Текст книги "Линия иной судьбы. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 50 страниц)

Глава 16

Апрель почти закончился, когда нам принесли телеграмму от Павла: «Встречайте Люсю с Мариной… Поезд… вагон…»

Точно такую же получили Красновы и мы все дружно заволновались: отчего именно они приезжают в отпуск без предупреждения? Ранее Павел писал, что дочь слишком мала для поездок в поезде. И вдруг решили отправиться с пятимесячным ребёнком. Вернее, все так подумали, пока мама не заметила, что о самом Павле в телеграмме нет ни слова. Да, подпись его стоит, но по всему выходит, что Люся приедет одна.

Примерно я представлял, почему. Всё же бытовые проблемы в тех местах сложные. Не выдержала Люся и рванула под крыло к маме. Но встречать её мы отправились вместе с Красновыми. Если у Люси будет с собой много чемоданов, то из носильщиков я и Егор Лукич. Женщины наши пойдут в качестве сопровождения. Благо поезд из Москвы приходил почти в восемь вечера и никому не пришлось специально отпрашиваться.

Не скажу, что вещей у Люси оказалось с собой много, что меня вначале удивило.

– Остальное придёт отдельным багажом, – тут же просветила она, передавая малышку своей матери. – Часть под расформирование попала. Павла отправили на какой‑то железнодорожный разъезд Тюра‑Там.*

– А ты ж чего не с мужем? – насупился Егор Лукич.

– А жён туда не пускают. Сказали, что там пока палатки в степи и место секретное. Так что у меня и выбора нет. Потом, когда отстроятся, то жильё нам дадут.

Лица у родственников разом поменялись на радушные выражения. Похоже, что Красновы тоже предполагали, что дочь могла сбежать от такой, как выяснилось, незавидной доли офицерской жены.

До улицы Мира мы всей дружной толпой шли пешком, забрасывая Люсю вопросами. Прошли мимо моего техникума, я показал здание тем, кто может его не видел. Мама привычно скривилась, она так и не смогла до конца принять моё решение. Люся тоже презрительно фыркнула, заметив, что муж явно преувеличил способности брата к наукам, которых больше чем на техникум не хватило.

После уже сели на трамвай и покатили домой.

Естественно, у кого будет жить Люся с дочкой, вопрос не стоял. Егор Лукич считал, что его «хоромы» получше наших, к тому же, раз без мужа и надолго, то пусть под родительским крылом остаётся.

Своих парней я предупредил, что приехала жена брата. К нам в гости она обязательно зайдёт, но когда именно, я не знаю, так что пусть будут в курсе. К слову, Люся совсем не спешила осчастливить своим визитом. Бабушка сходила проведать правнучку, а нам с мамой было не до того. И у неё, и у меня шла подготовка к Первомайской демонстрации.

Погода на первое мая была замечательная. С утра вроде немного было прохладно, я надел пиджак, а потом запарился в нём. Солнце пекло по‑летнему.

Собирали нашу колонну на Октябрьской. Кого‑то мы пропускали, кто‑то пропускал нас. Иногда ждать приходилось минут по десять‑пятнадцать. В такие моменты колонна разом рассыпалась, потому что по пути следования демонстрантов на улице стояли мини‑буфеты: столы, накрытые скатертями, где торговали чем‑то съедобным и, конечно же, лимонадом.

Девчонки, как обычно, безрассудно напивались газировкой. А между прочим, специальных туалетов для такого случая в городе не имелось. Шли мы мимо частного сектора, и народ ломился в чужие дворы в поисках заветных будок. Местные жители попадали под такое «нашествие» каждый год и были научены горьким опытом, поэтому часто писали на воротах: «Туалета нет». Ну да, так им и поверили! А сами‑то куда ходят? В общем, демонстранты всё равно нагло вламывались во дворы и никакие засовы не помогали.

Открывали шествие Первомайской демонстрации традиционно спортсмены и физкультурники. За ними шли школы, техникумы и вузы. Наше училище прошло достаточно быстро, и дальше мы, покидав транспаранты в грузовик, рванули в Горпарк, пока туда не подоспела основная масса краснодарцев. В парке уже стояли бочки с квасом, лотки с ситро и, конечно, мороженое! Продавали его между двумя круглыми вафлями из лотков‑холодильников. Вкуснотища!

Погулять толком в этот день было сложно. Народа – море, транспорт стоит: трамваи и автобусы запускали только после прохождения всех колонн. Да я и не стремился собирать группу в кучу. Ребята уже большие, без меня справятся. Девчонки, съев по порции мороженого, решили бежать к Центральному универмагу – там обещали какой‑то дефицит.

Мы же с Васькой неспешно побрели в сторону дома. Мимо универмага все‑таки прошлись, оценили толпу на подступах, почти полностью состоящую из «слабого пола». В одном месте прямо со стола на улице продавали губную помаду. Как я понял, по два тюбика в одни руки. Татаринов неосмотрительно проявил любопытство и тут же был пойман Машкой Гусевой и Татьяной Ткачук. Они как раз стояли почти возле самого прилавка и хором заявили тем, кто был в очереди, что Вася с ними, просто отходил ненадолго.

– Какую‑то хрень цвета морковки пришлось покупать, – наконец вырвался Василий.

– Деньги‑то хоть тебе вернули? – со смехом поинтересовался я.

– Вернули, – потряс Васька карманом штанов, в котором позвякала мелочь.

В этом году первое мая выпало на воскресенье, так что и первомайские хлопоты, и обычные дела нужно было как‑то уместить в эти два выходных подряд. Но выходным считался и следующий день, так что время для отдыха имелось. Точнее, у меня это был отдых от техникума, а не от домашних дел. Как раз можно было использовать этот свободный понедельник, чтобы окончательно привести в порядок огород.

К тому же у бабушки уже была подготовлена рассада. Что‑то по мелочи она посеяла возле времянки, но основной огород ждал своего часа. Мы с Васькой и Борькой вышли, как примерные огородники, прихватив вилы и грабли. Борис немного задержался, завозившись у калитки. Я там оставлял лопату, которой накануне окапывал виноград. Борька инструмент не нашёл и вернулся ко мне с вопросом. Впрочем, вопрос отпал сам собой, стоило нам обогнуть дом.

– Э… один десантник заменяет два трактора? – уточнил у меня Борис, наблюдая за нашим Иваном.

– Похоже на то, – ответил я.

– Так мы работать не будем? – обрадовался Василий.

Что‑то нам всё же перепало. Васька граблями разровнял большие комья чернозёма, я разносил то, что у меня было приготовлено из удобрений. Боря решил сделать ровные красивые грядки – вбивал колышки и натягивал бечёвку.

Медведь, бодро вскопав весь огород, пошёл умыться и потому оказался в районе калитки. В неё как раз кто‑то постучал, и он поспешил открыть. Иван у нас хоть и живёт, и прописан, но всё же хозяин тут я, поэтому отправился следом – узнать, кто это пришёл. Чуть припозднился, но зато понаблюдал всю сцену со стороны.

Парней я предупреждал, что в гости может зайти Люся, жена Павла. Они её никогда не видели и не имели представления, как она выглядит. Поэтому на ту особь, что постучала в калитку, Медведь отреагировал добродушно, хотя в его вопросе: «Люся?» слышалось некое сомнение.

Я бы на его месте тоже усомнился, увидев тётку лет сорока и весом под центнер.

– А ты кто такой? – послышался в ответ хабалистый вопрос.

– Иван Михайлов, – по‑прежнему дружелюбно отозвался Медведь.

– И что ты тут делаешь? – конкретно озадачила тётка не только Ивана, но и меня.

Я уже почти дошёл до калитки, но из‑за широченной спины друга ей вряд ли было меня видно.

– Живу я тут, – простодушно ответил Иван и замялся, явно начиная подозревать, что это никакая не Люся.

– Рыбаковы где? – продолжила женщина и в ответ получила лишь пожимание плеч.

Иван обернулся ко мне, надеясь на помощь.

– Рыбаковы здесь больше не живут, – поспешил я с ответом. Подозревая, что это какая‑то дальняя родня, я продолжил: – Дом был продан и сменил хозяев.

– Как сменил хозяев? – опешила женщина, ставя на землю тяжёлый узел, который до этого держала в руках.

– Как обычно продают владения.

– Ничего не знаю, – спохватилась тётка, снова поднимая тюк и пытаясь сдвинуть с места десантника. Ну‑ну… – Мы всегда у Рыбаковых останавливались, когда в Краснодар приезжали!

– Мадам, – обалдел Медведь от того, что ей удалось немного его потеснить, – почему бы вам не попробовать с таким же напором вломиться в любой другой дом на этой улице?

– Я в этом доме останавливалась! – продолжала проявлять настойчивость женщина.

– Дом продан, мы вас знать не знаем, и у нас здесь не гостиница, – отрезал я, пока тётка не опомнилась. И стал закрывать калитку, а Иван мне в этом помог.

Позже я ему сообщил, что это наверняка какие‑то наши очень‑очень дальние родственники, которых я действительно не хочу видеть у себя дома. Пустишь один раз, начнут дальше ездить. Бабушка писала родне в Буйнакск, что дочку Рыбаковых арестовали, а из самих выслали, по этой причине нас никто не беспокоил, боясь стать как‑то причастными к «врагам народа». Эта же дама явно не была в курсе той истории. Значит, вообще седьмая вода на киселе и нечего ей здесь делать. Бабушку с мамой я предупредил, чтобы не стали жертвами человеколюбия. У меня парни к экзаменам готовятся. Да и просто не хочу я никаких незнакомых людей принимать!

Люся, как оказалось, гостила у станичной родни и появилась у нас уже после девятого мая. Мы с Васькой были на учёбе, остальные парни на работах. Мама в школе. Из всех домочадцев встречать Люсю вышла бабушка, она же её и продолжила развлекать всё время, вплоть до моего возвращения.

Сцену я застал весьма примечательную. Бабушка сидела с правнучкой, а Люся деловито прохаживалась по моей комнате и зачем‑то снимала книги с полки и ставила их стопочкой возле двери.

– Добрый день, – проявил я вежливость и спросил: – Что ты делаешь?

– Вот, Люсенька решила, что она поживет у нас. Я буду Мариночку смотреть и так будет удобно, – пролепетала бабушка.

– А книги мои зачем убирать? – задал я вопрос, уже примерно догадываясь для чего.

– Они мне будут мешать. И шкаф тоже освободи, – продолжила Люся командовать.

– Подожди, – притормозил я её. Подняв с пола всю стопку книг, вернул их обратно. – Думаю, что Василия я пристрою, ты же можешь занять ту комнату, где вы жили с Павлом.

– Мне эта нравится, – нахмурила брови Люся.

– Представляешь, она мне тоже нравится и уступать её я не хочу.

– Как это⁈ – возмутилась Люся, но договорить я ей не дал, перебив:

– И что это за идея, что с Мариной будет сидеть бабушка? Ты устроилась на работу?

– Бабушки всегда помогают смотреть за внуками. Вот будут у тебя свои дети, тогда поймёшь, как трудно их воспитывать.

– Насчёт того, что бабушки следят за внуками я согласен. Баба Лиза за мной смотрела, но для Марины она прабабушка, у которой уже не то здоровье.

– И что⁈ – начала распаляться Люся.

– Че‑е‑его⁈ – оторопел я от такой наглости. Невольно повышая голос. – Люся, ты ничего не попутала? Пришла в мой дом, попыталась выселить меня из него, теперь заставляешь больную пожилую женщину смотреть за твоим ребёнком.

– Я… – снова предприняла попытку Люся возразить.

– Ты кобыла здоровая за Мариночкой будешь сама смотреть! Хочешь жить в моём доме, то комнату я выделю и на этом всё!

– Я Павлу напишу! – разрыдалась Люся и подхватив дочку на руки, кинулась в коридор.

– Валя, может не нужно было так? – робко спросила бабушка.

– Чтобы эта кобыла тебе на шею села? – уточнил я. – Ты на четверых парней каждый день готовишь, на рынок ходишь, только Мариночки не хватало. Ба, могла и сама её на место поставить.

– Да она вначале просто вроде в гости пришла. А потом, как зашла к тебе в комнату, то сразу сказала, что ей нужна эта тахта и стол. Я ей говорю, что Иван уж больно большой. Не на всякой кровати поместится. Так она сразу передумала и заявила, что у нас жить будет.

– Пожалуй, стоит Красновых всех пригласить в гости, – прикинул я вслух. – Как раз, когда все дома будут. Люся тебя одну застала и решила, что тут прямо царские хоромы.

Васька, переодевавшийся у себя в комнате, всё пропустил и вышел, когда Люся уже хлопала дверьми. Пришлось кратко пересказать ему сцену.

– Так у них же дом большой. Три комнаты и пристройка, – припомнил Васька жильё Красновых.

– Там мебель не такая, – пояснил я, не вдаваясь в подробности.

Мама поведению снохи не сильно удивилась. Заверила, что меня из комнаты не выселит, даже если Павел приедет. Медведь вечером пробурчал что‑то по поводу того, как ему неудобно.

– Ванечка, да что же неудобно? – всплеснула бабушка руками. – С тобой на рынок ходить одно удовольствие. Не вздумай потом в институте общежитие спрашивать. Кто мне ещё так поможет?

Красновых на ближайшее воскресенье мы всё же пригласили. Большой овальный стол в маминой комнате вместил всех. По словам тестя Павла, Люся в гости не рвалась, но он её насильно привёл. Они же не в курсе были, что Люся попыталась в чужом доме свои порядки устанавливать.

Потом она тоже морду крутила, когда я сказал, что если она не работает и не учится, то будет с дочкой сама сидеть. Бабе Лизе семьдесят один год и ей хватает других забот.

– Я просто хотела иногда в кино сходить, – нашла свои доводы Люся.

– Это с кем? – тут же встрепенулся Егор Лукич.

– Ну… с кем‑нибудь… – сделала Люся неопределённый жест в сторону Ивана и родители дружно нахмурились.

Думаю, что Люся и сама сообразила, что идея не самая удачная. Четверо молодых здоровых парней совсем не то общество, которое одобрит её отец. И уж тем более Павел не обрадуется, узнав, что она бросила дочку на прабабушку и ушла в кино с молодым парнем.

Больше к нам в гости Люся не приходила. Видимо, получила хорошую выволочку от родителей. Ну и ладно. Нет, я не был против, если бы реально возникла такая необходимость, что с Мариной нужно посидеть бабе Лизе. Но это был просто каприз, потакать которому никто не стал.

К тому же дел у бабушки, несмотря на нашу помощь, прибавилось. На днях она принесла в коробке два десятка крошечных пищащих цыплят.

В целом наше хозяйство увеличилось, хотя огород я чуть сократил. От нашего огорода выделили часть под будущий фруктовый сад. Ещё ранней весной бабушка с Медведем приобрели саженцы – две яблони и вишню. Раньше деревьев во дворе не было по той причине, что до 1953 года платили жестокий налог «за корень». Между прочим, сто рублей за одно фруктовое дерево!

Маленков этот налог отменил, оставив только плату за землю. У нашего дома было почти девять соток, и платили мы за них теперь семьдесят два рубля в год – по восемь рублей за сотку, и ничего более.

Насчёт саженцев, которые мы посадили, вообще интересная история. Когда только отменили налог, то осенью 1953 и весной 1954 года в Краснодарском крае начался настоящий бум на саженцы фруктовых деревьев. На рынках за ними выстраивались огромные очереди. Люди скупали всё подряд. Те, кому не досталось сортовых деревьев, выкапывали дички в лесу и вдоль дорог, приносили во дворы и прививали веточками от уцелевших у соседей хороших яблонь и груш.

Егор Лукич рассказывал о своей родне, что в 1954 году многие станичники ещё выжидали, шептались: «Сейчас мы саженцы посадим, они через три года плодоносить начнут, а власть возьмёт и новый налог придумает!» Но к весне 1955 года страх окончательно прошёл. Люди увидели, что налог реально снизили в несколько раз, а поштучный учет корней полностью прекратился. Сажать фруктовые деревья бросились даже самые законченные скептики.

Представляете, какой ажиотаж был на Сенном рынке, когда приезжал грузовик с саженцами от какого‑нибудь пригородного совхоза! Шофёр ещё заглушить мотор не успевал, а вокруг полуторки уже вскипала кричащая толпа. Люди совали деньги прямо в кабину, ругались и вырывали друг у друга саженцы.

Медведь как раз сопровождал бабушку, когда прикатил такой грузовик, и с его комплекцией не составило труда пробиться и купить фруктовые деревца. К концу мая они выглядели вполне прижившимися. Да, собственно, весь огород разом зазеленел, причём не всё там было «культурное». Я не успевал и отследить, как выяснялось, что Иван уже сделал прополку. И это вместо того, чтобы после работы над учебниками сидеть!

Борис проявлял больше прилежания в учёбе. Но я переживал по поводу того, что документы на авторство песен до сих пор не пришли. Дело в том, что подавать документы на предварительный конкурс во ВГИК Боря должен был уже в середине июня. Мне не удалось разузнать точно, до какого числа – может, и до пятнадцатого, поэтому лучше было заявиться туда пораньше.

Нервничали мы с ним не на шутку. Он уже уволился с работы и даже приобрёл билет на самолёт, а документов всё не было. И наконец двадцать седьмого мая он получил извещение с почты, а после и сам увесистый пакет. В нём лежали Учётная карточка автора и официальное извещение от ВУОАП – Всесоюзного управления по охране авторских прав. Всё, с этого момента Белов официально стал признанным создателем всесоюзных песен!

Наверное, никто, кроме меня, толком не понял, что именно Борис получил. Мама вежливо похвалила, Иван хлопнул по плечу, сказав: «Молоток!». Разве что Василий с подозрением в голосе поинтересовался, будут ли какие денежные выплаты к этим красивым бумагам с печатями.

Хм… Самое интересное крылось на отдельном бланке Управления, где сообщалось, что за период с 1953 по 1955 год за трансляции произведений «Идет солдат по городу» и «Мой адрес – Советский Союз» на имя автора Белова Б. В., на его лицевой счёт начислена сумма авторского вознаграждения.

Борис перечитал бланк несколько раз и протянул мне. Я тоже знатно обалдел. Борька ошалело переводил взгляд с бланка на меня. Медведь, заглянувший в бумажку, присвистнул так, что зазвенели стёкла, а баба Лиза испуганно перекрестилась.

– Сколько⁈ – не поверил Татаринов. – Вот за то, что он побренчал на гитаре, вот столько заплатили⁈ Двадцать три тысячи!

– Василий, ты не прав, – вмешалась мама с пояснениями. – За Борисом признали его авторские права. Это не так‑то просто, потому он и получил эти деньги.

– Песни транслировали по Всесоюзному радио, – напомнил я Ваське. – Любой человек, сочинивший песню и спевший её где‑то во дворе, такое признание не получит.

У нас с Борисом, между прочим, очередная головная боль появилась. У него уже были припрятаны чуть больше шестидесяти тысяч «полицайских» денег. А тут плюс ещё двадцать три. И как это везти в Москву? Я сопроводить Борьку не смогу – у меня выпускные экзамены в техникуме до тридцатого июня.

Допустим, тысяч двадцать он может оформить аккредитивом или перевести в московскую сберкассу. Но ведь остальное – это неучтённый нал, который официально не засветишь!

Получается, что все наличные сразу он забрать не сможет. В наших планах было то, что Боря купит в Подмосковье дом. Естественно, один он это всё не провернёт. По‑любому выходило, что мне нужно приехать к нему. Поскольку меня примут в КИПП без экзаменов, вырваться в Москву я смогу в первых числах июля. Значит, мне и везти основную часть наличных. Купить билет на самолёт в разгар летних отпусков – задача нереальная, это Борис, как недавний дембель, имел привилегии по брони. У меня вариант оставался один – поезд.

* * *

* Не думаю, что многие в курсе посёлка Тюра‑Там. Потому отдельно поясню – это посёлок и железнодорожная станция в Кызылординской области Казахстана рядом с будущим Байконуром . В феврале 1955 года вышло секретное постановление правительства о создании там космического полигона.

Советскую космическую программу создавали именно артиллеристы . Главой ракетной программы СССР в те годы был маршал артиллерии Митрофан Неделин. Именно он настоял на том, чтобы новые ракетные части формировались на базе артиллерийских полков, а советские ракетчики носили артиллерийскую форму с пушками на петлицах.

Глава 17

Покрутив денежную тему и так и эдак, мы с Борисом решили, что все наличные привезу ему я на поезде. По другому никак не получалось. Рискованно, конечно, но я‑то не девятнадцатилетний пацан, как это выглядит со стороны.

И если с деньгами мы вопрос закрыли, то с самой подготовкой документов во ВГИК нас ждал один подводный камень, о который могла разбиться вся Борькина мечта. Анкета абитуриента. В пятьдесят пятом году советские вузы, а особенно творческие, трясли подноготную до третьего колена. А у Борьки за спиной тикала идеологическая мина – в пятьдесят первом его отца осудили по 58−10, за антисоветскую агитацию.

Спасло друга то, что покойная Борькина мама, царство ей небесное, сразу после приговора мужу оформила развод, вернула девичью фамилию Белова и выправила сыну новый паспорт. Пока Борька был в армии, его маму зарезал на улице какой‑то урка ради кошелька. Родственников у Белова не осталось, а где сейчас мотал срок его отец и жив ли он вообще – Борька понятия не имел. Мать, оберегая репутацию сына, никаких писем в лагеря не отправляла.

– Пиши в графе «отец» – сведений не имею, родители в разводе с пятидесятого года, – диктовал я Борису.

– Валёк, а если проверять станут? – переживал друг. – Вдруг выплывет прежняя фамилия? Скажут, скрыл происхождение, враг народа…

– Ничего не выплывет, – категорично заявил я, потому что действительно был в этом уверен. Совсем скоро это всё станет никому не важно. – Ты отслужил в армии? Отслужил. Характеристика из части золотая? Золотая. Паспорт у тебя чистый, на Белова. Для первого отдела ВГИКа ты – дембель и рабочий парень с автобазы, а родителей рядом вообще нет. Искать в Борьке Белове сына осуждённого они не станут, у них в Москве таких Беловых тысячи. Главное – сам не вздумай где‑нибудь сболтнуть по пьяни. Пиши: «Родители в разводе, связи с отцом не поддерживал, воспитывался матерью‑одиночкой».

Осуждённых по политическим статьям в эти годы действительно постепенно освобождали и пересматривали многие старые дела. Пока в большие города некоторым из них доступ оставался закрыт, но это уже начинало меняться. Кстати, Лёнька Радченко передал от отца деньги, которые я ему одолжил. Рассказал, что у того в станице всё хорошо: он уже не просто фельдшер, а заведующий местной участковой больницей.

Районное начальство, как только узнало, что у них в станице сидит целый профессор медицины и практикующий хирург, тут же вцепилось в него обеими руками. Назначили без лишнего шума, по линии здравотдела, закрыв глаза на прошлую судимость – лечить людей было некому. Лёнька сообщил, что к отцу теперь со всего Таманского полуострова на телегах да попутках больных везут, а председатель колхоза выделил ему под жильё крепкий дом и помогает со снабжением медикаментами. Мама туда же перебралась и работает в регистратуре.

Сам Лёнька тоже вовсю паковал чемоданы. До экзаменов оставались считанные дни, а предраспределение он уже прошёл. Моя подсказка на первом курсе насчёт синтетических моющих средств сработала идеально. Лёнька развил тему, защитил по ней курсовую, и на жировом отделении техникума его считали очень перспективным. На майской комиссии по распределению за него развернулась настоящая драка. В итоге Радченко получил направление на строящийся Шебекинский химкомбинат под Белгородом – туда как раз требовались технологи в новый цех.

– Рад за тебя, Лёнь, – искренне сказал я, когда мы вышли на крыльцо техникума. – Место перспективное, хрущёвская химизация только обороты набирает. Будешь у истоков стоять.

– Да какое там «стоять», Валёк, – вздохнул Радченко. – Отработаю от силы три‑четыре месяца. Мне ж в сентябре двадцать один стукнет. На осенний призыв заберут в армию. Отсрочка‑то всё, тю‑тю.

– Ничего, три года оттрубишь в армии и вернёшься инженером на готовое место, – успокоил я друга. – Завод от тебя никуда не денется, по закону они обязаны за тобой должность сохранить. Главное – на комсомольских собраниях в части поменьше про отца распространяйся. Служи как все.

У Лёньки всё было хорошо, у Бориса, надеюсь, тоже, зато Медведь преподнёс очередной сюрприз. Он решил подавать документы на специальность виноделие!

Я аж поперхнулся, когда услышал.

– На виноделие⁈ Вань, ты в своём уме? Мы же договаривались.

– Договаривались, да переговорились, – прогудел Медведь. – Ты сам подумай. Винодел – это же белая кость! Чистый халат, лаборатория, уважение в обществе. На Кубани вино – это жидкое золото. Закончу, распределят меня в какое‑нибудь «Абрау‑Дюрсо». Море Чёрное. Девушки на пляже гуляют… Буду главным технологом, а там и до директора рукой подать. К директору первый секретарь райкома на поклон ездит за хорошим грузинским или коллекционным шампанским к праздникам. Там и дома крепкие, и снабжение по первому разряду, и дефицит любой со склада достанут. Не, Валёк, тут выгода железная. Жизнь одна, и прожить её надо в тепле, ты же сам меня этому учил.

Спорить с практичным Медведем было бесполезно – психология вчерашнего поселкового жителя, выросшего в послевоенной бедности, требовала твёрдых гарантий сытой жизни. Чертыхнувшись про себя, я согласился. Ладно, виноделие так виноделие. Из будущего я прекрасно помнил, на чём погорит советское виноделие в хрущёвскую и брежневскую эпохи – на погоне за объёмами и копеечной «бормотухе». Но Медведя я направлю в правильном направлении. В любом случае факультет у нас будет один, часть лекций совпадёт. Скорее всего первые два года мы будем учиться на одном потоке, лишь потом нас разделят по специализации.

Спасибо, что Василий никаких сюрпризов не преподнёс. Он просто готовился к выпускным экзаменам. Его поступление на вечернее отделение будет в августе. Химию он сдаст без проблем, сочинение, думаю, тоже, но физика и две математики – устная и письменная – могли стать небольшой проблемой, и к ним придётся его натаскивать основательно.

Второго июня я посадил на самолёт Борьку. Он отправился в Москву подавать документы во ВГИК. Взял с него слово дать телеграмму о любых новостях, будь то плохие или хорошие. Ну и письмо обязательно подробное написать.

За Белова я, конечно, переживал, но его главный козырь был при нём – учётная карточка автора и официальное извещение от ВУОАП. Парень ехал покорять столицу, уже будучи официальным автором двух песен. На самих прослушиваниях он планировал брать харизмой. Весь апрель и май Борька исправно ходил заниматься танцами к Верочке – бывшей балерине.

Именно она, кстати, и просветила его насчёт московского быта. Я‑то в тонкости расселения абитуриентов не вникал, а Верочка сразу Борьку предупредила, что на общежитие ВГИКа во время экзаменов не стоит рассчитывать. Со своими площадями у института катастрофа, студентов даже по кельям старых монастырей селят.

Телеграмма о Борьке пришла краткая. Документы он отнёс, поселился в каком‑то клоповнике, но ищет нормальное жильё на время экзаменов.

Письмо с подробностями пришло через две недели после его отъезда.

'Здравствуй, Валёк!

Докладываю из столицы нашей Родины. Документы во ВГИК я сдал. Приёмная комиссия полистала мои бумаги от ВУОАП, и разговор сразу пошёл в другом тоне. Официальные прослушивания и творческие туры начнутся только с первого июля. Времени у меня вагон.

Верочка оказалась права на все сто процентов. В приёмной комиссии мне сразу заявили: «Общежитие абитуриентам не положено, устраивайтесь сами». Возле института ходили тётки, предлагали жильё. Снял у одной. Далеко, добираться неудобно, грязища. Та требовала за месяц сто пятьдесят. Сразу ей платить всё не стал, отдал половину суммы, сказав, что не рассчитывал на такие цены. Пообещал отдать, как только получу деньги от родителей по почте. Сам продолжил искать. Мне подсказали походить возле других институтов. Покрутился возле МИИТа и снял небольшую комнату в частном секторе. Хозяйка, строгая бабка, запросила двести пятьдесят рублей в месяц. Для обычного абитуриента – грабёж, но я согласился.

Валёк, ты не поверишь, какие тут цены! Москва в этом плане – сумасшедший город.

Дом ищу. У газетных киосков и на заборах всё облеплено рукописными записками об обмене и продаже жилья. Читал объявления в «Вечерней Москве», сходил по нескольким адресам. Дома в частном секторе почти сплошь деревянные, а стоят в два раза дороже, чем у нас в Краснодаре, кирпичные, с садом. На первом же адресе узнал, что оформить покупку дома жителю Краснодара в черте Москвы не получится. Нужна постоянная прописка.

Потому я отправился в ближайшие рабочие посёлки. Съездил в Мытищи и Одинцово. Не понравились дома и дороги. Оттуда до института буду по два часа добираться, намучаюсь с пригородными поездами. И тут подвернулся вариант в городе Бабушкин. От трамвайного кольца у Выставки всего одна остановка на электричке до платформы Лосиноостровская.

Дом двухэтажный, крепкий. Низ – основательный кирпич, а второй этаж – бревенчатый сруб. Выглядит отлично. Хозяин – пожилой старик, бывший архитектор, хочет за весь дом семьдесят пять тысяч рублей.

Двадцать три тысячи моих авторских отчислений за песни я перевёл из Краснодара почтовым переводом, уже получил их здесь через сберкассу, так что деньги под рукой. Но остальные шестьдесят тысяч, сам знаешь где.

Меня смущает другое. В этом доме целых пять комнат. Зачем мне одному такая прорва площади? Боюсь, как бы меня с такими хоромами не посчитали кулаком или буржуем и попаду на подселение. Жду твоего ответа. Ваське привет.

Твой друг, Борис. 10 июня 1955 г.'

Прочитав письмо, я лишь усмехнулся борискиной непрактичности. Дом замечательный. С транспортом лучше некуда. Я сразу же оделся и поспешил на центральный телеграф, чтобы отправить Борьке срочную ответную телеграмму. Текст пришлось сокращать, но суть я донёс чётко.

На бланке я написал:

«МОСКВА ЯРОСЛАВСКОЕ ШОССЕ 3 ВГИК ПРИЕМНАЯ КОМИССИЯ БЕЛОВУ БОРИСУ ЗПТ ДОМ БЕРИ НЕМЕДЛЕННО ТОЧКА ДАЙ ХОЗЯИНУ ПРЕДОПЛАТУ ИЗ СБЕРКАССЫ ЗПТ ОСТАЛЬНЫЕ ПРИВЕЗУ САМ ТОЧКА ТЫ ОФИЦИАЛЬНЫЙ АВТОР ПЕСЕН ВУОАП ЗПТ ПО ЗАКОНУ ИМЕЕШЬ ПРАВО НА ТВОРЧЕСКУЮ МАСТЕРСКУЮ ТОЧКА ВЫЕЗЖАЮ ТРИДЦАТОГО ТОЧКА ВАЛЕНТИН»

Мои все были в курсе, что я собирался отправиться в Москву к Борису. Официально – чтобы его поддержать, но мама надеялась, что у меня будет время посетить тут же Третьяковку и прочие музеи для, так сказать, культурного просвещения.

Вопрос стоял лишь в том, чтобы приобрести билет на поезд. Нужных знакомств у меня не имелось, давать взятки я не умел, да и не знал, кому их положено давать. Деньги позволяли купить с переплатой и мягкий вагон. Так что пошёл я к Максиму Сергеевичу с просьбой, будучи уверенным, что у него имеются связи в управлении дороги. Директор не подвёл и достал мне билет.

Он вообще пребывал в благодушном настроении. Так‑то он знал, что я иду на красный диплом, но мало ли какие могли случиться непредвиденные обстоятельства. Оставался последний экзамен по истории СССР – и на этом всё. Мои знания были при мне, экзаменаторы все были «свои», палок в колёса никто не вставлял. Максим Сергеевич был доволен ещё и тем, что вся моя группа шла ровно: все сдавали не ниже четвёрок. Васька же по двум экзаменам по химии получил отличные оценки. Что радовало не только директора, но и меня.