Текст книги "Линия иной судьбы. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 50 страниц)

Глава 17

Не к ноябрьским праздникам, а чуть позже, пацаны сами начали подходить ко мне с вопросами. Будто между прочим, словно им это совсем неинтересно.

– Слышь, Барчук… А в пионеры заявление писать надо или так принимают?

Мне даже делать ничего не пришлось, чтобы завлечь их в пионерскую организацию. Сработала наша с директором задумка с кружком «Ворошиловский стрелок».

Первое занятие прошло в гарнизонном тире. Директор сумел договориться с военными, и в одно воскресное утро человек двадцать наших оболтусов отправились туда. Для большинства из них это был первый случай, когда они оказались рядом с настоящим оружием.

На длинном деревянном столе аккуратным рядом лежали новенькие малокалиберные винтовки ТОЗ-8. После дворовых финок, рогаток и самодельных кастетов они казались настоящим сокровищем. Пацаны сразу притихли. Даже Хмырь с Гуней перестали ухмыляться и жадно разглядывали отполированные ложи, тёмные воронёные стволы и аккуратно сложенные рядом патроны «геко» в серых картонных коробках.

Инструктор – сухощавый старшина с нашивкой за тяжёлое ранение и медалью «За отвагу» на застиранной гимнастёрке, неторопливо рассказал о правилах безопасности, показал, как проверять патронник, как правильно держать винтовку и целиться.

Потом неожиданно для пацанов спросил:

– Пионеры есть?

Поднялось всего две руки, включая меня. Старшина молча кивнул.

– Хорошо. А теперь слушайте внимательно. Винтовка – это не игрушка. Советское оружие доверяют человеку дисциплинированному. Тому, кто умеет отвечать за свои поступки. Кто слово держит. Кто Родину уважает.

Он снова обвёл мальчишек взглядом.

– Поэтому сегодня стрелять будут пионеры.

По строю прокатился тяжёлый вздох. Хмырь даже сплюнул с досады.

– Остальные, – спокойно продолжил старшина, – не обижайтесь. Хотите стрелять – заслужите доверие. Никто вас не гонит. Вступайте в пионеры и учитесь обращаться с оружием как положено. Тогда и винтовку получите.

Домой ребята возвращались уже совсем другими. И на следующий день меня начали как бы невзначай останавливаться самые отпетые.

– Барчук… А это… пионерский галстук где берут?

Вот ещё забота. Галстуки тоже надо было где-то доставать, а в стране после войны дефицитом было буквально всё. Впрочем, вопрос решился неожиданно просто. Райком комсомола выделил школе небольшую пачку галстуков для новых пионеров. Идеологическое воспитание молодёжи как никогда стояло сейчас на первом месте. А тут такая хорошая новость и желание школьников пополнить ряды пионерии.

Меня же, по настоянию директора, временно утвердили председателем совета дружины.

Первый сбор решили провести в субботу после уроков. Актового зала в школе не было – ещё в сорок первом его отдали под склад, поэтому всех согнали в длинный холодный коридор второго этажа.

В строю стояло человек сорок. Пацаны одиннадцати – четырнадцати лет, у которых отцы либо остались подо Ржевом, Курском или Берлином, либо сгинули в лагерях, либо вернулись такими калеками, что сами нуждались в уходе. На многих вместо ботинок были брезентовые чуни на верёвочных подошвах или подшитые валенки, из которых торчала серая газетная бумага – для тепла. Лица – обветренные, закопчённые. На руках свежие ссадины, разбитые костяшки. Вчера они ещё жгли костры на пустырях, палили из самопалов и выясняли отношения стенка на стенку. Настоящие волчата. Попробуй-ка поверни таких к «светлому будущему», когда у них в карманах кастеты и финки, а в головах – законы спасской барахолки.

Старшая пионервожатая Людочка – девятнадцатилетняя комсомолка из райкома – откровенно боялась этого строя. Она была всего на пять-шесть лет старше многих из них. Руки у неё заметно дрожали, когда она сжимала древко старого выцветшего знамени.

– Председатель совета дружины… – Людочка беспомощно посмотрела на меня и еле слышно добавила: – Валентин… Командуй. Они меня совсем не слушают. Хмырь вон опять семечки лузгает…

Моё взрослое циничное сознание отчаянно бунтовало против всей этой пионерской атрибутики. Но деваться было некуда. Я вышел вперёд, чеканя шаг по щербатому дощатому полу. Мелкий пятиклассник Колька прижал к губам помятый медный горн. Раздался хриплый, петушиный звук – сигнал сбора.

Горн ещё дрожал в руках Кольки, а коридор уже затих. Неделю назад почти все эти пацаны впервые подержали в руках настоящие малокалиберные винтовки ТОЗ-8. После этого дисциплина перестала быть для них пустым словом.

– Дружина! Равняйсь! Смирно! – рявкнул я, стараясь придать детскому голосу максимум командирской жёсткости.

Строй, конечно, идеально не выровнялся. Хмырь демонстративно сплюнул шелуху на пол, но под моим тяжёлым, совсем недетским взглядом всё же вынул руки из карманов.

– Командирам отрядов приготовиться к сдаче рапортов!

Поочерёдно ко мне подходили назначенные на эти должности ребята. Рапортовали коряво, путая слова. Последним шагнул Гуня – признанный вожак местной шпаны, у которого старший брат сидел за кражу, а отец пропал без вести в сорок втором.

– Товарищ председатель совета дружины… – Гуня запнулся. Было видно, как ломала его вся эта обязаловка. Но перед глазами у него, наверное, стояла новенькая ТОЗ-8. – Отряд… то есть пятый «Б» класс… на торжественный сбор построен. Все налицо. Рапорт сдал командир отряда Гуненков.

– Рапорт принят. Вольно.

Я повернулся к строю. Людочка за моей спиной едва слышно выдохнула.

– Пионеры! – вскинул я руку в салюте. – К борьбе за дело Ленина – Сталина будь готов!

На секунду повисла тишина.

Я заметил, как у Хмыря дёрнулся уголок рта. Однако позади строя стоял приглашённый директором старшина-фронтовик из гарнизонного тира. Он молча наблюдал за мальчишками, поправляя на гимнастёрке медаль «За отвагу».

– Всегда готов! – нестройным, ломающимся хором рявкнул коридор.

– Вольно.

Теперь можно было говорить по-человечески.

– Галстуки свои видели? На следующей неделе у нас первый зачёт по стрельбе. Кто придёт в грязном галстуке – к винтовке допущен не будет. Инструктор лично проверит и форму, и узел. Металлических зажимов ни у кого нет, так что учитесь вязать галстук как положено.

Я обвёл взглядом притихших волчат и продолжил:

– Райком галстуки школе не подарил. Их выдали авансом. И за доверие надо платить делом.

Коридор насторожился.

– Цементный завод согласился стать нашим шефом. Завтра после уроков к школе придёт полуторка. Привезут списанные верстаки, тиски, инструментальные шкафчики, доски, обрезки труб и ящики со всякой железной мелочью. Будем всё разгружать и оборудовать мастерскую для наших кружков. Если дело пойдёт, завод обещал поискать ещё старый мотоциклетный двигатель и автомобильную коробку передач – будет на чём изучать технику.

По строю пробежал уже не просто гул – несколько мальчишек даже вытянули шеи.

– Работы часа на два. Кто не придёт – на следующее занятие кружка «Ворошиловский стрелок» не попадёт. Винтовку сначала надо заслужить.

Вопросов не последовало.

Для этих мальчишек работа не была наказанием. Почти каждый из них с малолетства помогал матери пилить дрова, носить воду, колоть уголь или таскать тяжёлые мешки. Теперь труд неожиданно обрёл совсем другой смысл. Они своими руками строили место, где будут мастерить что-то полезное.

Я поймал взгляд Гуни. Он коротко кивнул – впервые без вызова и насмешки. Попаданец внутри меня удовлетворённо отметил: похоже, первый бой за этих волчат мы всё-таки выиграли.

Второй не менее важный «бой» за сознание этих пацанов случился уже в начале января. В Спасском очень много работало пленных японцев. Я слышал, что за хлеб у них можно было обменять какие-то самодельные вещички. Не особо этим все интересовался, да и не ходил туда, где проводились работы при помощи военнопленных.

Неожиданно на улице, проходящей параллельно той, где располагалась школа, началась какая-то подготовка не то к строительству, не то просто разбор давнего мусора. Зимой не так много работ, которые можно провести.

На место пригнали группы японцев и школьники, конечно же, отправились посмотреть. Разве удержишь пацанов в четырех стенах, когда за углом разворачивается такое зрелище? Хотя увиденное оказалось не из лёгких.

Январь сорок седьмого в Приморье выдался суровым. Спасск-Дальний обдувало колючим, сухим ветром с сопок, который пробирал до костей даже сквозь плотное сукно. Пленные японцы – худые, почерневшие от холода и истощения – кутались в чужие обноски, рваные шинели Квантунской армии и обрывки советских телогреек без знаков различия. Кожа на их обветренных лицах казалась серой. Они разбирали завалы старого склада, разбивая ломами мёрзлую землю. Конвойные в тёплых тулупах, с автоматами наперевес, лениво прохаживались поодаль, пряча носы в воротники.

Мои пацаны во главе с Гуней пристроились у дощатого забора. Из карманов тут же были извлечены заветные горбушки чёрного хлеба – главная валюта.

– Эй, макака! – прикрикнул один из заводил, Шкет, протягивая сухарь. – На, жри! А мне нож давай. С костяной ручкой, понял? Нож!

Один из пленных, совсем старик по лагерным меркам, с перевязанным грязной тряпкой ухом, робко шагнул к забору. Из дрожащих, обмороженных пальцев он бережно достал искусно выточенную из куска кости фигурку журавля. Но не успел он протянуть её Шкету, как из толпы японцев вырос другой контингент – рослый, суровый японец в остатках офицерского френча. Офицерская спесь у бывших командиров императорской армии ломалась тяжело.

Он с яростью выбил фигурку из рук старика, что-то гортанно и злобно закричав ему в лицо. Старик испуганно отпрянул, поскользнулся и покатился вниз, прямо под ноги подошедшему конвоиру. Конвойный, молодой и раздражённый морозом парень, недолго думая, наотмашь ударил упавшего прикладом по спине: «Назад в строй, сучьи дети! Шаг влево – стреляю!». Старик глухо застонал, уткнувшись лицом в колючую пыль напополам со снегом. Из разбитой брови поползла тёмная струйка крови.

Жестокость лагерных будней буквально парализовала меня. Но офицер-японец не успокоился. Он демонстративно наступил подкованным ботинком на выпавшую из рук старика фигурку журавля, раздавив чужой многодневный труд в крошку, и с презрением сплюнул в сторону советских школьников.

– Ах ты гад… – выдохнул Гуня, и в его глазах вспыхнула дикая, пацанская злоба. – Попался, самурай недобитый!

Гуня нагнулся, подбирая тяжёлый, как лёд, обломок кирпича. Пацаны тут же подхватили его порыв, хватаясь за камни и твёрдые комья мёрзлой глины. Озверевшая толпа подростков, готовая закидать беспомощных, конвоируемых людей просто ради мести за дерзость.

– Стоять! – рявкнул я, перехватывая руку Гуни прямо перед замахом. – Опусти кирпич. Все опустили!

– Ты чего, Валёк⁈ – обернулся ко мне Гуня, тяжело дыша, его лицо шло красными пятнами. – Ты видел, как этот фашист на нас посмотрел? Да они наших отцов убивали! Мой дядька под Халхин-Голом остался! Размазать его надо!

Пацаны замерли, глядя то на меня, то на готового к драке Гуню. Конвойные уже начали оборачиваться на наш шум. Надо было бить наотмашь, но не кулаками, а словом – прямо в их пацанскую гордость.

– Твой дядька под Халхин-Голом с вооруженным врагом воевал, Гуня, – твёрдо, глядя ему прямо в глаза, сказал я. – С армией. А здесь что? Лагерь. Конвой. Они безоружные, голодные и пленные. Кидать камни в тех, кто не может сдать сдачи – это не месть за отцов. Это трусость.

– Чего-о? – протянул Шкет, но камень из рук выпустил.

– Того. Пионеры с бабами и пленными не воюют. У меня дядя в сорок втором под Туапсе погиб! В артиллерии служил, фрицев жёг! – я намеренно рубил словами, зная, что фронтовая потеря уравнивает меня с ними. – И он погиб как солдат, лицом к врагу. Советский воин в Берлине детей из-под огня выносил и кашей кормил. Потому что мы люди, а не фашисты. Если вы сейчас в них камни бросите, то чем вы от этого бешеного офицера отличаться будете? Ничем. Такие же звери. Нашли на ком злость вымещать – на стариках.

Я залез в карман, достал хлеб, бережно завёрнутый бабой Лизой в чистую тряпицу. Спокойно, не обращая внимания на замерших пацанов, подошёл к забору и бросил хлеб прямо к ногам поднимающегося со спасской земли старика-японца.

– На. Ешь, – негромко сказал я по-русски, зная, что язык человечности понятен без перевода.

Старик поднял на меня полные слёз и удивления глаза, прижал хлеб к груди и едва заметно поклонился. Наглый японский офицер сзади него лишь злобно прищурился, но сделать ничего не посмел – конвой защёлкал затворами, наводя порядок.

Гуня всё ещё держал кирпич, но запал ушёл. Он смотрел на меня с какой-то смесью злости, стыда и глубокого уважения. Гуня медленно разжал пальцы. Обломок с глухим стуком упал в пыль.

– Пошли в класс, пацаны, – бросил он, первым разворачиваясь к школе. – Замерзли уже.

Пацаны послушались. Вот и славно. У нас сегодня ещё кружок радиодела, а после у меня работа с неуспевающими, теми, кому математика плохо даётся. Получив внезапно авторитет в среде пацанов, я без зазрения совести пользовался им, стараясь извлечь как можно больше пользы. Не для себя – для этих мальчишек. Из этих озлобленных войной «волчат» нужно было вылепить нормальных людей. И математика подходила для этого куда лучше, чем дворовые драки на пустырях.

Дома меня почти перестали видеть, уходил я затемно, возвращался к ужину, пропахший дешёвым клеем и паяльной канифолью. Баба Лиза, конечно, немного ворчала, наливая суп. Но стоило мне за ужином кратко пересказать ей события дня, хвастаясь успехами Юрки Клешни по диктанту или Саньки Рыжего, который сегодня впервые получил по арифметике твёрдую четвёрку, как бабушка оттаивала и успокаивалась. Поправляла шаль на плечах, улыбалась своим мыслям и подвигала ко мне горбушку чуть побольше.

Двоюродный брат Серега, который раньше вечно дергался из-за моих школьных разборок, теперь тоже дышал спокойно. Он перестал получать замечания от местной шпаны в мой адрес и окончательно потерял ко мне воспитательный интерес.

У Сереги с Пашкой теперь были свои заботы. По воскресеньям они собирали у себя в комнате шумную молодёжь с гитарой. Из-за дверей допоздна разносилась музыка, смех и разухабистые песни. Меня это совсем не касалось. Сидя в своём углу при тусклом свете керосинки, я набрасывал план для радиокружка или писал статью в газету.

Время летело незаметно за тетрадками, радиокружком и школьными заботами. Приморская весна, неохотно отвоевав сопки у зимних ветров, быстро перетекла в майское тепло.

В конце мая Сергей наконец закончил седьмой класс и уехал. По воскресеньям у парней в комнате больше не бренчала гитара. Павел же завершил в вечерней школе восемь классов. По тем временам это считалось куда более престижным, открывая совершенно другие дороги. Он вовсю грезил тайгой, экспедициями и дальними дорогами – в сентябре собирался уехать во Владивосток, чтобы поступать в техникум на геолога. Стране после войны позарез нужны были ресурсы, и романтика первопроходцев кружила головы многим парням.

Глава 18

Спасск-Дальний в июне зазеленел, сопки покрылись буйной дальневосточной травой, а у нас на повестке дня встали приземлённые, но жизненно важные задачи: огород, заготовка дров на будущую зиму.

Не поверите, какое у нас теперь было хозяйство! Мама, похоже, решила задержаться в Спасске надолго. Теперь в нашем утеплённом сарае проживали две козы, поросёнок, гуси, куры и утки. Хорошо, что свой колодец имелся во дворе – обычный «журавль» с длинным шестом и ведром на цепи. Я бы не выдержал, обеспечивая всю эту живность водой, если бы пришлось ещё и на улицу за ней бегать.

До начала лета баба Лиза как-то справлялась, а после уже мы с матерью подключились.

Пока утки и гуси были маленькие, проблем особых они не доставляли. Но кормить всю эту живность было непросто. Ладно козы, которые и травке хорошо паслись, но для поросёнка Борьки особо много объедков не набиралось. Приходилось выкручиваться и придумывать, чем его кормить.

Главным спасением стали козы. Мать с бабой Лизой вовсю делали из козьего молока творог, а остававшуюся в избытке кисловатую сыворотку сливали в огромное деревянное корыто в сарае. На этой сыворотке я и замешивал Борькин рацион. После уроков, вместо того чтобы гонять в футбол, мы со Шкетом и Рыжим отправлялись с мешками на пустыри за цементным заводом косить сочную приморскую крапиву и лебеду. Света белого я с этим хозяйством не видел – травы для мешанок приходилось рвать мешками. Руки горели огнём, спина к вечеру не разгибалась. Дома я мелко крошил зелёную массу тяжёлой старой сечкой, запаривал в чугуне крутым кипятком и уже потом заливал козьей сывороткой. Пашка, возвращаясь с сопок, подбрасывал прошлогодних желудей – мы толкли их в ступе тоже для поросёнка.

Когда бабе Лизе удавалось перехватить на пристанционном рынке ведро мелкой речной рыбёшки или костлявых голов, на дворе начинался настоящий пир. Запах от варящейся рыбной мешанины стоял такой, что Борька в сарае начинал дурным голосом выламывать доски загона. Ничего, рос кабанчик. На такой суровой, но питательной диете из таёжных желудей, крапивы и козьего молока он округлялся буквально на глазах, обещая к осени стать весомым подспорьем для нашей семьи.

Вредные проклятые гуси, когда подросли, стали доставлять хлопоты. С утками и курами проблем не было, но эти белые бестии оказались настоящим наказанием. Река Сантахеза протекала неподалёку, и гуси быстро сообразили, где воля. Никакими силами домой они не шли: уплывут на другой берег, гогоча так, что закладывало уши, и хоть ты тресни. Я только оббегу по узкому деревянному мосточку в старых калошах на босу ногу – а это с километр крюка по пылище, – перегоню их хворостиной на берег к дому, но пока сам добегаю обратно по мосту, они, суки, опять на другом берегу! Издеваются будто. Так и носишься за ними целый вечер, проклиная всё на свете, пока солнце не сядет за сопки, а бабушка не крикнет с крыльца, что каша давно простыла.

Но я не жаловался. Слишком свежи были воспоминания о голодных годах в эвакуации. Хлеб всё ещё был по карточкам, правда, уже появился белый.

Жаль только, что в сентябре Павел всё-таки уехал во Владивосток. Он поступил в геологоразведочный техникум.

Теперь почти все яйца от наших кур мама аккуратно складывала в корзинку для него. Пашка приезжал домой по воскресеньям. От него разило вокзальной гарью, паровозным дымом, угольной копотью и дешёвым табаком. Он уже курил самокрутки, пряча их в ладони по-рабочему, огоньком внутрь, чтобы не задувал ветер. За какой-то месяц брат заметно повзрослел. Разговаривал скупо, ел быстро, словно всё время куда-то торопился, а ладони стали жёсткими и шершавыми.

Мама не делала ему замечание за курение, по-моему, просто боялась с ним спорить. После войны сыновей берегли. За ними признавали право взрослеть так быстро, как требовала эпоха.

Стране настолько требовались рабочие руки, что парней 1928 года рождения на срочную службу в армию не призвали. Оставили на восстановление народного хозяйства. Кто уже работал, доучивался в вечерней школе. Но были и такие, кто за войну растерял несколько лет учёбы и теперь догонял программу. Поэтому в старших классах рядом с тринадцати-четырнадцатилетними подростками спокойно сидели здоровенные восемнадцатилетние лбы.

По сравнению с прошлым годом в школе кое-что изменилось. Та самая внеклассная работа всё-таки дала свои плоды. У Николая Денисовича я по-прежнему ходил в любимчиках. Летом он где-то раздобыл целую стопку старых плакатов, ещё середины тридцатых годов, и притащил их мне для стенгазет. Бумага – плотная, глянцевая, такую теперь днём с огнём не найдёшь.

– Валентин, только сам не читай и никому не показывай, что на обороте, – строго предупредил директор.

Я, конечно, не удержался.

На мой взгляд, особой крамолы там не было. Обычные лозунги давно минувших лет, призывы перевыполнять планы, цитаты из партийных выступлений. Вот только среди фамилий под этими цитатами то и дело попадались люди, которых уже давно объявили врагами народа и расстреляли.

Впрочем, старые плакаты были сущей мелочью. Куда заметнее оказалось другое. Ждановское постановление ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» от 14 августа 1946 года наконец докатилось и до нашего захолустья.

Мама собственноручно закрашивала чёрной тушью портрет Анны Ахматовой в школьном учебнике литературы. Следом исчезло и её стихотворение «Мужество». То самое, которое я учил наизусть в сорок третьем году. За которое мне поставила «отлично», вытирая слёзы учительница в станице Ассиновкой.

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мёртвыми лечь,

Не горько остаться без крова,

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесём,

И внукам дадим, и от плена спасём

Навеки.

Мама перевернула страницу. На следующем развороте был Михаил Зощенко – улыбающийся, в пиджаке. Всё, что ещё год назад считалось гордостью советской школы, этой осенью превращалось в запретное, которое следовало вытравить из учебника. Закрашивать юмористические рассказы тушью было слишком расточительно, потому мать вырезала их лезвием, отправляя в печь.

В моей школе судьба Ахматовой или «Золотого телёнка» никого из пацанов не волновала. Они привычно обсуждали, где достать крючки для рыбалки, как выменять у пленных японцев зажигалки. Ну и засыпали меня вопросами по радиокружку, который едва держался на плаву. Проблемы сыпались одна за другой, и главная упиралась в дефицит деталей.

Нам до зарезу требовался эмалированный провод для намотки катушек индуктивности, не говоря уже о радиолампах и высокоомных наушниках. Советская промышленность в сорок седьмом году работала прежде всего на восстановление шахт, заводов и железных дорог, поэтому даже самые простые радиодетали оставались редкостью.

Выручал только директор школы, Николай Денисович, у которого были какие-то невероятные связи среди военных.

Время от времени Николай Денисович приносил в кружок завёрнутые в промасленную мешковину сокровища. То пару новеньких радиоламп, то слюдяные конденсаторы, а однажды притащил разбитый блок от стационарной радиостанции, явно списанной с какого-нибудь армейского узла связи. Где он всё это добывал в режимном Спасске, оставалось загадкой.

– Держи, Валентин, – выставил он на стол тяжёлую коробку. – В гарнизоне у интендантов списанный хлам выпросил. Разберите на запчасти. Только уговор: из школы детали не выносить. И никаких передатчиков. Сам знаешь, время сейчас строгое. Если кто пронюхает…

Николай Денисович не шутил. В сорок седьмом году любой самодельный передатчик, способный выйти в эфир, сразу вызывал вопросы у соответствующих органов. Мы же собирали обычные детекторные и ламповые приёмники, чтобы ловить краевое радио из Владивостока, – этого нам было вполне достаточно.

На самом деле Николай Денисович плевать хотел на многие запреты. Школа бурлила от «трудных» пацанов. Безотцовщина росла дерзкой, голодной и злой. Вечерами они сбивались в стайки на привокзальной площади, дрались район на район и воровали цемент с завода, чтобы выменять его на рынке на жмых или хлеб.

Директор готов расшибиться в лепёшку, лишь бы убрать пацанов с улицы. Николай Денисович хватал за шиворот отпетых хулиганов и силком затаскивал их в классы после уроков. Если у мальчишки в руках будут лобзик или паяльник, времени на кастет и воровство уже не останется.

– Ты, Козырев, завтра чтобы в кружке у Валентина как штык был, – со сталью в голосе приказал директор моему однокласснику Сеньке, которого поймал за курением за углом школы. – Валентин тебе покажет, как катушку мотать. Не придёшь – сам отведу тебя в детскую комнату милиции. А там, глядишь, и до колонии недалеко. Понял меня?

Сенька, который не боялся ни бога, ни чёрта, перед директором только хмуро кивнул. Николай Денисович умел находить нужные слова. Он не читал нотаций, а просто смотрел так, будто видел человека насквозь.

И Сенька пришёл.

Сидел рядом со мной, сопел, бережно держал своими грязными пальцами тонкий эмалированный провод и внимательно слушал мои объяснения про катушки индуктивности.

– Валька, ты в «Аврору» на вторую смену пойдёшь? – толкнул меня Козырев плечом, когда мы выходили из школы. – Там сегодня «Тарзана» крутят. Трофейного! Лёшка Косой сказал, там мужик с ножом на льва прыгает. Киномеханик за полбуханки чёрного обещал пацанов с заднего крыльца пустить.

Сходить в кино хотелось, но были дела поважнее.

Вообще, в Спасске сорок седьмого года с развлечениями было небогато. Летом ходили в Горсад – послушать радиолу, посмотреть на танцы или поглазеть, как на стадионе пленные японцы гоняют тряпичный мяч под присмотром сонных конвоиров.

Зимой пацаны пропадали на ледяных горках, катались на самодельных коньках, привязанных к валенкам ремнями. Самые отчаянные цеплялись сзади за полуторки и, скользя на подошвах валенок по укатанному снегу, неслись через полгорода, пока шофёр не замечал нахлебников или не приходилось на ходу отскакивать перед перекрёстком. Когда морозы прихватывали речку Кулешовку, местные ходили туда с удочками ловить ротанов.

– Не, Сень, не могу, – ответил я парнишке. – Мне Николай Денисович обещал схему супергетеродина показать. Да и провод для кружка надо дочистить.

Сенька посмотрел на меня как на умалишённого.

Не знаю, кому пришла в голову идея разделить школы по половому признаку, но, по мне, без девчонок стало скучно. То ли дело в смешанной школе при цементном заводе – они там и концерты устраивают, и спектакли ставят.

У нас же в мужской семилетке любые праздники превращались в скучные, казенные линейки, куда набрать выступающих было огромной проблемой. Про драмкружок и речи не шло. Никто из наших пацанов, выросших на суровых послевоенных улицах, ни за что на свете не согласился бы взять на себя женскую роль. За одно только предложение могли в морду дать. Да у нас и хора в школе не было. Пацаны предпочитали до хрипоты спорить о футболе или радиосхемах.

Максимум, на что хватало школьной самодеятельности, – это выставить того же Сеньку Козырева, чтобы он с мрачным видом пробубнил стихотворение про Сталинскую пятилетку.

По этой причине очередной новогодний вечер получился скучным и казённым. Пожалуй, это была лучшая в мире иллюстрация к будущей «Карнавальной ночи».

Николай Денисович минут тридцать добросовестно зачитывал положенный доклад – вроде бы о новогоднем празднике. В актовом зале было холодно. Изо рта шёл пар, пацаны молча переминались с ноги на ногу. Никто не бузил. Директор периодически обводил зал своим тяжёлым взглядом. Впрочем, даже этот скучный доклад не мог испортить главного. Настоящее чудо случилось на две недели раньше Нового года – шестнадцатого декабря, когда в стране наконец-то отменили хлебные карточки.

Накануне праздников в Спасске звенела музыка, но главным праздником был запах свежего хлеба. В первые дни после указа люди дурели от радости – хлеба в магазинах брали столько, сколько донести могли, пока просто не наелись от пуза после стольких лет нищеты и голода.

Впрочем, вместе с радостью в наш дом пришла и настоящая паника – только по другому поводу. Отмена карточек оказалась лишь половиной указа: тем же вечером четырнадцатого декабря по радио объявили о денежной реформе. Об этом я совершенно забыл, вернее, не помнил конкретную дату и год. С шестнадцатого по двадцать второе декабря все старые деньги полагалось обменять на новые – по курсу десять к одному. Льготно, один к одному, меняли только вклады в сберкассе, да и то не выше трёх тысяч.

Баба Лиза, услышав это, побелела и кинулась к своему заветному тайнику – старой жестяной банке из-под чая, где она собирала деньги, получаемые за смерть Шурасика. Почти все её сбережения лежали именно там, а не в сберкассе, до которой было полчаса пешком, да и доверия к «казённым деньгам» у бабушки отродясь не водилось.

– Пропало! – причитала она, дрожащими руками пересчитывая мятые купюры. – Это ж какие деньги были, а останется всего ничего!

Мама пыталась её успокоить. Ничего противозаконного в этом, конечно, не было: деньги свои, честно заработанные, обменять их баба Лиза имела полное право. Государство таким образом обесценило все «матрасные» сбережения по стране разом – чтобы прижать спекулянтов и разом убрать из оборота лишнюю денежную массу. Бабе Лизе от этого понимания легче не становилось.

Три дня бабушка не находила себе места. В итоге, конечно, отстояла длинную очередь и получила на руки новенькие, хрустящие купюры – ровно в десять раз меньше того, что откладывала.

– Ну и ладно, – вздохнула она наконец. – Хоть хлеб по карточкам больше давать не будут. Значит, отъедимся.

Зимой Павел из Владивостока приезжал редко. Холодно, да и дела у него там появились другие – комсомол, новые друзья, развлечения. Во время редких визитов он взахлёб рассказывал, что учёба интересная, и мама искренне радовалась.

Меня же одолевали смутные сомнения. Они полностью подтвердились, когда в начале мая Павел впервые отправился на настоящую полевую практику. Тот дядька-геолог, ехавший с нами в поезде и расписавший брату красоты этой профессии, оказался романтиком куда большим, чем брат.

Одно дело – слушать под стук вагонных колёс истории про костры, гитары и поиски золотых жил, и совсем другое – столкнуться с реальностью приморской тайги весной. Вместо таинственных открытий Павла ждал изнурительный, монотонный труд. С утра до вечера они с таким же взмыленным однокурсником таскали на себе тяжёлые рюкзаки с образцами породы, копали шурфы в полузамёрзшей липкой земле и по уши вязли в болотах. А с наступлением тепла проснулся главный кошмар дальневосточной тайги – гнус. Особенно свирепствовал таёжный мокрец, от которого не спасали ни плотные брезентовые штормовки, ни вонючая дёгтевая мазь.

Когда Пашка вернулся в конце лета, от его юношеского восторженного флёра не осталось и следа. Он потемнел от загара, осунулся, набил на ладонях мозоли размером с пятак и теперь на любые расспросы о «романтике» только хмуро отмахивался.

Не могу сказать, продолжил бы брат учёбу в техникуме, но тут мама сообщила, что… угадаете? Да, мы снова переезжаем!

Все мои знания психологии настойчиво подсказывали, что у матери имеются какие-то внутренние проблемы. Вот только в сорок седьмом году психология считалась буржуазной лженаукой, а любые душевные кризисы полагалось лечить лозунгами. Народ безоговорочно следовал курсу партии.

Ладно тот народ. Но наша Нина-то опять куда сорвалась?

Правда, когда мама пояснила, что ей предложили место директора школы в посёлке Камень-Рыболов, я списал всё на обычный карьерный рост. Отсутствие диплома и временное удостоверение, выданное взамен потерянных в войну документов, всё ещё больно её задевали. Наверное, таким способом мать пыталась доказать и себе, и РайОНО, чего стоит на самом деле. Не знаю. Другого разумного объяснения этому очередному переезду не находил.