Текст книги "Линия иной судьбы. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 50 страниц)

Линия иной судьбы 2

        

Глава 1

«Брать цветы или не брать»? – вот в чём вопрос. Именно он меня мучил накануне 1 сентября. Мама уверяла, что школа образцовая и цветы нужны. Баба Лиза высказывалась на тему того, что школа мужская. В её время в гимназию старшеклассники цветы не носили.

– Там дети уважаемых людей учатся, – не сдавалась мама. – Нужен приличный букет.

Эта реплика лишь добавила мне сомнений.

– А я тебе говорю, – стояла на своём бабушка, – с цветами первоклассники придут.

В итоге решил, что лучше буду «скромным и безденежным», то есть вовсе без цветов. До школы предстояло идти почти десять кварталов. Трамвай по Коммунаров ещё не пустили, так что первое время добираться придётся пешком. Вот радость тащится такое расстояние с букетом!

В этом году первое сентября выпало на субботу, и я надеялся, что долго нас не задержат. Главное – посмотреть на новых одноклассников, познакомиться, встать на комсомольский учёт. Формально, пока не начался учебный год, я всё ещё числился в хадыженской организации. Но затягивать с этим вопросом не стоило.

Поэтому, кроме обязательного комсомольского значка, я имел при себе и комсомольский билет. За всё лето взносы так и не были уплачены. Работал, зарплату получал, а прикрепить меня было не к кому. Теперь предстояло привести бумаги в порядок.

Со стороны я выглядел образцовым учеником. Форменная гимнастёрка тщательно выглажена, ботинки начищены до блеска, волосы аккуратно подстрижены. Ради такого случая даже сходил в парикмахерскую, не позволив бабе Лизе, как обычно, взяться за ножницы. Разве что лицо оставалось чуть бледноватым. За всё лето толком ни разу не выбрался покупаться и позагорать. Работа в аптеке отнимала почти всё свободное время.

Размышляя о том, что ждёт меня в новой школе, я незаметно дошёл до здания бывшей мужской гимназии и принялся искать свой класс.

Школьный двор бурлил. Перед монументальным трёхэтажным зданием на углу улиц Ленина и Кирова толпились сотни мальчишек и юношей. Ни одной девчонки – сплошное мужское царство. От множества голосов над двором стоял густой гул.

На крыльце, под массивным барельефом Сталина в окружении пионеров, суетились преподаватели.

Одиннадцатая школа считалась одной из лучших в Краснодаре. И публика здесь собиралась соответствующая. Пока я пробирался через толпу, в глаза невольно бросалась ухоженность большинства учеников. Форменные гимнастёрки у многих были сшиты явно не на фабрике, а хорошими портными из тонкого сукна. Фуражки сидели безукоризненно, латунные пряжки ремней сияли, лица были сытыми и довольными.

Учились здесь самые разные ребята. Но дети руководителей края, преподавателей вузов, известных врачей и крупных инженеров встречались заметно чаще, чем в обычной школе. Они держались небольшими компаниями, разговаривали уверенно, по‑хозяйски, с любопытством поглядывая на незнакомые лица. Похоже, новеньких вроде меня здесь сразу замечали.

Заметив неподалёку парня, державшего картонку с надписью «10‑Б», я подошёл к нему.

– Привет. Я новенький, в ваш класс определили, – протянул я руку и представился: – Валентин.

Парень окинул меня ленивым взглядом, задержавшись на моей простой форме. Руку он демонстративно проигнорировал. Вместо этого обернулся к компании из трёх парней и громко, с театральным надрывом, продекламировал:

– «Валя, Валентина, что с тобой теперь? Белая палата, крашеная дверь…»*

Вокруг тут же прыснули со смеху. Стоявший рядом толстяк в очках ехидно подхватил, картавя:

– Надо же, к нам в класс прислали героиню Эдуарда Багрицкого! Ты из какого лазарета сбежал, Валюша? Нам тут девичий кружок рукоделия открывают?

Внутри у меня всё закипело. Терпеть подобное остроумие я не собирался.

– Поэму Багрицкого, я смотрю, вы осилили, – холодно заметил я. – Образованные, значит. Только классику читать надо внимательнее. Там стихи о пионерке, а перед вами стоит комсомолец. И если кто‑то здесь путает мужское имя с женским, то с логикой у него куда хуже, чем с литературой.

Улыбки сползли с лиц парней. Нас тут же обступили другие десятиклассники, предвкушая первосентябрьскую драку. Мой спокойный тон им явно пришёлся не по вкусу. Или они просто не ожидали, что я узнаю эти строки? Так у меня мама литературу преподаёт.

– Так, десятый «Б», отставить петушиться! – раздался голос откуда‑то сбоку.

Толпа расступилась, пропуская невысокого, но ладно сложенного парня. В отличие от нас, он был не в серой гимнастёрке, а в строгом тёмно‑синем закрытом кителе. На груди поблёскивали не только комсомольский значок, но и тяжёлый эмалевый знак «Сталинец». Явно какой‑то местный активист.

– Хмель, опять твои орлы авторитет перед новенькими зарабатывают? – строго спросил он, глядя на моего, хм… оппонента. – Директор на крыльце, а вы тут цирк устраиваете. Забыли, какой сегодня день? Выпускной класс, а ведёте себя как семилетки!

– Да брось ты, Коля, мы просто стихи вспоминали, – буркнул Хмель, растеряв весь свой лоск и демонстративно поправляя фуражку.

«Активист» повернулся ко мне.

– Новенький? Комсомолец? Я Николай Воронов, секретарь комсомольской организации школы. Фамилия?

– Жериков. Валентин Жериков, – ответил я. – Перевёлся из Хадыженска. Мама – учительница, получила назначение в Краснодар, вот мы и переехали.

Воронов понимающе кивнул и задал следующий вопрос:

– Понятно. Только как ты в Одиннадцатую‑то попал, Жериков? У нас тут перебор по всем спискам, классы трещат.

– Из‑за иностранного языка, – ответил я. – В прежних школах меня определили в английскую группу. Когда летом мы переехали сюда, в обычных районных школах свободные места оставались только в немецких классах. А мне ведь в десятый, выпускной. Одиннадцатая школа оказалась единственной в центре, где в десятом «Б» была сильная английская группа.

– А‑а, «англичанин», – протянул Воронов с заметным уважением. – Ну, тогда понятно. Ты из Хадыженской организации снялся? Комсомольский билет при себе?

– Да, вот, – я залез в боковой карман гимнастёрки и достал красную книжицу. – Только… Николай, тут такое дело. Я летом работал в аптеке. Взносы за июль и август у меня не уплачены.

– Молодец, Жериков. Сознательность одобряю. После линейки зайдёшь в пионерскую комнату на втором этаже. Я приготовлю ведомость, прикрепим тебя к ячейке 10‑«Б» и оформим уплату взносов. Мелочь есть?

– Найдётся, – улыбнулся я.

В этот момент над двором разнёсся резкий дребезжащий звон школьного колокольчика. Кто‑то из учителей энергично тряс его, созывая учеников. Разговоры тут же смолкли. 10‑«Б» встал в линию, выравнивая строй по росту.

На крыльцо к микрофону, соединённому с огромным трофейным рупором на фасаде, вышел директор школы. Это был Николай Дмитриевич Иванов.

– Здравствуйте, товарищи учащиеся! – начал он своё выступление. – Поздравляю вас с началом нового, тысяча девятьсот пятьдесят первого – пятьдесят второго учебного года! Страна ждёт от вас не просто хороших оценок. Ей нужны инженеры, строители, учёные, способные продолжить дело великого Сталина!

При упоминании фамилии вождя над двором прокатилась волна дружных аплодисментов. Я захлопал вместе со всеми.

– Помните, – продолжал директор, – враги социализма на Западе только и ждут нашей слабости. Наша учёба – это наш удар по поджигателям войны! Будьте достойны подвига ваших отцов! А теперь – по классам. Первым уроком у десятых классов – Конституция СССР.

Толпа пришла в движение. Борька Хмель толкнул меня плечом:

– Ладно, хадыженский, пошли. Расскажешь, как там у вас на нефтепромыслах дела.

И мы двинулись к широким дверям школы.

Как объявил ранее директор, нас ждал урок Конституции СССР. Кабинет истории был типичный такой для этого времени. Над доской висели портреты Ленина и Сталина, между окнами – карта Советского Союза, а вдоль стены тянулись застеклённые шкафы с книгами и наглядными пособиями.

Преподаватель, худощавый, с аккуратно зачёсанными назад волосами и орденской планкой на пиджаке, производил впечатление человека спокойного, но требовательного. Поздоровавшись с классом, он объявил, что является нашим классным руководителем. Судя по всему, эта информация предназначалась в первую очередь мне – других новеньких в десятом «Б» не было.

Первый урок нового учебного года больше походил не на обычное занятие, а на своеобразную политинформацию. Преподаватель говорил о Сталинской Конституции как о самой передовой в мире, напоминал о правах советских граждан и тут же подчёркивал, что каждое право неотделимо от обязанностей перед социалистическим государством. Несколько раз он возвращался к международной обстановке, вспоминал войну и предупреждал, что империалистические страны во главе с Соединёнными Штатами готовят новые провокации, а потому советская молодёжь должна учиться так же добросовестно, как их отцы сражались на фронте.

Класс слушал молча. Судя по лицам, подобные речи большинство слышало не впервые. Я тоже не особенно вникал. Конституцию тридцать шестого года я знал почти наизусть, а лозунги за последние годы успели надоесть ещё в прежней школе. Вместо этого незаметно присматривался к будущим одноклассникам.

Хмель развалился за последней партой и с отсутствующим видом крутил между пальцами карандаш. Несколько человек старательно конспектировали. Остальные изображали внимательность, время от времени поглядывая на часы.

Первый урок в новой школе прошёл именно так, как и должен был пройти первого сентября тысяча девятьсот пятьдесят первого года – торжественно и правильно. Больше занятий в этот день не предполагалось, но меня ждал Воронов, и я поспешил в пионерскую комнату.

Помещение оказалось просторным, но неуютным. Вдоль стен тянулись застеклённые шкафы с горнами, барабанами и знамёнами дружин, а в углу сиротливо стояло свёрнутое школьное знамя. За столом, заваленным бумагами, сидел Николай и что‑то сосредоточенно заполнял.

Я его прекрасно понимал. В Хадыженске у меня была похожая должность, и львиную долю времени приходилось тратить именно на бумажную работу.

– Проходи, Жериков, садись, – Воронов кивнул на стул и подвинул ко мне толстую ведомость. – Пока пиши заявление: «Прошу принять меня на комсомольский учёт в первичную организацию средней школы № 11…» Вот образец.

За десять лет я настолько набил руку, что писал перьевой ручкой ничуть не хуже, чем шариковой. Привыкшие к перу пальцы быстро вывели ровные строчки без единой кляксы.

– Так, теперь взносы… – Николай раскрыл мой комсомольский билет и, привычно щёлкая костяшками деревянных счётов, быстро произвёл расчёт. – Июль, август…

Я выгреб из кармана медную мелочь. Воронов достал из коробочки две крошечные комсомольские марки, привычным движением смочил их, аккуратно наклеил в билет.

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату вошёл мой классный руководитель, преподаватель истории и Конституции СССР, Семён Петрович.

– Занимаетесь партийным строительством, товарищи? – с едва уловимой иронией поинтересовался он.

Мы с Николаем одновременно поднялись со стульев.

– Вольно, вольно, – махнул рукой Семён Петрович и внимательно посмотрел на меня поверх очков. – Жериков, значит? Валентин? Ну что ж, добро пожаловать в десятый «Б». Директор уже рассказал о тебе. Говорит, со стенгазетами работать умеешь?

– Так точно, Семён Петрович, – ответил я. – Выпускал стенгазету, писал статьи и фельетоны.

– Вот и отлично! – оживился историк. – А то у нас с этим беда. Стенгазету выпускать некому – из ребят слова не вытянешь. Значит, так, Жериков: назначаю тебя ответственным редактором школьной стенгазеты «За отличную учёбу». К концу недели жду первый номер. Бумагу завхоз выдаст, два листа ватмана. Краски и тушь возьмёшь у Николая. Задача ясна?

– Так точно, Семён Петрович. Будет сделано.

Бумага – это всё, что мне было нужно. Заполучив дефицитный ватман, тушь и краски, сделать хорошую стенгазету для меня не составляло никакого труда. А уж чем заполнить её для меня не проблема.

Когда Семён Петрович вышел, я повернулся к Воронову:

– Николай, а у вас тут жестко за курение гоняют?

– Не то слово, – помрачнел комсорг. – Директор если кого с папиросой поймает – устроит такую проработку на линейке, что надолго запомнишь. А Хмеля в прошлом году чуть из комсомола не исключили. Курят обычно за дальними туалетами, у самого забора. А тебе зачем?

– Да идея для стенгазеты появилась, – ухмыльнулся я. – Хочу написать сатирический фельетон. Чтобы стенгазета не сводилась к одной успеваемости. Живой материал всегда лучше работает. Юмор – тоже оружие социализма.

На этом мы распрощались. Дел в школе на сегодня больше не осталось.

Дома умопомрачительно пахло корицей и печёными яблоками. Баба Лиза умудрялась творить кулинарные чудеса в любых условиях. Едва завидев меня, она тут же засуетилась.

– Ну, Валя, с первым сентября тебя! Рассказывай скорее, как встретили? Какие мальчики в классе? Учителя строгие? Цветы пригодились?

В глазах бабы Лизы светился неподдельный интерес. Моя учёба, оценки, школьные новости – всё это было её главной заботой и предметом особой гордости. А больше всего на свете она любила ходить на родительские собрания. Для неё это был настоящий выход в свет.

– Встретили нормально, ба, без эксцессов, – я отрезал солидный кусок пирога и с удовольствием зажевал. – Школа действительно сильная. Здание трёхэтажное. Паркеты мастикой натёрты так, что поскользнуться можно. Директор – фронтовик с орденом. Порядок держит железный. Цветы не понадобились.

– А классный у вас кто?

– Семён Петрович, историк. Мужчина интеллигентный. С ходу взял меня в оборот, назначив главным редактором школьной стенгазеты. Говорит, у них там одни математики учатся, двух слов связать не могут.

Бабушка аж просияла от гордости, всплеснув руками.

– Ой, ну надо же! Только пришёл – и уже главный редактор! Вот ведь голова у тебя, Валичка. Весь в дядю. А мальчишки как? Не задирались? Краснодарские‑то, небось, гонористые, городские все из себя.

– Пытался тут один поэзию цитировать, – хмыкнул я, вспомнив Борьку Хмеля и его свиту. – Думали, раз я из Хадыженска приехал, то букв не знаю. Но я им быстро объяснил разницу между. Так что конфликт исчерпан.

– И правильно, и молодец, – баба Лиза довольно закивала, придвигая ко мне второй кусок пирога.

Когда в среду утром стенгазету вывесили в коридоре у расписания, возле нее случился настоящий затор. Сначала пацаны читали молча, а потом по коридору покатился здоровый мальчишеский ржач. Борька Хмель прибежал смотреть один из первых. Он долго внимательно читал, потом посмотрел на меня и вдруг хохотнул:

– Ну ты и язва, хадыженский!

Мой авторитет в 10‑«Б» начал складываться.

* * *

* «Смерть пионерки» – Эдуард Багрицкий 1932 год

Валя, Валентина,

Что с тобой теперь?

Белая палата,

Крашеная дверь.

Тоньше паутины

Из‑под кожи щек

Тлеет скарлатины

Смертный огонек…

Глава 2

Самая лучшая школа города меня немного разочаровала. Нет, преподаватели были сильные, да и программу знали отлично. Но в двадцать первом веке ритм жизни был совсем другим. И не только у школьников.

Взять хотя бы здешнее кино. Особенно психологические драмы и мелодрамы. Как же меня достали эти длинные паузы, многозначительные взгляды, крупные планы, в которых зритель должен разглядеть целую бурю чувств… «Да скажите уже, что хотели, и двигайте сюжет дальше!» – мысленно подгонял я актёров.

Наверное, я просто человек другой эпохи. Эпохи, когда даже обычный менеджер по закупкам одновременно отвечает на письма, согласовывает договоры, сверяет спецификации, висит на телефоне и между делом успевает заказать кофе.

Помню, читал, что Юлий Цезарь во время гладиаторских игр одновременно смотрел представление, разбирал государственные бумаги и тут же диктовал ответы. Молодец он, конечно. Только в моём времени подобное давно перестало считаться подвигом – самый обычный рабочий день.

Поэтому меня так раздражал неспешный ритм жизни этого времени. Когда‑то я мог за день переделать десяток дел, по дороге прослушать несколько часов аудиокниги, вечером пролистать новости, ответить на десятки сообщений и ещё выкроить время на чтение. Здесь же всё происходило размеренно, будто сами сутки текли медленнее.

Даже книги читали иначе.

Раньше я проглатывал роман за вечер‑другой, выхватывая сюжет и самое интересное. В пятидесятых годах книгу смаковали. Прочитали главу, отложили, задумались. Перечитали понравившийся эпизод.

Да и сами писатели были другими. Они никуда не торопились. Впрочем, были и книги, которые даже спустя десятилетия читались взахлёб. «Два капитана», «Как закалялась сталь», «Тимур и его команда», приключения у Жюля Верна. Их обычно не откладывали до следующего вечера, а читывали до глубокой ночи, пока глаза сами не начинали слипаться.

Хорошая история не зависит ни от эпохи, ни от скорости жизни. Она либо держит читателя, либо нет. Жаль, что в школе мы изучали «скучных» классиков, которых я открывал для себя с новой стороны.

К примеру, Толстой, который Лев Николаевич… Вот уж затейник! Пока дочитаешь до конца иного предложения, успеешь забыть, с чего оно вообще начиналось. И если следом выясняется, что автор уже перескочил на другого героя, приходится возвращаться на пару строк назад и начинать всё сначала.

К слову, как раз «Войну и мир» мы и начали проходить.

Предполагалось, что за лето каждый ученик должен был самостоятельно прочитать роман. Ну да, конечно. Вы много знаете шестнадцатилетних пацанов, которые добровольно потратят каникулы на четыре тома обязательной литературы?

Вот и наша преподавательница, похоже, не верила. Поэтому читали роман прямо на уроках – не целиком, разумеется, а самые важные, с её точки зрения, главы. Остальное задавали на дом.

Я же на этих занятиях откровенно скучал. Не потому, что Толстой плох. Просто ритм жизни середины двадцатого века казался слишком неторопливым. После литературы урок математики воспринимался как приятная разминка для мозгов.

Забавно устроена школьная программа. За семьдесят лет она почти не изменилась. Десятиклассники будущего тоже будут мучиться с логарифмами (помню жалобы племянницы). Правда, им хотя бы разрешали пользоваться калькуляторами. Здесь же в нашем распоряжении были только таблицы Брадиса да собственная голова.

Всё это я когда‑то уже проходил. Потом благополучно забыл. Затем снова вспоминал в институте. Теперь изучал в третий раз. Неудивительно, что уже через пару недель уверенно выбился в отличники. Пока одноклассники пытались разобраться в формулах, я вспоминал то, что когда‑то давно учил.

А вот химия меня совсем огорчила. Да, в десятом классе проходили органику – почти ту же самую, что когда‑то изучал и я. Только акценты были совсем другими.

Полистав учебник, я с удивлением обнаружил, что он больше напоминает краткий справочник советской химической промышленности. Почти каждая глава заканчивалась рассказом о том, как советские химики помогают строить новые заводы, выполнять планы пятилеток и укреплять могущество страны. Помимо формул и уравнений реакций, добрую половину текста занимали описания коксования угля, перегонки нефти, получения синтетического каучука по методу академика Лебедева, производства пластмасс и искусственных волокон.

Впрочем, для меня ни пластмассы, ни капрон, ни синтетический каучук давно уже не были чем‑то удивительным. Всё это воспринималось как обыденность.

Куда интереснее оказалось другое. Многие вещи, которые в двадцать первом веке считались общеизвестными, здесь либо объяснялись совсем иначе, либо вовсе обходились стороной. Выходило, что мои знания были не столько глубже, сколько… другими.

И если я действительно собирался связать жизнь с химией, учиться предстояло всерьёз. Не опираясь на память о будущем, заново разбираться в том, как эту науку понимали и развивали в середине двадцатого века.

Но больше всего сюрпризов преподнесла физика.

Полистав учебник до последней страницы, я попытался понять, что нас ждёт в этом году. В учебнике оказалось немало астрономии. Нам предстояло вычислять фазы Луны, определять координаты звёзд, разбираться в движении планет и законах небесной механики. О возможных полётах человека к звёздам в учебнике не говорилось ни слова. Впрочем, неудивительно – до полёта Гагарина оставалось почти десять лет.

Зато меня удивило другое. Радиоактивность упоминалась буквально вскользь, а о делении урана, ядерных реакторах и мирном использовании атомной энергии не было ничего. Сплошная секретность.

И вот что забавно. В моём времени любой старшеклассник мог объяснить в общих чертах, как работает атомная электростанция. Здесь же подобные знания считались едва ли не государственной тайной. Хотя, если вдуматься, много ли людей способны построить реактор, просто прочитав учебник физики?

В США уже изобрели и пользуются транзисторами, а в советских учебниках упоминались лишь радиолампы. Но тут оговорюсь, что прикладная часть дела поставлена в СССР неплохо. Починить ламповый радиоприёмник или перемотать трансформатор смог бы не только я, но и добрая половина парней нашего класса.

В то же время техника безопасности выглядела весьма и весьма печально. На уроках химии и физики спокойно пользовались открытой ртутью для барометров и термометров, работали с концентрированными кислотами без защитных очков, а спиртовки стояли на каждой парте. Любой современный мне инспектор, увидев такую картину, наверняка заработал инфаркт.

Что меня ещё удивило в школе?

Отсутствие биологии. Точнее, предмета с таким названием. Вместо неё в девятом классе преподавали «Дарвинизм», но в десятом классе его не было.

Однако обнаружились совершенно новая для меня дисциплина – «Логика и Психология». Честно говоря, я даже не подозревал, что в начале пятидесятых в обычной школе изучали основы высшей нервной деятельности, внимание, память, мышление, законы логики, построение силлогизмов, правила ведения спора. Между прочим, предметы полезные.

Ещё физкультуры у нас не было, этот предмет существовал в школах для девочек. Для мальчишек проводилась военно‑физическая подготовка, где конкретно готовили к службе в армии. Пацаны изучали устав, устройство стрелкового оружия, ходили в противогазах и сдавали жёсткие нормативы БГТО («Будь готов к труду и обороне»).

В нашей школе преподавали ещё и черчение. Насколько я понял, далеко не везде оно было поставлено так серьёзно. Для этого требовались ватман, чертёжные инструменты, готовальни, а с подобными вещами в стране пока было непросто.

Но тяжелее всего моим одноклассникам давалась математика. Вернее, сразу три предмета: алгебра, геометрия и тригонометрия. Каждый со своим учебником, своими теоремами и формулами. Попробуй тут не запутайся.

Лично для меня математика особых трудностей не представляла. Невольно я вспоминал своих друзей в Хадыженске. Интересно, как там Медведь справляется с такой нагрузкой? Хотя он парень взрослый, упорный, должен осилить. Вот только боюсь, что к возвращению из армии вся школьная наука успеет выветриться у него из головы. Надо будет написать письмо, подбодрить.

Кстати, о письмах. Павел прислал новый адрес. Распределили его под Читу. Не самое удачное место службы, хотя у военных курортов не бывает.

Бабушка как раз собирала брату посылку. Если Павел думал, что я сумею скрыть от женщин его письмо про цингу, то сильно ошибался. Конечно же, мама и баба Лиза обо всём узнали и тут же всполошились. Бабушка немедленно принялась сушить яблочные дольки, купила на рынке курагу и изюм, чтобы выслать внуку.

Я предложил не ограничиваться одной посылкой, а отправить сразу две или три, пока стоит тёплая погода. Зимой доставка в те края наверняка станет куда сложнее. Тем более служил Павел не в самой Чите, а где‑то поблизости. Где именно – мы не знали. В письме был указан только номер полевой почты. Военные части лишний раз своё местонахождение не афишировали.

С идеей про три посылки баба Лиза сразу согласилась. Тем более что неожиданно появились незапланированные деньги. В сентябре одна из облигаций государственного займа принесла нам выигрыш – целых пятьсот рублей.

По нынешним временам – сумма немалая. Но на семейном совете решили единогласно: весь выигрыш пойдёт на Павла. Ещё как минимум год мы его не увидим. А там, глядишь, выберется в отпуск в Краснодар. Может, и невесту себе наконец присмотрит. Всё‑таки молодой лейтенант – жених завидный.

Я тут недавно обнаружил, что на нашей улице, оказывается, много девчонок проживает примерно моего возраста. За всё лето ни одной не встречал. Но стоило появиться у нас в гостях Михаилу с Толиком, как жизнь вокруг заиграла новыми красками.

Сначала к колонке с ведром прошла одна. Затем ещё две соседки. Следом начались прогулки. И всё мимо наших ворот.

Чего они так активно «гулять» стали?

Так это пацаны в первое увольнительное к нам пришли. Нарядные – хоть сейчас на плакат. Спецшкола ВВС обмундирование выдала им отличное. Гимнастёрки почти такие же, как моя школьная форма, зато все остальное было максимально приближено к курсантской форме военно‑авиационных училищ СССР.

Неудивительно, что местные девчонки дружно отреагировали.

Мишка, правда, пожаловался.

– Знал бы ты, сколько нам гладить утюгом пришлось, – вздохнул он. – Нас в первые дни так гоняли! Пока не научились форму в идеальном порядке держать, командиры жизни не давали. Каждый вечер – чистка, глажка, подшивка. Не успел – считай, сам виноват.

Бабушка, услышав эти жалобы, заулыбалась. И почти сразу позвала пацанов к столу. Те вначале отнекивались. Мол, не голодные, в школе хорошо кормят и вообще не хочется… Вначале я не понял отчего они мнутся, переминаются с ноги на ногу, а потом догадался.

В кубанском послевоенном тылу лишний рот в доме – это была не просто фигура речи, это был ощутимый удар по семейному бюджету. Мишка, у которого только мать работала, знал это не понаслышке. Спецшкола‑то их кормила, но тут они пришли в чужой дом и сожрут чужой обед.

– Вы чего застыли, соколы? – баба Лиза всплеснула руками. – Ну‑ка к столу, пока не остыло. Чай, не чужие. Наш‑то Валька про вас все уши прожужжал.

– Спасибо, бабушка Лиза, мы в столовой наелись, – соврал Мишка. – Нам порции огромные дают.

Толик промолчал, косясь на жаренную картошку на сале.

– Не скромничай, Мих. Стипендию вам не платят, денег на перекусы в городе нет. Но от бабы Лизы ещё никто голодным не уходил, – подбодрил я парней.

Мишка сглотнул. Денег ему, действительно, мать не дала. Спецшкола одела, обула, тетрадками снабдила, но в карманах у пацанов было шаром покати – ни на кино, ни на газировку с сиропом. Однако Мишка гордо держал спину и дико стеснялся.

– Садитесь, садитесь, – мягко подтолкнул я приятелей к табуреткам. – Картошка сама себя не съест. Рассказывайте лучше, как вас там, будущих сталинских соколов, строевой подготовке учат.

Толик не выдержал первым и сел за стол. Мишка вздохнул и последовал примеру друга, перед этим заявив:

– Бабушка Лиза, мы тогда… мы отработаем! Вы не думайте, мы не просто так. Хотите, мы дров наколем? Нам не трудно, честное слово!

Толик активно закивал, преданно глядя на бабушку, добавил:

– Ага, или к колонке сходим, воды натаскаем! Полную бочку на кухне нальём, вам целую неделю таскать не придётся!

Баба Лиза только всплеснула руками и рассмеялась, качая головой.

– Ой, работнички! – ласково протянула она. – Куда вам рубить в такой красоте? Вы ж в форме! Не дай бог на сукно смола от поленьев капнет или рукав порвете. Командиры ваши из меня потом всю душу вынут за порчу государственного имущества. Ешьте давайте, соколы, не выдумывайте.

– Ладно вам, не переживайте, – вклинился я, опасаясь, что в следующее увольнение они постесняются прийти. – Давайте договоримся, что в следующий раз сразу форму снимите. Я вам подберу одежду на замену и тогда хоть весь двор нам перекопайте, слова не скажу. Договорились?

Мишка обрадовался. Простая перспектива «отработать» обед в следующий раз, да ещё и без риска испортить новенькое обмундирование, напрочь смыла его пацанскую неловкость.

– Договорились, – заверил он.

Как только с обедом было покончено, я переоделся в свою школьную форму. На фоне Мишки с Толиком, которые сидели в своих шикарных авиационных галифе и ладных суконных гимнастёрках с новенькими голубыми погонами, я выглядел обычным гражданским парнем. Но именно это было нужно.

– Так, соколы, – скомандовал я, затягивая ремень. – Время у вас не резиновое. Ноги в руки – и на Красную. Идём фотографироваться.

– Зачем ещё? Валь, ты чего, у нас же ни копейки денег! – возмутился Толик. – Нам родители на такие глупости ничего не дали.

– Я с вас денег и не прошу, у меня заначка есть. За лето в аптеке заработал, – пояснил им. – Сделаем по две фотографии каждому. Пошлете родителям в Хадыженск. Миша, твоя мать обрадуется, как увидит такого бравого орла в новенькой форме ВВС. Гордиться сыном будет!

Мишка замолчал. По его лицу было видно, как сильно зацепили его мои слова. Мысль о том, чтобы отправить маме весточку явно понравилась. Бабушка, уносившая грязную посуду со стола, показала мне большой палец. Тоже одобрила. Она вообще любит, когда я фотографируюсь.

Через пять минут мы вышли из дома и направились в сторону улицы Красной, вернее Сталина, все время забываю, что главную улицу Краснодара переименовали не так давно. Девчонки, гуляющие неподалёку от наших ворот, так и остались стоять, шушукаясь.

Горфотоателье встретило нас прохладой и характерным для таких мест запахом. Из‑за деревянной ширмы вышел сам мастер. На его носу сидело круглое пенсне, а из кармана жилетки свисала серебряная цепочка часов. Очень колоритный дядечка, и на мальчишек произвёл впечатление.

– О‑о‑о, какие люди! – окинул он пацанов профессиональным взглядом. – Будущая сталинская авиация! Ну‑ка, молодые люди, шаг вперёд. Форма – чистый восторг.

Он усадил Мишку на тяжёлый резной стул, заставив его развернуть плечи и слегка приподнять подбородок. Толика он поставил чуть позади, положив его руку на плечо другу.

– Ты чего в сторонке стоишь? – прикрикнул на меня фотограф. – Иди к товарищам! Будет карточка: два сокола и их верный штурман на земле. Настоящая мужская дружба!

Я встал рядом куда показали. Ребята замерли, даже дышать перестали, изо всех сил стараясь держать марку.

– Внимание… Не моргать. Сейчас вылетит птичка! – донеслось из‑под чёрного бархата, и в воздухе с сухим щелчком сработал затвор.

Потом я расплатился и узнал, когда будут готовы фотографии. В любом случае получалось, что в следующие выходные получится их отдать пацанам.

– Валь, Валь, я птичку не увидел, – подёргал меня за рукав Мишка, когда мы покинули ателье.

– Ты что в первый раз фотографируешься? – удивился я такому странному вопросу. Мне казалось, что на «птичку» не ведутся даже совсем малыши.