Текст книги "Линия иной судьбы. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 50 страниц)

Глава 21

На часах в кабинете литературы было уже начало восьмого вечера. За окнами на Хадыженск опускалась южная ночь. На задней парте «Медведь», подперев кулаком небритую щеку, довольно ухмылялся. Лёвка-отличник усердно делал вид, что переписывает протокол, а три девчонки из школьного комитета, кутаясь в накинутые на плечи шали, тихонько перешептывались и хихикали.

На самом деле, все важные вопросы мы решили ещё час назад. Однако никто не спешил расходиться. Мы сознательно тянули время, выдумывали новые пункты, спорили о формулировках.

Причина была проста. В суровом пятидесятом году отпускать девчонок гулять по вечернему, толком не освещённому Хадыженску, где частенько по улицам шлялись пьяные буровики, строгие родители ни за что бы не разрешили. В восемь вечера – марш домой, за засов! Но «комсомольское собрание» – это святое. Против ни один отец перечить не смел.

– Ну что, комсомольцы, – наконец я закрыл блокнот. – Собрание объявляю закрытым. Расходимся.

И мы гурьбой высыпали на школьное крыльцо. На улице стояла темень хоть глаз выколи, лишь редкие керосиновые фонари тускло горели у административных зданий, да где-то далеко на промысле монотонно бухал дизель.

– Девчат одних мы, конечно, в такую темь не отпустим, – весело заметил Иван. – Пошли до Майкопской улицы, проводим Тосю.

И мы пошли. Это была наша любимая комсомольская традиция – ходить провожать друг друга. Сначала мы всей бандой шли на один конец города, со смехом, шутками и спорами. Парни щёлкали семечки, девчонки напевали под нос песни. Доведя одну девчонку до калитки и дождавшись, пока за ней захлопнется дверь, мы разворачивались и такой же шумной толпой шли через весь Хадыженск провожать следующего, на совершенно противоположную окраину.

В эти моменты мой прагматичный цинизм человека из будущего куда-то улетучивался. Я шел в этой шеренге, плечом к плечу с Медведем, Сашкой и хадыженскими девчонками, смотрел на огромные южные звезды над кавказскими предгорьями и чувствовал себя абсолютно счастливым.

Октябрь принёс затяжные туманы, выползавшие из ущелий реки Пшиш. Горные дороги окончательно превратились в месиво из глины и мазута, но наши комсомольские собрания это не остановило. Скорее наоборот – мы стали заседать ещё дольше. Официальная часть с отчётами о заготовке дров занимала от силы полчаса, а потом начиналось то, ради чего все и оставались: споры, шутки и бесконечные проводы гурьбой через весь тёмный, засыпающий город.

Как раз в один из таких вечеров в кабинете литературы, где мы обычно собирались после уроков, появился новый человек. Это был Эдик – практикант из Баку, направленный на нефтепромысел.

Выглядел он очень неординарно. Волосы тщательно зачёсаны назад и блестели. Пиджак явно перешит по последней городской моде – широкие плечи, узкая талия. Брюки заметно у́же тех, что носили местные. Почему-то я всегда считал, что стиляги появились после смерти Сталина, где-то в середине пятидесятых. Видимо, ошибался. До массового помешательства явно ещё далеко, но первые модники, оказывается, уже существовали.

Под мышкой Эдик держал небольшой потёртый дерматиновый чемоданчик.

– Здравствуйте, товарищи комсомольцы, – широко улыбнулся он. – Я к вашей первичной организации прикреплён. Буду практику проходить на промысле. Надеюсь, подружимся.

Он поставил чемоданчик на стол и, заметив любопытные взгляды, хитро улыбнулся.

– И чтобы знакомство прошло веселее, одну интересную вещь покажу.

Мне пришлось закрыть протокол собрания. Девчонки тут же придвинулись ближе.

Из чемоданчика появился небольшой переносной патефон. Потом Эдик достал тяжёлую чёрную шеллачную пластинку. Бумажный конверт давно истёрся, а заводская этикетка была аккуратно сорвана.

– Из Баку. Через моряков достали. Вещь редкая, – пояснил парень.

Он завёл пружину, поставил пластинку и опустил иглу. Патефон зашипел, затрещал, а затем кабинет заполнили звуки джаза. Похоже, что это американский джаз.

Мои комсомольцы встрепенулись, заинтересовавшись музыкой. Однако я хорошо помнил, что сейчас джаз считался едва ли не идеологической диверсией. Официально никто не запрещал, но и не поощрялось.

Эдик между тем довольно заулыбался. Было видно, что эффект он произвёл именно такой, на какой рассчитывал. Музыка была непривычной. Совсем не такой, как по радио или в кино. Уже через несколько тактов Сашка, сам того не замечая, начал отбивать каблуком ритм по деревянному полу.

Мда… устроил мне этот Эдик «концерт». Если кто-нибудь сейчас заглянет в кабинет, неприятностей не избежать. После недавней кампании против «низкопоклонства перед Западом» подобное прямо в школе могло дорого обойтись всем: директору, маме, мне как секретарю комсомольской организации и самому Эдику. Исключение из комсомола стало бы пятном на биографии, которое потом ещё долго пришлось бы отмывать.

– Выключай, Эдик, – произнёс я, подходя к столу.

– Ты чего, Валёк? – искренне удивился Сашка. – Музыка же отличная.

– Может, и отличная, – ответил я, – только если её сейчас услышит кто-нибудь из начальства, отличного не будет ничего.

В классе раздался разочарованный гул. Даже Иван посмотрел на меня с укоризной.

Понятно, что комсомольцам хотелось немного развлечений. И как поступить в данной ситуации? Стоило мне демонстративно изъять пластинку и отнести директору – и в глазах ребят я навсегда останусь доносчиком. Сделать вид, что ничего не произошло, – значило подставить их всех.

– Значит так, – подвёл я итог. – Здесь это больше не слушаем. Ни сегодня, ни завтра, ни вообще в школе.

И для Эдика отдельно добавил:

– Пластинку я пока заберу. До конца практики полежит у меня. Закончишь работу – получишь обратно. За пределами школы можешь слушать, что хочешь.

Эдик уже открыл рот, собираясь спорить, но встретился со мной взглядом и передумал. Молча вынул пластинку из патефона и протянул её.

Девчонки, конечно, обиделись. Потом целую неделю ходили, демонстративно надув губы и не замечая меня. Для Ивана и Сашки я отдельно пояснил, что именно удалось избежать. Вроде бы поняли.

К слову, эта была самая незначительная проблема. Больше хлопот доставляли мои старые приятели, жившие по соседству.

К концу ноября хадыженский дождь превратился в колючую ледяную крупу. Лесная грязь на склонах Лысой горы подмёрзла, но Толик с Мишкой не бросили свои опасные раскопки. Михаил с гордым видом притащил к школе проржавевшую мину, собираясь расковырять взрыватель старой отвёрткой. Ну вот как это поколение подростков вообще выжило?

У меня внутри всё оборвалось, когда я рассмотрел, что там этот балбес делать собрался. Понимая, что простая лекция о технике безопасности и о том, что можно лишиться головы, не сработает, я судорожно придумывал альтернативу.

– Слышь, подрывники, – наконец произнёс я, вроде как с ленцой. – Будете и дальше немецкую тухлятину ковырять, то до Нового года не доживёте.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Михаил.

– Хотите я вам нормальную ракету сделаю? Там топливо нужно настоящее, научное.

– Научное? Из чего ты его делать будешь, Валёк? Наш-то порох горит, – скептически ответил Толик.

– Ваш порох взрывается кусками, – терпеливо пояснял я. – Моё топливо будет гореть ровно. Так настоящие инженеры делают. Если достанете калийную селитру и найдёте пару плотных картонных гильз от буровых чертежей, я вам такое устрою!

Перспектива построить настоящую ракету увлекла ребят куда сильнее, чем очередные поиски патронов. Весь следующий месяц мы собирали подходящие материалы, спорили, придумывали, как сделать конструкцию легче и устойчивее.

Самым дефицитным компонентом топлива оказался сахар, но благодаря запасам бабы Лизы мне удалось незаметно отсыпать немного. Рецепт я неплохо помнил. Привет вам девяностые годы! Как говорится, опыт не пропьёшь, и топливо для пацанов я приготовил.

Как раз к Новому году успели всё собрать. Отдельное спасибо Ивану, который помог с изготовлением фанерных стабилизаторов.

Новогодняя ночь 1951 года выдалась сказочной. Предгорья Кавказа завалило чистым, пушистым снегом. После школьного выступления, наша большая комсомольская компания собралась на заснеженном берегу Пшиша.

Пришёл почти весь класс. Медведь притащил бутылку домашнего плодово-ягодного вина, бухча себе под нос, что по глотку хватит и ладно. С этим я спорить не стал. Иван раздобыл практически благородный напиток. Почему бы чисто символически не отпраздновать. Между прочим, я сильно удивился отсутствию самогона у пацанов. Похоже, что мои постоянные нотации о вреде алкоголя всё же сработали.

– Ну что, комсомол, показывай свою науку, – тем временем поторопил Толик, утаптывая снег вокруг деревянной направляющей.

Выйдя вперёд, я ещё раз внимательно осмотрел ракету, чиркнул спичкой и, дождавшись, пока займётся фитиль, поспешил обратно, плюхнувшись рядом с Иваном прямо в снег.

Несколько долгих секунд ничего не происходило. А затем с глухим, утробным шипением из основания ракеты вырвался густой сноп ослепительно-белого дыма. И она с бешеной скоростью рванула вверх, пробила ночную темноту, оставив за собой яркий золотистый хвост.

Несколько мгновений все стояли молча, задрав головы, словно надеясь разглядеть её сквозь облака. Потом первым завопил Толик:

– Полетела!

И будто плотину прорвало. Закричали все разом. Девчонки захлопали в ладоши, Медведь, забыв про своё вино, восторженно присвистнул, а Сашка, толкнув меня локтем в бок, восторженно заулюлюкал. Мишка стоял, разинув рот и глядя в небо, не в силах вымолвить ни слова.

– Чертяка городской! – громогласно расхохотался Медведь, поднимая меня за воротник пальто. – Красиво пошла! Прямо как гвардейский миномёт!

Стоя в снегу, я смотрел, как остатки белого дыма медленно тают над спящим Хадыженском, и невольно улыбался. Хотелось верить, что этой зимой мы сделали куда больше, чем просто запустили самодельную ракету. Если пацаны перестанут таскать домой немецкие мины и ковыряться в старых боеприпасах, значит, всё было не зря.

Подойдя к Тольке и Мишке, всё ещё не сводившим глаз с неба, я хлопнул обоих по плечам.

– Красиво пошла, – повторил я слова Ивана. – Только на сахаре далеко не улетишь. И на порохе из немецких мин – тоже. Рано или поздно либо пальцы оторвёт, либо голову.

– Нормально пошла. Почти как в «Аэлите», – не согласился Толька, вытирая перепачканные сажей руки о снег.

– Нет, – покачал я головой. – Это всё игрушки. Настоящие ракеты ещё впереди. Да и самолёты у нашей страны теперь будут совсем другие.

Ребята вопросительно посмотрели на меня.

Невольно я усмехнулся. Им трудно было представить, что всего через несколько лет реактивная авиация станет привычным делом, а ещё позже человек вообще вырвется за пределы атмосферы. Для них это пока была фантастика. Для меня – уже известная история.

– Газеты читали? – продолжил я. – Реактивная авиация сейчас только начинается. Идите учится на лётчиков. Через несколько лет они будут на вес золота. Глядишь, и сами будете на ракетах летать.

– Да куда нам, у нас вон, семь классов и штаны латаные. Из чего платить? – возразил Мишка.

– А платить и не надо, – улыбнулся я, припомнив факты из своей «прошлой» памяти. – В Краснодаре есть Спецшкола ВВС. Туда как раз после семилетки берут. Казённый кошт: оденут в форму, накормят досыта, обучат. Оттуда прямая дорога в лётные училища. Станете пилотами реактивных истребителей.

Глаза пацанов засияли ярче, чем та ракета. Кажется, я им показал более интересную жизненную цель. Дальше всё от них самих зависит.

Весна 1951 года пришла в предгорья Кавказа стремительно. Бурные потоки талого снега превратили Пшиш в ревущее чудовище, несущее с гор вырванные с корнем деревья. Хадыженск утопал в непролазной грязи, густо перемешанной с мазутом, а на нефтепромыслах треста «Хадыженнефть» круглые сутки шла борьба за выполнение плана. Страна требовала нефть, много нефти.

К апрелю снег окончательно сошёл, оставив после себя разбитые дороги, потемневшие от сырости заборы и тяжёлый запах сырой нефти. После уроков наш комсомольский отряд содействия милиции под моим руководством отправился на очередное дежурство к дальнему товарному тупику за станцией. Там стояли цистерны с сырой нефтью и склады снабжения промысла. На тупиковых путях нередко скапливались вагоны с ценным грузом.

Время по-прежнему оставалось неспокойным. В лесах Апшеронского района ещё случалось отлавливать скрывавшихся с войны дезертиров, а вместе с ними попадались и уголовные шайки, промышлявшие кражами социалистической собственности. Нефтепромыслы считались объектом стратегическим, милиции не хватало людей, поэтому добровольные комсомольские патрули были вовсе не формальностью. Не скажу, что школьников привлекали каждый день, но одно-два вечерних дежурства в неделю мне перепадали. Бабушка на этот счёт тихо ворчала, уверяя, что охранять склады – дело милиции, а не школьников. Мама же только улыбалась. Мол, и второй сын уже почти взрослый стал.

В очередное дежурство я отправился с Сашкой и Иваном. Из оружия у нас были только крепкие дубинки. Не скажу, что из меня или Сашки получились бы хорошие бойцы, но сила и комплекция Медведя с лихвой компенсировали все наши недостатки. Впрочем, ловить преступников мы и не собирались. По инструкции следовало лишь обнаружить подозрительных людей, поднять тревогу и вызвать милицию. Правда, зная характер Медведя, я сильно сомневался, что в случае настоящей встречи он станет дожидаться помощи.

Пошли привычным маршрутом. Один раз обошли территорию, затем сделали второй круг. Ничего подозрительного не заметили. Сашка несколько раз пытался заговорить, но я всякий раз коротко шикал на него. Всё-таки мы не на прогулке, а в патруле.

Уже стемнело, когда со стороны складов, освещённых одиноким керосиновым фонарём, вдруг донёсся глухой лязг железа и приглушённая ругань.

– Тихо, – шепнул Иван, жестом показывая остановиться.

В неверном свете керосинового фонаря у складского забора мы различили троих. Двое грузили на телегу тяжёлые бухты дефицитного бурового троса и ящики с инструментом, а третий – приземистый мужчина в потёртой куртке стоял на стрёме. Я ещё размышлял, как поступить, а у Медведя уже «забрало упало».

– Ах вы, паскуды! Государственное добро воровать⁈ – рявкнул Иван, позабыв о всякой осторожности и полученных инструкциях.

Зарычав не хуже настоящего медведя, он рванулся вперёд, размахивая дубинкой. Зрелище впечатляло. Я тут же вспомнил, что Ивана в Хадыженске «знает каждая собака». Более того, задираться с ним остерегались даже взрослые мужики, если их всего было двое или трое. «С этим пришибленным Медведем связываться – себе дороже», – однажды проворчал Степан Егорович в адрес своего ученика.

Перехватив дубинку обеими руками, как бейсбольную биту, я коротко размахнулся и со всего маху впечатал её точно в затылок вора. Раздался глухой, сочный стук. Бандит даже не охнул. Его ноги подкосились, обрез вывалился из разжавшихся пальцев, а сам он мешком рухнул ничком в лужу, мгновенно потеряв сознание.

Э… надеюсь я его не убил.

Двое других воров, уже было собравшихся спрыгнуть с телеги на помощь подельнику, увидели, как их вооружённый главарь за одно мгновение отправился в глубокий нокаут. Наплевав на дефицитный трос, на ящики с инструментом, они перемахнули через забор склада и растворились в темноте лесного склона, бросив телегу вместе с лошадью.

Иван замер в двух шагах от лежащего тела, тяжело переводя дыхание и опуская свою дубинку. Сашка позади шумно шмыгнул носом.

– Ну ты даёшь, Валёк… – наконец выдохнул Медведь, с уважением глядя на меня. – Я уж думал – всё, хана. У него ж вон чего…

Он осторожно ткнул носком сапога в валявшийся рядом грязный немецкий обрез.

– А ты его… одним ударом. Где так научился?

– На Дальнем Востоке, – соврал я. – Там всякой шпаны хватало. Хочешь не хочешь – быстро чему-нибудь научишься.

Наклонившись, я поднял обрез полой куртки. Потом кивнул на лежавшего без сознания бандита.

– Иван, хватай за ноги. Сашка – помогай. Грузим его на телегу и везём в милицию. Пока дружки не передумали и не вернулись.

Через час мы уже сидели в тёплом кабинете начальника хадыженской милиции, которого срочно вызвали на работу. Нормальный дядька оказался. С его подачи нам выдали кружки с крепким чаем вприкуску с колотым сахаром. Пока дежурный скрипел пером, записывая наши показания, мы немного подкрепились.

Невольно я прислушивался к тому, что происходило в соседней комнате. Кроме тяжёлых шагов и приглушённых голосов, ничего разобрать не получалось.

– Вот это вы нам подарочек привезли… – радостно доложил лейтенант, неожиданно заскочив в кабинет. – Это ж Косой!

Начальник милиции поднял глаза от стол.

– Узнали?

– Так точно. Тот самый. Всю зиму склады треста чистил. Мы его третий месяц ищем.

– Молодцы, ребята, – снова похвалил нас мужчина.

Домой мы возвращались уже под утро. Иван всю дорогу весело балагурил, Сашка охотно поддакивал, а мой удар дубинкой по затылку бандита с каждой минутой становился всё более эпичным и героическим. По версии Медведя выходило, что я чуть ли не на десяток метров прыгнул, выбил обрез одним ударом и только потом, для верности, оглушил самого Косого.

Спорить с ними я даже не пытался. Представляю, какие слухи поползут по школе уже завтра…

Глава 22

Лето 1951 года принесло нашей семье долгожданную новость. В июне маме пришёл официальный пакет из КрайОНО: её переводили в Краснодар, в одну из школ. То, к чему она так долго стремилась, о чём мечтала, наконец сбылось. После нескольких лет скитаний мама попала в краевой центр, где возможностей для хорошего педагога было куда больше.

Я бы в любом случае уехал поступать в Краснодар, но гораздо лучше, когда вся семья вместе. Как же я один без бабушкиных борщей? Правда, когда пришло время собирать вещи, вдруг поймал себя на том, что у меня щемит сердце. За этот год Хадыженск успел стать своим.

На станции собралась шумная комсомольская гурьба. Провожать меня пришло человек двадцать. Сам не ожидал, что успел обзавестись таким количеством друзей. Медведь, ставший за этот год ещё выше и шире в плечах, легко поднял тяжёлый бабушкин сундук и, словно тот ничего не весил, занёс его в тамбур вагона. Потом протянул свою огромную мозолистую ладонь и так крепко сжал мои пальцы, что суставы хрустнули.

– Ну, бывай, комсорг, – басовито произнёс он. – Ты там, в своём Краснодаре, не зазнавайся. Приеду как-нибудь проведать.

– Подумай ещё раз над тем, что за химией сейчас большое будущее, – не удержался я от наставлений.

– Да помню я, помню, – отмахнулся Иван. – Что ж я, совсем дурак? Буду весь десятый класс её зубрить.

– И не кури.

– Да-да, помню, – недовольно проворчал друг.

Насчёт того, как нашей стране нужны грамотные химики, я своим парням буквально плешь проел. Но у каждого своя жизнь и свои обстоятельства. Это у Медведя две старшие сестры уже замужем и помогают родителям, а у того же Сашки семья вряд ли потянет обучение в институте. Хорошо хоть десять классов ему дадут спокойно окончить.

Толик и Мишка тоже пришли проводить, но держались чуть в стороне, переминаясь с ноги на ногу. Они всё-таки последовали моему совету и решили стать лётчиками. Оказалось, что сделать это не так-то просто. К счастью, директор школы оказался замечательным человеком. Он помог правильно оформить документы в военкомат. К заявлению приложили табель успеваемости, анкету и комсомольскую характеристику. Пришлось им обоим в срочном порядке вступать в ВЛКСМ.

Желание вырваться за пределы Хадыженска с его вечной грязью, запахом нефти и бесконечными разговорами о промыслах оказалось настолько сильным, что мои советы парни теперь выполняли без лишних споров. Больше всего мы переживали из-за медицинской комиссии. Проверяли будущих курсантов основательно: зрение, слух, сердце, вестибулярный аппарат, общее физическое развитие.

Зато после комиссии оба ходили, задрав носы, пересыпая разговоры медицинскими словечками и строя планы на будущее. На всякий случай я ещё раз хорошенько их припугнул, чтобы летом и думать забыли про лесные раскопки. Обидно было бы потерять будущее из-за старого патрона или мины, вздумавших рвануть прямо в руках. Попутно лекцию о вреде курения и алкоголя добавил.

В августе Толика и Мишку ждали вступительные экзамены в 7-ю специальную школу ВВС. Медведь пообещал проследить, чтобы оба не ленились и всё лето готовились к русскому языку и математике. Я почти не сомневался, что они справятся. К тому времени я уже освоюсь в Краснодаре. Где переночевать перед экзаменами, чем накормить и как поддержать – это уже становилось моей заботой.

Очередное спасибо нашему директору. Он заранее разузнал все нужные адреса и явки, так что мне даже суетиться не придётся. 7-я специальная школа ВВС располагалась в Краснодаре, на углу улиц Красной и Хакурате. По сути, это был своеобразный аналог Суворовского училища, только с авиационным уклоном. Именно оттуда начинался путь многих будущих военных лётчиков.

Иван же твёрдо решил сначала отслужить в армии, а уже потом поступать учиться туда, куда я его так настойчиво агитировал. Переубеждать Медведя было совершенно бесполезно. Стоило только заикнуться, что получить высшее образование можно и до службы, как в ответ неизменно раздавался возмущённый рёв:

– Я что, не мужик⁈

В начале пятидесятых такая логика никого особенно не удивляла. Для большинства парней срочная служба была не тяжёлой повинностью, а делом чести, настоящим рубежом между мальчишкой и взрослым мужчиной. Что ж, значит, у каждого свой путь. В одном я почти не сомневался: с Иваном мы ещё обязательно встретимся. Пока же оставалось поддерживать связь письмами.

Проводница наконец принялась загонять пассажиров в вагон. Мама потянула меня за рукав, а баба Лиза уже сидела на своём месте, привычно охраняя наше нехитрое имущество.

Поезд медленно тронулся, обдавая платформу хлопьями угольного дыма. Мои комсомольцы ещё долго бежали вдоль состава, кричали что-то вслед, размахивали фуражками, пока их силуэты окончательно не растворились в сизом паровозном дыму.

Усевшись у окна, я прижался лбом к прохладному стеклу. Колёса монотонно застучали на стыках: «Ха-ды-женск… Ха-ды-женск…»

Хадыженск начала пятидесятых был бедным, грязным, ещё не оправившимся от войны. Здесь не было асфальта, весной вонючие улицы утопали в непролазной грязи, круглый год пахло нефтью, а по утрам весь городок будил протяжный гудок.

Но люди…

В этой новой жизни я сменил уже немало мест. И каждый раз убеждался в одном: тяжелее всего расставаться не с городами. Не с домами. И даже не с привычным укладом жизни. Тяжелее всего расставаться с людьми, которые незаметно становятся друзьями.

В Краснодаре мы собирались остановиться у родственников по фамилии Ива́новы. Баба Лиза в девичестве тоже была Ива́нова. У её родного брата выросли две дочери – мамины двоюродные сёстры: Александра, которую все, разумеется, звали Шурой, и Анна. Тётя Нюся (так в семье называли Анну) вышла замуж за грузина и уехала с мужем в один из совхозов под Гагра́ми.

Как я понял, дом в Краснодаре принадлежал обеим сёстрам. Однако одна в то время жила в Молдавии, другая – в Грузии. В их отсутствие в доме обитали буйнакские родственники и ещё несколько квартирантов, которые в мае съехали, и для нас освободили большую комнату.

Дом стоял на улице Калинина, хотя бабушка по старой памяти продолжала называть её Кузнечной. Основательный, кирпичный, дореволюционной постройки, скорее всего конца XIX века, он благополучно пережил войну. Эта часть Краснодара во время немецкой оккупации почти не пострадала.

По нынешним меркам условия были почти царскими. Добротная печь в комнате, туалет, как обычно, находился во дворе, а за водой приходилось ходить к колонке на углу улиц Калинина и Коммунаров. Там же почти закончили прокладывать новую трамвайную линию.

Родственники, оказавшиеся нашими соседями, встретили нас приветливо, но без особого радушия. Тётя Лена работала, кажется, на швейной фабрике. Во всяком случае, дома она почти не бывала: постоянно куда-то спешила и времени на разговоры с подростком явно не находила. Дядя Витя тоже особой общительностью не отличался.

Зато бабе Лизе они искренне обрадовались. Усевшись за стол, долго вспоминали военные и послевоенные годы, рассказывали о жизни в Краснодаре и о дочери, которая недавно уехала в Москву.

Конечно же, Павлу мы отправили телеграммой сообщение о новом месте жительства. И вскоре я получил письмо.

'Здравствуй, братишка Валя! Здравствуйте, мама и баба Лиза!

Пишу вам из лагерей, у нас тут жара стоит несусветная, комар бьёт тучей, но служба идёт. Рад за вас всей душой, Валька, поздравляю! Хадыженск твой, конечно, предгорье красивое, но в Краснодаре маме полегче будет, да и тебе, комсорг, учиться надо дальше.

У меня новости такие: стажировку мы заканчиваем. Скоро назад в Хабаровск, а там осенью – выпуск, лейтенантские погоны и распределение. Куда пошлют – пока не знаю, артиллерия Родине везде нужна.

Ты спрашивал, как моё здоровье и почему я зимой долго не писал. Теперь, когда всё позади, могу рассказать, скрывать нечего. Прошлой осенью и до самой зимы наш дивизион кинули «за речку» – в Маньчжурию, на дальние склады. Места дикие, сопки, ветер такой, что шинель насквозь продувает. А со снабжением вышло скверно. Застряли мы там крепко, а из еды – только сухой картофельный клейстер, сухари червивые да солонина старая, в которой от соли аж горько. Никакого лука, ни травинки зелёной.

В общем, Валя, в декабре прижала нас цинга. Сначала десны чернеть начали и кровь пошла, потом зубы у ребят шататься стали. А у меня ноги ниже колен покрылись тёмными налитыми пятнами, суставы так закрутило, что на утреннюю поверку меня парни под руки выносили. Кожа на ногах лопалась, шаг сделаешь – и сапог внутри мокрый от сукровицы. Страшно было, Валя. Думал – всё, отслужил Пашка, спишут.

В январе нас экстренно перебросили южнее, ближе к Харбину. Там склады ломились от китайских мандаринов – их навалом было, дешёвые, сочные. Нам зампотылу приказал выдавать их чуть ли не ведрами. Мы на эти мандарины набросились как безумные, ели вместе с кожурой, до трясучки. Только знаешь, Валя… поздно уже было. Кислота эта только десны жгла, а ноги-то всё равно не ходили. Пока до госпиталя военного не довезли, пока колоть нас там не начали какими-то горькими витаминами, да поить настоями хвои – ничего не помогало. Полтора месяца в госпитале провалялся. Сейчас ничего, оклемался, только шрамы на голенях синие остались, и два коренных зуба я там, в маньчжурской земле, всё-таки оставил.

Ты маме про цингу не говори, Валя, расстроится, скажи просто – приболел в лагерях немного, но сейчас здоров и сыт по горло. Нам тут к лету паёк хороший дали, масло и сахар исправно выдают.

Учись хорошо, помогай маме и бабе Лизе. Жду от тебя письма уже из Краснодара. Опиши, какая там школа. С комсомольским приветом, твой брат Павел. 12 июня 1951 г.'

То, что по Коммунаров вскоре должны были пустить трамваи, оказалось очень кстати. Для меня мама выбрала одну из лучших школ Краснодара – мужскую среднюю школу № 11. Бывшая Екатеринодарская мужская гимназия, она и после войны сохраняла репутацию сильнейшего учебного заведения города. Сюда стремились определить сыновей многие руководители края, преподаватели вузов, инженеры и врачи. Здесь работали лучшие учителя, а выпускники регулярно поступали в самые престижные институты страны.

Не думаю, что у меня возникли бы серьёзные проблемы с учёбой в любой другой школе. Но если уж поступать в институт, то хотелось подготовиться как следует.

Пешком до школы, располагавшейся на улице Ленина, мы с мамой добирались примерно полчаса. Когда по Коммунаров пустят трамвай, дорога сократится до трёх остановок.

Директор школы, как и ожидалось, оказался фронтовиком. Крепкий, коротко остриженный мужчина лет сорока пяти внимательно просмотрел мои документы и, сняв очки, развёл руками.

– К сожалению, принять не могу. Десятый класс полностью укомплектован. Свободных мест нет.

– Николай Дмитриевич, давайте всё-таки обсудим, – спокойно, но настойчиво сказала мама. – Валентин, подожди пока в коридоре.

Я молча кивнул, понимая, что дальше начнётся разговор двух опытных педагогов, в который мне вмешиваться совершенно ни к чему.

Ну что… Мама победила.

Впрочем, решающую роль сыграло вовсе не её красноречие. Выяснилось, что один из десятых классов изучал английский язык, а ученика с такой подготовкой найти было непросто. Меня же подобная новость совершенно не смутила. Английским я ещё в прошлой жизни владел вполне прилично, а за годы бесконечных переездов успел вдобавок нахвататься и немецкого, и французского. Конечно, не настолько свободно, как английского, но школьную программу осилил бы без особого труда.

– В редколлегию войдёшь, стенгазеты выпускать будешь, статьи писать. Всё как обычно, – перечисляла мама по дороге домой условия своего своеобразного торга с директором. – Николай Дмитриевич сказал, что человек, который столько лет был комсоргом и умеет писать, школе точно пригодится.

На самом деле характеристика у меня была безупречной. Другой вопрос, что ни профессора, ни крупного партийного руководителя среди родственников не имелось. Но это ведь не делало моих будущих одноклассников умнее.

Пока же впереди было почти два месяца летних каникул. Терять их впустую совершенно не хотелось. Да и собственные деньги никогда лишними не бывают.

Долго искать работу не пришлось.

На углу Калинина и Коммунаров располагалась большая городская аптека, одна из немногих, сохранившихся с прошлого века. Это здание специально строили под эти цели. Строение надёжное, крепкое из красного кирпича. Такое могло простоять не один век. Но почему-то исчезло в начале двухтысячных. Информации на этот счёт я тогда не нашёл, да и не особо меня интересовала история этой старой части города.

В отличие от большинства аптек, здесь не только продавали лекарства. Многие порошки, микстуры, мази и настойки готовили прямо на месте, в собственной рецептурной.

– Мам, как думаешь, возьмут? – спросил я её мнения за ужином.

– В аптеку? – удивилась баба Лиза.

– Колбы мыть, фасовать, этикетки клеить. Всё лучше, чем без дела по улицам болтаться.

Мама ненадолго задумалась.

– А знаешь… вполне может получиться. Летом им помощники нужны. Работа аккуратная, ответственная.

На следующее утро, надев единственную приличную рубашку, я отправился в аптеку.

Навстречу вышла заведующая – сухощавая женщина лет пятидесяти в безупречно накрахмаленном белом халате и таком же белоснежном колпаке. Быстро уяснив суть моего визита, она внимательно оглядела меня с головы до ног, задержав взгляд на руках.