. Я‑то из своего будущего помнил, как до шестидесятых годов советская система безжалостно доила самодеятельных авторов. Песню могла петь вся страна, а создатель крутил баранку и не видел ни копейки, потому что бюрократы требовали членские билеты.

– Именно поэтому, Борь, – постучал я пальцем по толстому конверту. – Мы шлём туда не только справку из моего техникума, на которую в Москве чихать хотели. Мы прикладываем официальное требование от командования Куйбышевского полка и протокол политотдела дивизии. Твоя «Идёт солдат по городу» у них в приказе по части закреплена как официальный строевой марш! А с армейским политотделом чинуши из Управления авторских прав спорить не станут.

– Ну… если так… – продолжал Борис сомневаться, крутя в руках стальное перышко. – Ты же знаешь, Валёк, что мне не их деньги нужны. А чтобы это помогло во ВГИК поступить. К тому же это всё же твоё авторство в большей степени.

– Эх, Борька, – я усмехнулся. – Да пойми ты! В нашей стране эти две вещи связаны намертво. Деньги от ВУОАПа – это не просто рубли на сберкнижке, это твой официальный мандат. Знак того, что государство признало тебя не кустарным самородком с гармошкой, а полноценной творческой единицей.

Я наклонился к столу и, понизив голос, добавил:

– Ты представь себе картину. Июль, Москва, приемная комиссия ВГИКа. За столом сидят народные артисты, режиссёры с орденами, суровый парторг курса. Перед ними проходит сотня московских мальчиков в папиных пиджаках, которые читают Блока и рассказывают про лису, что сыр украла. И тут выходишь ты – парень из провинции, отслуживший, водитель рейсового автобуса. А на стол председателя приемной комиссии вместо банальной характеристики ложится тяжёлая, с золотым тиснением Учётная карточка автора ВУОАПа при Союзе писателей СССР. Да они там со стульев попадают!

Борька несмело улыбнулся, и в его глазах наконец‑то промелькнул тот самый азарт.

– Думаешь, не срежут?

– Не имеют права, – отрезал я. – Против такого лома у них приема нет. Ты для них станешь идеальным воплощением советской мечты. Живой герой новой эпохи, рабочий класс с композиторским талантом. Им партийное руководство ВГИКа за тебя премию даст. Так что пиши и не думай о рублях. Думай о том, как будешь в Москве дом покупать на эти самые «ненужные» деньги.

Борис послушно начал выводить: «Прошу зарегистрировать за мной право на слова и музыку следующих произведений… Причитающиеся мне суммы авторских отчислений прошу переводить на текущий счет №… в Гострудсберкассе г. Краснодара» . Мы вложили нотные листы, тексты и справки в специальный конверт.

На следующий день на главпочтамте Краснодара я лично проследил, чтобы женщина в окошке отправила этот пакет заказным письмом с описью вложения.

– Всё, Борь, мосты сожжены, – сказал я, когда мы вышли на крыльцо почты. – Жди теперь, когда из столицы придёт официальная учётная карточка автора.

Борька кивнул и спрятал почтовую квитанцию.

– Ну что, Валёк… Поехали на автобазу? У меня сегодня вечерний развоз по второму маршруту. Прокачу с ветерком, пока билеты проверять некому.

Наивный Борька ещё и представить не может, какая каша заварится в Москве. Его «Солдата» давно перехватили столичные радийщики. Песня, впервые прозвучавшая на нашем краснодарском концерте в ноябре пятьдесят второго, жила своей жизнью. Будучи простым солдатом, Боря не имел возможности часто слушать музыкальные передачи по радио. А ведь его песню часто крутили в утренних эфирах Всесоюзного радио.

И если Белов мне верил безоговорочно, делая то, что я рекомендовал, то с Медведем пришлось «побороться». Все разумные доводы он воспринимал с сомнением. То есть, учиться, соглашался, но на вечернем. Мало того, батя ему успел дома напеть в уши по поводу того, что строители сейчас зарабатывают ого‑го сколько! И зачем такому бугаю высшее образование? Пришлось мне вести долгий и серьёзный разговор с другом.

– Ладно, краснобай, уговорил, – буркнул он. – Но до лета я на печи валяться не буду. Стыдоба. Давай работу ищи, раз у тебя на всё планы есть. Только чтоб не мешки таскать, а то я так к экзаменам все формулы из головы растеряю.

– Таскать мешки на вокзале я бы тебе и сам не позволил, Медведь, – заверил я. – Богатырское здоровье гвардейца‑десантника нужно использовать с умом. У меня на тебя другие виды. Пойдёшь инструктором по физкультуре в наш краевой ДОСААФ.

Иван удивлённо вскинул брови:

– В ДОСААФ? Это пацанов, что ли, тренировать?

– Именно. Я уже всё узнал. Наш военкомат сейчас спит и видит, как поднять допризывную подготовку. А тут ты. Только из части, весь такой бравый. Пацаны от одного твоего вида с ума сходить будут, десант‑то сейчас в самый гонор входит. Оформят тебя штатным физруком, а по вечерам сможешь вести секцию классической борьбы. За это тебе ещё полставки накинут. Вот тебе и живые деньги до лета, и время для учебников останется. На дежурстве в спортзале сиди да химию с математикой зубри.

Медведь на секунду задумался, видимо, примеряя на себя роль наставника краснодарской шпаны, и на его лице промелькнула тень сомнения:

– Работа ладная, Валёк, спору нет. Борьбу я люблю, пацанов построить смогу. Но… опять ты про этот свой очный КИПП. Ну не могу я у твоей матери на шее сидеть пять лет, совесть имей! Мне двадцать три, я взрослый мужик.

– Да никто тебе на шее сидеть не предлагает! – вздохнул я. – Медведь, ты своей десантной напрочь отбитой головой сообрази: я ведь тоже в КИПП иду. Вместе учиться будем. И насчет денег – слушай сюда и считай. Мне как отличнику – повышенная, тебе как дембелю – армейская стипендия под четыреста рублей. Плюс, твои вечерние тренировки по борьбе в ДОСААФе никто не отменит, хороших тренеров в городе не хватает, удержим за тобой эту секцию и на время учебы. В сумме у тебя в месяц будет выходить побольше, чем у иного инженера на заводе! Какое «на шее сидеть», Медведь?

Иван молчал долго. Логика цифр и перспектив, подкреплённая тем, что его друг будет с ним на лекциях, сработала.

– Если всё так, как ты разложил – черт с тобой, пиши меня в свои химики. По рукам!

Пристроив парней на работы до лета, я стал составлять каждому программу подготовки к экзаменам. С Иваном было все просто – учебники по физике и химии за десятый класс, да мои регулярные пинки по вечерам. Зато насчёт Бориса я почти ничего не знал. Специфика творческого вуза ставила меня в тупик. Читать стихи и басни? Это понятно. Но какие именно? Как не промахнуться с репертуаром перед столичными мэтрами?

Хорошо, что я вовремя припомнил рассказы Зои Леопольдовны. Как только у нас в Краснодаре на площади Октябрьской революции открылся новый Драмтеатр, тёща моего старшего брата стала регулярно ходить с моей мамой на разные спектакли. Не часто, конечно, но такие культурные выходы в театр у них стали традицией.

И пусть сейчас Зоя Леопольдовна работала в обычной городской библиотеке, какие‑то связи в актёрской среде у неё определённо имелись. Я, честно говоря, плохо понял каким образом она с ними связана, но факт оставался фактом. Главное, что она согласилась помочь и смогла сориентировать Бориса по поводу его вступительных экзаменов.

В ближайшее воскресенье Зоя Леопольдовна лично пожаловала к нам в гости, прихватив с собой увесистую стопку книг. Вид у неё был донельзя торжественный. С Борисом она быстро нашла общий язык и посчитала его вполне «интеллигентным мальчиком».

– Значит так, Боричка, – Зоя Леопольдовна постучала пальцем по столу. – Во ВГИКе на актерском факультете конкурс сумасшедший. Первое, на чем вас попытаются срезать – это так называемый творческий конкурс, прослушивание. Вам нужно подготовить программу: стихотворение, прозу и басню. Басню обязательно Крылова. В качестве стихотворения упаси вас бог взять что‑то заезженное вроде «Бородино»! Мои знакомые из драмтеатра в один голос говорят: комиссию тошнит от банальностей.

– И что же тогда читать, Зоя Леопольдовна? – подал голос я.

– Борису нужно играть на своих сильных сторонах, – наставительно произнесла она. – Он у нас молодой человек фактурный, прошел армию, пахнет бензином и настоящей рабочей жизнью. Никаких салонных стихов! Для басни берем классику Крылова «Волк на псарне». Там есть где показать характер. Для прозы я подобрала ему прекрасный отрывок из шолоховской «Поднятой целины» – про Давыдова. Мужской, сильный образ. А вот со стихами… Боричка, а ну‑ка, прочтите мне то, что по радио поют? Про солдата, который идёт по городу.

Борька покраснел, но отказываться не стал. Встал посреди комнаты, кашлянул и начал читать строчки своей – а точнее, моей – песни, как обычное стихотворение. Без музыки его текст зазвучал совсем по‑другому, ритмично и оригинально.

Зоя Леопольдовна слушала очень внимательно, даже глаза прикрыла, покачивая головой в такт. Когда Борис закончил, она победно посмотрела на меня:

– Вот! Вот это обязательно нужно включить в программу, как современную гражданскую лирику! Комиссия во ВГИКе обожает самородков, которые чувствуют дух времени. И обязательно перед чтением огласите автора, то есть себя.

Дальше Зоя Леопольдовна устроила Борису настоящий ликбез, разложив по полочкам структуру экзаменов. Объяснила, что после творческих туров его погонят на проверку пластики и ритмики – тут Борьке, слава богу, помогла армейская строевая подготовка и природный слух. А под конец попробовала напугать сочинением по литературе и устным экзаменом по истории СССР. Ну… насчет сочинений тут мама Нина поможет. И темы вероятные подберёт, и текст проверит не один раз, чтобы соответствовал идеологически и политически.

Иван, услышав про экзамен по пластике, тут же воодушевился и забасил на всю комнату:

– Слышь, Борька, давай я тебя к себе в ДОСААФ возьму? Пару месяцев на ковре, я тебя таким броскам и подножкам научу – вся Москва ахнет! Будешь на руках ходить.

Зоя Леопольдовна аж всплеснула руками.

– Какая борьба, Ванечка, бог с вами! – запричитала она. – Ему во ВГИКе нужно будет показать лёгкость, изящество, умение слушать музыку! А вы из него Ивана Поддубного сделаете. Его же приёмная комиссия сразу забракует. Борису танцевать надо! Самый простой вальс, фокстрот, да хоть кубанский перепляс, но так, чтобы руки не как лопаты висели.

Борька при слове «танцевать» стушевался.

– Да я, Зоя Леопольдовна, только на школьных вечерах топтался… И то до армии.

– Ничего, – решительно отрезала тёща Павла. – У нас в библиотеке, в методическом отделе, работает Верочка. Она в тридцатых годах в харьковском балете танцевала, пока травму не получила. Попрошу её, она с тобой три раза в неделю позанимается. За пару банок сгущёнки научит держать спину и двигаться.

Борька обречённо вздохнул, понимая, что спорить с этой интеллигентной женщиной – себе дороже. Медведь сочувственно похлопал друга по плечу, а я едва сдерживал улыбку. Дело было сделано, и Борьку мы запрягли по полной программе.

Следующим пунктом нашей повестки дня стоял внешний вид будущего артиста. Деньгами Борька благодаря нашим прошлым манипуляциям был упакован под завязку, так что вопрос «на какие шиши» вообще не поднимался. Парня нужно приодеть по высшему разряду.

Баба Лиза шить, конечно, умела. В её комнате на почетном месте стояла машинка «Зингер», на которой бабушка виртуозно латала наши вещи. Но здесь был совершенно иной уровень. Одно дело – перелицевать старое платье, и совсем другое – сшить безупречный, штучный костюм. Тут требовался класс настоящего мастера.

Если бы Борьку одевали наши женщины, они бы, ведомые лучшими побуждениями, превратили его в «чистенького отличника» в классическом пиджаке, в белой рубашке и с галстуком. В таком виде на прослушивания во ВГИКе придёт основная масса абитуриентов. Был, конечно, и другой путь – нацепить кричащий клетчатый жакет и зауженные брюки‑дудочки, но за такой откровенный закос под «стилягу» Борьку на первом же туре спустили бы с лестницы бдительные парторги института.

Ему нужен был свой, уникальный образ. Такой, чтобы мастера курса с первого взгляда увидели в нем главного героя для нового, послевоенного кино. Сильного, свободного, не зажатого рамками циркуляров, но своего, советского до мозга костей.

– Никаких галстуков, – отрезал я, когда баба Лиза разложила на столе вырезки из модных довоенных журналов. – И стандартный пиджак Борьке шить не надо. Он в нём будет выглядеть как председатель передового колхоза на отчётном докладе.

– Валёк, ты чего опять придумываешь? – Борис смущённо переступил с ноги на ногу. – Все же в тройках придут.

– Вот именно, что все. А ты должен отличаться. Мы пошьем тебе элегантную короткую куртку типа «москвички», но только не из тяжёлого зимнего сукна, а из первоклассного, лёгкого тёмно‑синего габардина. На дворе июль будет, в Москве жара, в сукне ты там прямо перед комиссией в обморок упадёшь. А габардин – ткань благородная, дышащая, но форму держит. На массивной металлической застежке‑молнии. Похожие куртки носят наши полярники и лётчики в летний сезон. Мужественно, строго и никакой мешковатости. А под неё сделаем шелковую рубашку с широким отложным воротником‑апаш. Этот воротник из тебя сделает не просто шофёра, а кинозвезду уровня Павла Кадочникова. Комиссия сразу поймёт: приехал фактурный парень из провинции, самородок, а не маменькин сынок из московской высотки.

Баба Лиза прищурилась, мысленно примеряя мой проект на Борькину фигуру, и уважительно качнула головой:

– А ведь Валентин прав. Это подчеркнет его индивидуальность. Романтика новой эпохи!

Взяв Борьку в охапку и прихватив ткани, мы отправились на поклон к Зое Леопольдовне. Не думаю, что для любого другого парня она бы так расстаралась. Но тут – известный своими песнями Белов! Который, между прочим, едет в Москву «поступать на артиста». Естественно, через её связи хорошего портного для Бориса нашли быстро.

Правда, одним только образом «романтика» мы не обошлись. Раз уж дорвались до мастера, то вдобавок к куртке‑москвичке заказали классический костюм и просто брюки для повседневной носки. А когда выяснилось, что у этого уважаемого человека совершенно случайно – и, разумеется, по охрененной цене! – завалялся ещё один отрез отличной ткани, решили пошить пальто.

Вот на этом пальто мне пришлось выдержать настоящую битву. Я отчаянно корректировал модель, уверяя, что шить нужно немного короче, чем принято сейчас, и что Борьке совершенно не нужен этот огромный отложной воротник. Лучше сделать аккуратную стойку. Зоя Леопольдовна спорила со мной до хрипоты, портной возмущался, крича, что я не ценю его заслуженные седины и порчу вещь. Я пытался перекричать их обоих, картинно хватался то за голову, то за сердце, отстаивая моду будущего, и лишь один Борис молча и внимательно, с чисто профессиональным интересом разглядывал нас со стороны.

Убедить у меня получилось, а вечером я устроил Борису экзамен. Зоя Леопольдовна предупредила, что у него будут задания на экзаменах изобразить что‑то по просьбе комиссии. Вот пусть и нарабатывает сюжеты. Причём на выступление я позвал и бабу Лизу, и Ваську с Иваном, только маму не стал отвлекать от её тетрадей. И дальше Боря изображал спектакль, так сказать, «силами одного актера». Он показал наш спор по пошиву пальто.

Хохотали все и от души. Борька всё же талант, каких не часто встретишь. Мне только показалось, что я не очень похоже получился. Хотя остальные зрители уверяли в обратном и ещё больше смеялись на мои возмущения.