Текст книги "Линия иной судьбы. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 50 страниц)

Глава 13

Очередная проблема, чтобы такого придумать, чтобы гарантированно попасть в институт и при этом не на виноделие. Пора было плавно уводить свою репутацию в сторону больших полимеров.

Занимался я одно время разной коммерцией. Пробовал сам что‑то «мутить», потом быстро пришёл к выводу, что гораздо проще и безопаснее перепродавать готовое. Но кое‑что из прежней жизни в голове всё‑таки осталось. Например, гидрогели для растений.* Помню, как на рынке продавались маленькие пакетики с сухими гранулами. Бросишь их в воду – и через несколько часов из жалкой горсти получается целая миска прозрачного разбухшего желе. Мужики, у которых я тогда брал товар, бодяжили его из дешёвого китайского сырья и крахмала, фасовали по пакетикам и сдавали перекупщикам. Формулу я, конечно, не знал. Да и теперь, спустя столько лет, в памяти осталась скорее общая идея, чем технология: крахмал, синтетический полимер, какие‑то привитые цепочки. Что‑то в этом роде.

В прошлой жизни я в химии был чистым практиком‑самоучкой. Никаких дипломов по этой части у меня не имелось, а знания складывались из обрывков собственного опыта, случайно прочитанных статей и того, что когда‑то приходилось видеть своими глазами.

К теме одной из лабораторных работ курса этот гидрогель подходил идеально. А уж если его подать в выгодном ракурсе, как помощь народному хозяйству…

Наша группа аналитиков возилась со стандартной темой – «Физико‑химические свойства природных коллоидов». Все послушно варили обычный клейстер из картофельного крахмала, проверяя его вязкость и записывая результаты в лабораторные журналы. Скукотища смертная. Васька Татаринов уныло помешивал стеклянной палочкой мутную жижу в стакане.

– Жериков, у тебя клейстер пригорает, – заметила прошедшая мимо Антонина Васильевна.

– Это не клейстер, Антонина Васильевна, – пробормотал я, продолжая мешать содержимое своего стакана. – Это эксперимент по модификации полисахаридов.

Преподавательница остановилась и смерила меня подозрительным взглядом. Для неё, советского педагога, любые вольности во время лабораторной работы были недопустимы. Но меня она уже достаточно хорошо знала и потому вместо немедленного разноса заинтересовалась.

Реактивы я, конечно, взял без спроса, но оно того стоило. Честно говоря, я сильно удивился, обнаружив акрилонитрил в нашей лаборатории. Вроде как между прочим спросил у лаборанта, для чего он тут. Парень охотно ответил, что материал уникальный, его на оборонку пускают, синтетический каучук делают. Нам акрилонитрил достался в связи с новыми фондами, выделенными техникуму, причём именно нашей специальности – как реактив для качественного анализа. В общем, того акрилонитрила я немного умыкнул.

Попутно выпросил у лаборанта перекись водорода якобы для протирки предметных стёкол.

Ну и соединил всё прямо на уроке, пока Антонина Васильевна не обращала на меня внимание.

Признаюсь, пропорции я бахал чисто на глаз, руководствуясь больше логикой, чем знанием. Поначалу ничего особенно интересного не происходило. Мутная жижа в стакане лениво побулькивала на асбестовой сетке над горелкой. Васька Татаринов молча косился на мои манипуляции и постепенно отодвигал свой стул подальше. Так, на всякий случай.

Я же наблюдая за процессом начинал понимать, что простым смешиванием каши не сваришь. Обычная перекись водорода сама по себе не давала достаточно быстрого радикального запуска – реакция шла вяло. Нужен был катализатор, ускоряющий распад перекиси на активные частицы: источник двухвалентного железа.

Оглядев лабораторный стол, я вспомнил недавнюю возню с определением железа для КИППа. Раствор соли Мора стоял тут же, среди прочих реактивов для аналитических работ. Для нашей специальности вещь вполне обычная.

– Ну, попробуем, – пробормотал я себе под нос.

Добавил в стакан немного раствора соли Мора. Вот тут реакция и сорвалась с места.

Ионы двухвалентного железа резко ускорили разложение перекиси, запустив образование крайне активных радикалов. Те начали атаковать акрилонитрил, а дальше процесс пошёл уже сам собой. Часть мономера стала полимеризоваться, а часть радикалов пошла на цепочки крахмала, запуская прививку синтетических цепей прямо на природный полимер. Проще говоря, к рыхлым крахмальным нитям намертво пришивались новые, куда более цепкие к воде синтетические веточки.

На глазах у остановившейся возле меня Антонины Васильевны масса в стакане вдруг вспухла и забурлила. Васька отодвинулся ещё дальше. Температура резко пошла вверх, мутная жижа стремительно густела, впитывая воду. Я едва успел убрать руку, как стеклянная палочка, зажатая в центре быстро твердеющей массы, с треском лопнула.

По лаборатории поплыл резкий химический запах, но вытяжка работала исправно.

Я поспешно выключил уже ненужную горелку, пинцетом вытащил получившийся комок из стакана и вывалил его на лабораторный стол перед ошеломлённой преподавательницей.

Комок получился откровенно бракованным – слишком твёрдым, похожим на кусок советской жёсткой стирательной резинки, а не на мягкое прозрачное желе, которое я рассчитывал увидеть. Похоже я переборщил с синтетическим компонентом, полимерная часть получилась слишком плотной, а структура далека от нормального водопоглощающего материала.

– Что это, Жериков? – Антонина Васильевна осторожно, кончиком карандаша, ткнула в упругий серый комок.

На её лице отразилась дикая смесь разных эмоций. Как химик, она прекрасно понимала, что обычный крахмал так себя вести не может.

– Акрилонитрил, Антонина Васильевна. И капельку перекиси водорода с солью Мора в качестве редокс‑инициирующей системы, – выдал я названия с самым невинным видом, на какой только был способен.

Васька, перестав мешать у себя в стакане, еле сдерживался, чтобы не высказаться по этому поводу. Да и вся группа заметно оживилась, верно рассудив, что обо мне снова пойдут слухи по всему техникуму и нашу группу в очередной раз будут ставить в пример.

К слову, те самые умельцы из моего будущего, которые бодяжили дешёвый полимер с обычным крахмалом, называли подобные вещи «привитой сополимеризацией». Китайское чудо‑сырьё, насколько я помнил, по своему составу было довольно примитивным. Просто в этой эпохе до подобной комбинации ещё никто не додумался.

– Же‑е‑ериков… – протянула Антонина Васильевна, переводя взгляд со стакана на полученную массу. – Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал на обычном уроке по природным коллоидам? Марш к директору. Немедленно! Забирай свой… сополимер и иди. Живо!

Завернув комок в плотную лабораторную салфетку, я под завистливые вздохи однокурсников вышел в коридор и поспешил к директору.

Максим Сергеевич сидел за столом, заваленным какими‑то ведомостями и планами. Заметив меня, он тут же отложил ручку, и его лицо мгновенно потеплело. После того как наша совместная эпопея с экспресс‑тестом на железо для КИППа выгорела на сто процентов, директор не смотрел на меня уже не как на обычного учащегося.

– А, Жериков! Заходи, заходи, Ломоносов, – Максим Сергеевич широко улыбнулся и кивнул на свободный стул. – Ну как дела? Я как раз хотел с тобой обсудить твою комсомольскую работу, крайком очень хвалил наш техникум… Стоп, а это у тебя что в руках?

Я молча подошёл к столу и сочным шлепком вывалил на стол серую массу.

– Это, Максим Сергеевич, мой комсомольский ответ засухе на Целине, – ответил я, присаживаясь на стуле. – Экспериментальный образец суперабсорбента на основе модифицированного картофельного крахмала и акрилонитрила.

Улыбка с лица директора медленно сползла. Он осторожно придвинул к себе салфетку и с недоверием потрогал пальцем пружинящую массу.

– Крахмала, говоришь?.. – протянул Максим Сергеевич, продолжая тыкать комок. Тот упруго спружинил. – Хм. Интересно. Ведёт себя как структурированный каучук, хотя крахмал – это обычный линейный полисахарид. Как ты добился такой плотности?

– Радикальная сополимеризация, Максим Сергеевич, – охотно ответил я. – Использовал акрилонитрил и активировал процесс редокс‑системой Фентона – перекисью с солью Мора. Прямо на уроке у Антонины Васильевны. По сути, я получил суперабсорбент. Вещество, способное удерживать воду в сотни раз больше собственного веса. С пропорциями на глаз промахнулся, сшивка вышла чересчур плотной, поэтому комок такой жесткий. Но если рассчитать рецептуру до грамма, мы получим порошок. Насыпал его в засушливую почву на Целине – и он держит весеннюю влагу у корней до самой осени.

Директор оторвал взгляд от упругого комка, откинулся на спинку кресла и покачал головой. Восторг стал сходить с его лица.

– Экий ты размах взял, Жериков. Целина… – Максим Сергеевич вздохнул и постучал пальцем по столу. – Ты про экономику подумал? Крахмал у нас в стране продукт пищевой. Из него кисель варят и текстиль на фабриках крахмалят. Если мы начнём миллионы гектаров пищевым сырьём засыпать, нас с тобой первыми из комсомола погонят. Это дорого и нецелесообразно.

Мысленно я дал себе подзатыльник и поспешил исправиться.

– Крахмал – это просто доступная мне в лаборатории модель, – не стал спорить я. – Вместо него можно взять целлюлозу. Обычные древесные опилки или отходы переработки хлопка. Главное – сам принцип прививки синтетического акрила к дешевой природной органике. Это же мост в физико‑химию высокомолекулярных соединений. Большие полимеры, Максим Сергеевич. Страна сейчас только‑только встает на эти рельсы.

Вот теперь директор посмотрел на меня с настоящим интересом. Он снова потрогал серую массу.

– Полимеры, значит… – произнёс Максим Сергеевич. – Вон куда ты целишь. Наш техникум, конечно, кадры для заводов пищепрома кует, но ты прав – за синтетикой будущее. Скоро эти пластики везде будут. Не хочешь, значит, в виноделие идти.

– Не хочу, – подтвердил я.

В будущее лето пятьдесят пятого года я должен был выйти из стен техникума не просто с профессией, а с красным дипломом. Советское законодательство этой поры было на удивление щедрым к отличникам: попав в заветные пять процентов лучших выпускников, я получал автоматическое освобождение от трехлетней обязательной отработки на производстве и – главное – право поступить в институт без экзаменов.

И уезжать из Краснодара мне не придётся. Технологический факультет КИППа подходил мне идеально. Пускай доцент Валежников спит и видит меня на своем бродильном отделении среди винных бочек. Хрен ему. Зато на технологическом фвкультете была прекрасная кафедра органической химии. Зайду туда прямо через приемную комиссию, положу на стол красный диплом аналитика, а в качестве весомого аргумента предъявлю сополимер целлюлозы. Против такой комбинации в пятьдесят пятом году не устоит ни один декан.

Конечно, подробных расспросов я не избежал. Когда Антонина Васильевна закончила занятие в нашей группе и распустила по домам учащихся, то присоединилась к директору с целой кучей неприятных для меня вопросов.

– Ты, Валя, парень безумно талантливый, но… А ну говори, Жериков, только честно: откуда технологию взял? Кто подсказал? – допытывался директор.

Я понял, что ссылаться на рефераты и монографии в библиотеке нельзя. Наш директор тёртый волк, в такие чудеса он не поверит и пойдёт проверять.

– Сам придумал, Максим Сергеевич, – глядя ему прямо в глаза, твёрдо ответил я. – Вернее, случайно заметил одну вещь, а потом уже на коленке формулы просчитал.

– Сам? – Антонина Васильевна всплеснула руками. – Жериков, голову не морочь! Целые институты в Москве над полимерами бьются, а ты за один урок сделал.

– Да не за урок, – перебил я, не давая им раскрутить маховик подозрений. – Я ещё прошлым летом на практике в центральной лаборатории ЗИПа, когда мы фенольные смолы для электропромышленности тестировали, обратил внимание на одну вещь. Лаборантка журналы учета клеила обычным картофельным клейстером. И случайно перепутала, капнула в банку из пипетки немного акрилонитрила – у неё там как раз рядом реактивы для сополимеров стояли. Клейстер прямо в банке мгновенно схватился в тугой резиновый комок, всю воду в себя забрал. Лаборантка поругалась, банку выбросила, а у меня это в голове осталось. А когда мы в техникуме стали коллоиды изучать, я вспомнил тот случай и уже на досуге начал разбираться, что там за процесс произошёл. Вот и пришла мысль попробовать сделать похожую пространственную сетку, только контролируемо.

Максим Сергеевич медленно опустился обратно в кресло. Напряжение в его плечах спало. Практическое объяснение, привязанное к производственной лаборатории ЗИПа, его устроило гораздо больше, чем какое‑нибудь «внезапное озарение». Для советского руководителя цепочка «завод – случайное наблюдение – собственные расчеты – опыт в техникуме» выглядела вполне логично.

– Ладно, Жериков, – продолжил он. – Будем ковать железо, пока горячо. На обычное «рацпредложение» мы эту штуку натягивать не станем – масштаб не тот, масштаб министерский. Оформим полноценную заявку на выдачу Авторского свидетельства СССР. Прямо завтра подготовлю отношение в краевое управление Химпрома, пусть пришлют комиссию, зафиксируют твой сополимер в нашей лаборатории.

Антонина Васильевна согласно закивала, поправляя очки:

– Да‑да, Максим Сергеевич, и приоритет изобретения нужно зафиксировать октябрём, а то в Москве мигом идею перехватят. Парень ведь сам додумался, пускай его фамилия первой в свидетельстве стоит!

Всё шло как по маслу. Советская патентная система образца пятьдесят четвертого года была устроена жестко, но для меня – идеально. Своё право на исключительное владение этим гидрогелем государство, конечно, заберёт себе. Зато Авторское свидетельство выдадут строго на моё имя – «Изобретатель Жериков В. Г.». К нему в комплекте по закону прилагался не только солидный денежный перевод от министерства, но и железное, прописанное в союзных положениях право на льготное поступление в высшие учебные заведения.

Для техникума это тоже был колоссальный прорыв. Наш скромный региональный хим‑тех мгновенно взлетал в отчетах до небес. За подготовку восемнадцатилетнего изобретателя Максиму Сергеевичу много чего перепадёт.

– В общем, так, Ломоносов, – подытожил директор, пряча мой экспериментальный комок обратно в салфетку. – До официального визита комиссии из Химпрома – язык за зубами. Работать над уточнением пропорций будешь по вечерам, ключ в лаборантской я распоряжусь выдать. Выжми мне из этой твоей целлюлозы максимум, чтобы комок был прозрачным и воду пил, как сухой песок. Сделай это – и летом технологический факультет КИППа примет тебя без единого экзамена, я лично деканский приказ проконтролирую. Свободен, комсорг!

Я поднялся, вежливо попрощался и вышел в коридор, где меня уже нетерпеливо поджидал Васька Татаринов.

Весь ноябрь я жил в авральном режиме. Днем – лекции, комсомольские собрания и бесконечные лабораторные по аналитике, а после пяти вечера, когда коридоры техникума пустели, я запирался в лаборантской. Как я и обещал директору, от дорогого пищевого крахмала я отказался, заменив его на то, что в избытке валялось на любой лесопилке – обычную древесную целлюлозу.

Промучился три недели, подбирая пропорции на весах. Советский акрилонитрил из новых фондов гулял по чистоте, а редокс‑система Фентона то и дело уводила реакцию в лавинообразный перегрев. Но после тридцати испорченных составов формула наконец выстроилась. Вместо жесткого резинового комка у меня в чашке Петри осел белый, похожий на муку порошок сополимера. Стоило сыпануть его щепотку в воду, как он за секунды выпивал всю жидкость, превращаясь в чистейший, абсолютно прозрачный гидрогель. Это была чистая, бесспорная победа!

Комиссию из краевого управления Химпрома директор привез в первых числах декабря. На дворе уже кружила мелкая, колючая снежная крупа, а в лаборантской топила на полную мощность батарея.

Проверяющих было трое: чиновник из управления, инженер‑технолог и, к моему удивлению, доцент КИППа Валежников – его Химпром привлек в качестве независимого эксперта от науки. Максим Сергеевич стоял чуть позади, бдительно отслеживая каждый мой жест.

– Ну, показывай, изобретатель Жериков, – буркнул чиновник, не снимая каракулевой шапки и листая мою рукописную программу исследований. – Что тут у вас за чудо‑порошок, который, как пишет ваш директор, «совершит переворот в удержании влаги». Из опилок, значит?

Я не стал тратить время на лекции об асимметричном синтезе и радикалах. Проще наглядно показать. Взяв два одинаковых стеклянных цилиндра, я насыпал в один обычную сухую землю. Во второй – точно такую же землю, но предварительно перемешанную с тремя граммами моего белого порошка.

– Прошу обратить внимание, товарищи, – произнёс я и плеснул в оба цилиндра по сто кубиков воды.

В первом цилиндре вода быстро прошла сквозь почву, скопившись мутной лужицей на дне, а сама земля превратилась в жидкую грязь. Во втором цилиндре произошло то, ради чего я месяц не спал ночами. Земля мгновенно впитала всю воду, раздался тихий хруст разбухающего полимера, и почва в сосуде приподнялась. Вся влага оказалась намертво заперта внутри целлюлозной сетки.

Инженер‑технолог аж подался вперёд. Он вытащил из кармана очки, прильнул к стеклу, а потом бесцеремонно залез пальцем в цилиндр, выковыривая упругий, влажный комочек земли.

– Чертовщина какая‑то… – пробормотал он, ковыряя пальцем упругую серую массу в цилиндре. – Вода внутри. Она не выливается. Николай Александрович, глянь, что творится.

Валежников подошёл ближе и брезгливо потрогал комок колпачком ручки. В его глазах промелькнула сложная гамма чувств. Он явно понял, что я со своими «полимерами» окончательно уплываю с его родной винной кафедры. Доцент КИППа восторга проявлять не стал.

– Ну, положим, не чертовщина, а обычная попытка привить нитрил акриловой кислоты на целлюлозный каркас, – сухо заметил он. – Идея в литературе мелькала, хотя до ума её, кажется, ещё никто не довёл. Продукт любопытный, но пока совершенно сырой. Как он поведет себя в реальной почве? Какова токсичность мономера после полимеризации? Это же надо в вегетационных домиках испытывать, а не в стакане.

Максим Сергеевич тут же кинулся на защиту престижа техникума:

– Так мы на лавры союзного НИИ и не претендуем, Николай Александрович! Парень на коленке, из отходов лесопилки, рабочую модель сополимера выдал. Суть‑то верна!

Чиновник из управления Химпрома, который всё это время молча курил у вытяжки, аккуратно затушил папиросу о дно пустой чашки, закрыл мою рукописную тетрадь и небрежно бросил её на стол.

– Ладно, товарищи ученые, не спорьте. Нам в Москву до Нового года всё равно нужно подавать рапорт по научно‑техническому творчеству молодёжи, план горит. Оформим это пока как предварительную заявку на Авторское свидетельство. Приоритет зафиксируем сегодняшним, четвёртым декабря. Пусть в Комитете по делам изобретений у себя в столице разбираются, насколько это ново. А тебе, Жериков… – он хмуро посмотрел на меня из‑под каракулевой шапки. – Учись давай. На технологический факультет КИППа летом мы тебя, так и быть, заберем по направлению. Нам на кафедре общей химтехнологии такие упрямые экспериментаторы пригодятся. Опилки у нас на Кубани найдутся.

Комиссия уехала, оставив в лаборантской запах табака и резолюцию на первой странице моей программы.

* * *

* Гидрогель для домашних растений, вдруг кто не в курсе.

Это специальный полимер в виде гранул или порошка, который активно впитывает и удерживает большое количество воды, а затем постепенно отдает ее корням растений. В среднем одной порции гидрогеля, смешанной с грунтом, хватает на 10–14 дней  автономного увлажнения почвы без вашего участия. Можно уехать в отпуск и не волноваться о комнатных цветах.

Глава 14

Обычно я не особо хвастаюсь дома своими достижениями на поприще химии. Но сегодня, конечно же, хотел рассказать об Авторском свидетельстве, да не успел. Бабушка перехватила инициативу прямо с порога.

– Валька, у меня правнучка родилась! – ошеломила баба Лиза.

То, что Павел ждёт прибавления в семье, я, конечно, был в курсе. И вот, оказывается, дождались. Брат прислал телеграмму о рождении дочери. Красновы тоже получили известие, и вечером Егор Лукич пришёл звать нас отпраздновать это событие. Пришлось идти, поскольку отказываться было неудобно.

Родственники после глобального ремонта нашего дома смотрели немного косо. Не учёл я, что сплетни Дарьи Кузьминичны так быстро дойдут до всех соседей по кварталу. А там ведь основной темой было то, будто Павел прислал кучу денег на перестройку. Мама, конечно, потом эту версию с ходу отмела, заверив Красновых, что всё совсем не так, но осадочек, как говорится, остался.

Посидели с родственниками, отметили прибавление в семье. Зоя Леопольдовна не позволила разгуляться мужу со всей широтой его станичной души. Ну а мои мама и бабушка – считай, непьющие. Так что, по мнению Егора Лукича, отпраздновали рождение внучки более чем скромно.

Мои успехи как‑то отошли на второй план.

Кубанский климат снова преподнёс климатический сюрприз. Видимо, погода решила компенсировать невероятные морозы предыдущего года и жахнула теплом. К девятому декабря дневная температура в Краснодаре подскочила до невероятных +17°C ! Вместо зимнего настроения город утопал в густых туманах, а под ногами хлюпала грязь. Вторая половина месяца также оставалась аномально теплой. Главным спутником краснодарцев этой зимой стали затяжные дожди и сырость.

Пока Пашка в своих письмах из‑под Читы жаловался на забайкальские сорокоградусные морозы и ледяной ветер, мы в Краснодаре мучились от сырости. Зима выдалась на редкость гнилой. Настоящего снега мы так и не увидели – стоило ему пойти, как он тут же таял, превращая улицы нашего квартала в непролазное месиво из кубанского чернозёма. Мама, возвращаясь из школы, по полчаса отмывала туфли в сенях.

Впрочем, мне месить эту грязь приходилось куда чаще обычного. Имея на руках солидный капитал, я твёрдо решил, что куплю автомобиль. А под него, понятное дело, требовались документы. Недолго думая, я выложил приличную сумму и записался на престижные городские курсы шофёров‑любителей при Автомотоклубе. Три вечера в неделю я теперь прилежно пропадал на лекциях, изучая дорожные знаки и крутя баранку малолитражки. Преподаватели гоняли нас, «частников», строго, но я‑то за рулём чувствовал себя как рыба в воде, так что экзамен в ГАИ оставался лишь делом времени.

По радио читали сводки новостей. В Москве только‑только расстреляли Абакумова, в газетах гремели отголоски Писательского съезда, а мама Нина переживала, не закроют ли её любимый журнал «Новый мир». В самом же Краснодаре все обсуждали Маленкова и новые постановки в только что открытом зимнем Драмтеатре на улице Сталина.

Потом был Новый год. За ним покатилась январская сессия, пролетевшая для меня легко. В короткие февральские каникулы по радио неожиданно объявили об отставке Маленкова, что вызвало массу споров между мамой и Егором Лукичем – люди искренне не понимали, чего ждать от Хрущёва. Но за бытовыми заботами и бесконечной слякотью краснодарской зимы политические бури быстро забылись. Промелькнул февраль, стаял последний снег, и снова пришла бурная, пахнущая цветущими абрикосами южная весна.

В техникуме была обычная текучка. Привычные комсомольские собрания, проработка неуспевающих и моя вечная головная боль – наши девушки, которые весной 1955 года совсем расцвели. Это уже не были скромные маменькины дочки. Шестнадцати‑семнадцатилетние девицы прекрасно знали себе цену и напропалую крутили парнями. Васька было рванул на свидания с Катериной Морозовой. В кино её несколько раз сводил. Потом даже подрался из‑за неё на праздничных танцах к Восьмому марта в клубе имени Кирова.

Это он приревновал Катьку к какому‑то пижону из швейного техникума, который посмел подойти и пригласить её на танго. Закончилось всё классически для Краснодара: разбитый нос соперника в тёмном переулке за углом клуба, треснувший штакетник и Васькин порванный карман пиджака. Пришлось мне, как комсоргу и лучшему другу, вытаскивать этого Ромео, пока дело не дошло до привода в милицию.

Татаринову я уже потом подзатыльников надавал, припомнив известную истину: «Первым делом – самолёты, ну а девушки – потом». У нас планы расписаны на годы вперёд, и капризная Катерина в них никак не вписывалась. Рекомендовал Ваське как бы между прочим рассказать Морозовой, что у его матери имеется в собственности половина хаты на Дубинке. И сделать это таким тоном, будто он хвастается, и аккуратно отследить реакцию девушки. Нет, конечно, сейчас хватало таких, которые за мужем, как декабристки, пошли бы на край света и согласились жить в шалаше, но Катька – избалованная городская девчонка – к их числу точно не относилась.

Василий поговорил с ней, как я и рекомендовал. К тому же у него совсем закончились личные накопления, и водить Морозову по кинотеатрам больше не позволяли средства. На этом их роман благополучно и затух. Ну и хорошо.

Второго апреля, в субботу, как обычно занятия у нас закончились рано, так что я как раз успел к обеду вернуться домой. Поел, сижу, наблюдаю в окно, как во дворе Патя воробья гоняет. Умный у нас котяра растёт, думаю, вскоре станет грозой всего района. И вдруг – стук в калитку. Я сразу поспешил на выход. Понятное дело, стучат чужие – свои знают про секретную защёлку и открывают калитку сами.

Окна моей комнаты выходили на владения Дарьи Кузьминичны, так что ворота с калиткой я видеть не мог. Пока сунул ноги в галоши, пока вышел на крыльцо… Оказалось, калитка уже открыта, а посреди двора стоит парень в шинели, с фибровым чемоданом и гитарой в руках.

– Батюшки! Боренька из армии вернулся! – запричитала бабушка, которая тоже услышала стук и выбежала вслед за мной.

Я и сам не верил собственным глазам.

– Борька! Да ты как⁈ Сбежал, что ли? – я кинулся обнимать друга.

– Если бы, – сиял он улыбкой. – Сокращают армию‑то. Под указ я попал, Валька! Дембель!

Наши крики и шум не остались незамеченными. Тут уже и Васька высунулся из своей половины, и мама подоспела, и даже Дарья Кузьминична, взобравшись на какую‑то приступочку, любопытно выглянула с той стороны забора.

Борьку обступили со всех сторон, засыпали вопросами и наконец потащили в дом. Вначале в мою комнату. В его собственной пока обитала Васькина мать. Мы, конечно, предупреждали её, что жильё придётся освободить, когда вернётся Борис, но, правда, никто не ждал Белова на полгода раньше срока.

Бабушка сразу кинулась на кухню собирать на стол – дембеля надо было срочно кормить. Расспросы продолжились уже в доме. И, конечно, разговор не мог не затронуть тяжёлую тему – смерть Бориной матери, которая случилась, пока он служил.

Далее стали обсуждать планы Белова и выспрашивать о службе. Его гитара пережила немало приключений, но всё‑таки вернулась с ним на гражданку. Друг увлечённо поведал о том, сколько армейских и походных песен было на ней спето за это время.

Позже со второй смены вернулась тётя Маша, и снова началась суматоха. Я сразу заметил, что мать Василия не очень‑то довольна необходимостью освобождать тёплую и уютную комнату, к которой она уже успела привыкнуть. Тётя Маша даже попыталась заикнуться, что Боря до своего отъезда в институт вполне мог бы пожить в моей комнате. Но подобные разговоры вызвали искреннее недоумение со стороны моей мамы.

Мы ведь пустили их с Василием к себе совершенно бескорыстно, когда обстановка на Дубинке стала слишком опасной из‑за тех амнистированных зэков. Оплату с них никто не брал. Татариновы даже на дрова не тратились, по той простой причине, что стена маленькой комнаты, где ночевала тётя Маша, отапливалась за счёт кухонной печки, а жильё Василия обогревала голландка из большой комнаты. При этом мои мама и бабушка ютились вдвоём, а тётя Маша и Василий имели по личной комнате. Не жирно ли для тех, кто даже не считался официальным квартирантом?

Василий, слава богу, не промолчал и жёстко осадил свою мать. Тётя Маша тут же смертельно обиделась. И начала высказывать уже бабушке, которая, по мнению женщины, слишком много времени проводит на кухне, постоянно там вертится, и тёте Маше нет места ни постирать, ни приготовить. Ну, типичные такие претензии жителя коммунальной квартиры. Баба Лиза тоже молчать, в свою очередь, не стала и напомнила, что, когда Татаринова имеет доступ ко всем этим благам, почему‑то пользуется нашим керогазом, а не своим. Да и зимой готовит на нашей печке, не покупая ни дров, ни угля.

Тётя Маша повысила голос, Василий снова вмешался, и для него всё озвученное стало сюрпризом. В ответ получил уже от матери, что он ей ни копейки с заработков не отдал. Васька напомнил, что вообще‑то последние два года вещами сам себя обеспечивает и денег на обувь у неё не просил.

В результате тётя Маша, разрыдавшись, заявила, что раз собственный сын против неё, то пусть он сам тут и живёт, а она возвращается на Дубинку! Благо на днях Ваське как раз исполнилось восемнадцать лет – по советским меркам парень стал совершеннолетним, можно и в свободное плавание отпускать.

Борис стоял посередине этого скандала совершенно оторопевший, но моя мама, приобняв его за плечи, увела успокаивать. Он‑то был прописан в доме. И его мы упоминали, когда писали заявление в Отдел коммунального хозяйства: «Просим утвердить произведенную перестройку разрушающейся деревянной веранды в жилое помещение из кирпича ввиду семейных обстоятельств» .

Тётя Маша демонстративно стала собираться и греметь посудой на кухне. Вещей у Татариновых было не так много, поэтому много времени это не заняло.

Я надеялся, что утром она успокоится. Но нет. Как говорится, нашла коса на камень. К тому же это был выходной день, и мы могли помочь с переездом. Василий с самого утра молчал, но дело делал споро. Железные кровати быстро разобрали, а тяжёлый комод освободили от ящиков, чтобы не надрывать спины.

Искать дядю Гришу я не стал, прямо у Сенного рынка перехватил какого‑то дедка на телеге. За четвертную и обещание выставить чекушку местной горькой старик согласился довезти пожитки тёти Маши до самой Дубинки. Мы погрузили комод, связали матрасы бечёвкой и, устроив тётю Машу рядом с извозчиком, двинулись следом по весенней краснодарской слякоти.

Тётя Маша всю дорогу сидела, поджав губы, и демонстративно смотрела в сторону, всем своим видом показывая, как мы неправы. Василий шёл рядом с телегой, упрямо глядя под ноги и стараясь не встречаться со мной глазами. Ему по‑прежнему было дико стыдно.

К моему удивлению, в хату Татариновых никто не влез, не взломал замок. А судя по отсутствию пыли, тётя Маша сюда наведывалась. Уж не знаю с какими целями. Замок даже на сарае оказался целым, и, между прочим, когда Васька открыл его, чтобы проверить сарай, выяснилось, что тот наполовину заполнен дровами.