Текст книги "Капитан вольной ватаги (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Шатров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

С этой мыслью, я подозвал Димыча.

А пока тот шёл, размышляя, для чего он понадобился, применил к лежащим страдальцам Дар «Псионика». Приказал им забыть всё, кроме имени, и вложил в голову псевдоисторию о неаккуратном обращении с оружием, взрыв артефактов и амнезию, как следствие. А Менделеева представил, как доброго самаритянина из «Общества призрения за больными, потерявшими память». Хрен знает, существует ли такое вообще, придумалось в последний момент. По наитию.

Тут как раз добрый самаритянин меня и окликнул с робкой неуверенностью в интонациях:

– Мишель… Что ты хотел?

– Хотел поручить твоим заботам этих троих, – кивнул я на бедолаг и невербально тех разморозил, предварительно заглянув в глаза каждому.

В уши тут же ворвались стоны и жалобные мольбы о помощи. Димыч опять побледнел, отшатнулся и ошарашенно пролепетал:

– Моим⁈ Но как… я же не медик… У нас даже аптечки нет…

Ёкарный бабай, вот я дебил… Пыжу тут из себя могучего босса, а сам даже не подумал о медицине. А должен был… Ещё ладно, что рядом с базой и чужим прилетело, а если бы в полях и моим? Вот тогда бы напрыгался… Но лучше поздно, чем никогда.

– Димыч, задача усложняется, – проговорил я, уже без командирского металла в голосе, но приятеля, похоже, это успокоило мало. – Как с ними закончишь, надо аптечку собрать. Бинтов всяких, микстур, йод с зелёнкой, короче сам разберёшься. Да и поговори с Фитцем, пусть комнату выделит под мед кабинет…

– С Фитцджеральдом? – совсем поник Димыч.

– Не переживай, Дмитрий Иваныч, я помогу, – включился в беседу Платон, до этого исподволь наблюдавший за нашим общением. – И калечных подлечим, и аптечку с микстурами соберём, и с Мишелевским цербером договоримся… Мы как здесь управимся, в город съездим? К аптекарю?

Последнюю фразу он адресовал мне и, дождавшись согласия, увёл потерянного Димыча на территорию базы. Через минуту там раздался его пронзительный свист и сразу же следом окрик:

– Василь! Аптечку тащи, мухой! Она там… в рубке должна лежать!

– Знаю, Платон Андреич. Бегу, – прилетело в ответ с палубы «Демонодава».

«Василь? Ах да, денщик Голохвастова. Екарный бабай, надо как-то хоть на него посмотреть», – подумал я и успокоившись насчёт раненых, переключился на третий этап.

* * *

Живые, но снулые от воздействия «Убеждения», стояли ровнёхонько вдоль забора. За ними присматривал Митрич и парочка егерей. Да, собственно, больше никого у ворот не осталось.

Вот и ладно, займёмся.

Для начала я пересчитал лбов по головам, вышло тридцать семь человек. Это с учётом гамадрилов, что прикрывали Раскольникова. Их тоже сюда перетащили, пока я Димыча тренировал.

Процедура предстояла та же что и с подранками.

Сперва приказ всё забыть, потом вставить в девственный мозг легенду собственного сочинения, потом разморозить и отправить с весёлой улыбкой в новую жизнь… И вот здесь то и крылся тонкий момент. Раскрывать свои возможностью полностью я не хотел, и так уже слишком многое показал. Поэтому обработать всех скопом не мог, а для невербального воздействия был нужен визуальный контакт…

В общем повозиться пришлось, но оно того стоило.

Когда я закончил, орда тупых пленных превратилась в бригаду разнорабочих. Тоже тупых и, вряд ли много, умеющих, зато крепких, и с неукротимым желанием созидать. Причём, за еду. Внушил им, что долг отрабатывают. А брать больше и таскать дальше, много ума не потребуется – на это здоровья им хватит.

– Митрич, принимай рабочую силу, – устало выдохнул я. – Поставь на довольствие, определись с ночевьём, и можешь использовать по назначению. Только за ними пригляд нужен, от греха.

– Эт, мы мигом, эт, мы шас. И расселим, и пригляд организуем, за то не волнуйся, старшой, – обрадованно засуетился он и призывно махнул амбалам рукой. – Пойдём сынки, покажу, где жить будете. Да и покормить вас надоть, голодные, поди…

Упоминание о еде, действительно вызвало улыбки на лицах сынков. И они, как утята за уточкой, послушно потянулись за Митричем.

Я проводил процессию взглядом… скривился, словно нашатыря под нос сунули, и матерно выругался.

Это не они, это я тупой. Пока был на нервах, сильно не думалось – решал экстренные задачи и двигался на рефлексах – а сейчас пришло понимание перспектив. Отдалённых и откровенно не радужных.

Это к тому, что с Раскольников мне придётся расходиться краями. Причём, по обоюдному удовлетворению сторон. И пока не придём к соглашению, отпускать его ни в коем разе нельзя. Он фигура имперского масштаба, и если затаит злобу – а он затаит – сожрёт меня и не подавится… Даже не сожрёт, тупо раздавит.

Меня даже Дары не спасут. На том уровне развития что сейчас, я уверенно могу заставить забыть на полгода, максимум год. Соответственно, легенда продержится тот же срок. Потом слетит и память вернётся. Так что приходить к соглашению – единственный вариант. Ну или держать его под рукой, постоянно возобновляя блокировку… Даже звучит абсурдно…

Приходить к соглашению… Ага… А если не придём? Тогда придётся его того…

Я бросил задумчивый взгляд на лесочек, куда уехал фельдфебель Никонов с грузом… Почесал подбородок.

Ёкарный бабай, даже думать об этом не хочется. Если он вот так, внезапненько, пропадёт… заёмщики, конечно, обрадуются… Но его по любому станут искать. И найдут. Выяснить, куда он поехал, наверняка будет не сложно…

И ещё один момент тормозил. Вслед за Раскольниковым, в лесок придётся отправить его подручных. Всех. Без малого, сорок душ. И вот так, запросто, их списать, я был не готов. Если бы их у ворот покрошили, тогда да, тогда бы ни единая струна внутри не сыграла, но, чтобы мирняк под расстрел… Сука, я ж не животное.

Мда, заварил кашу… не расхлебать.

«И что теперь делать?» – спросил Мишенька, что странно, без особого волнения в голосе.

– Да хрен его знает. Сначала поговорим…

Глава 22

Трифон проявил инициативу и заранее приготовился к предстоящей беседе.

Добыл две табуретки, расставил их друг против друга. Притащил ведро с холодной водой. И даже закатал рукава. А теперь дожидался меня, привалившись к стене склада снаружи, и поигрывал трофейным топориком, выглядевшим в его лапищах детской игрушкой.

Я, походя, забрал инструмент и, толкнув дверь, зашёл в импровизированную КПЗ. Прямо с порога вербально разморозил Раскольникова. Запустил «Эмоциональный окрас» и, усевшись на табуретку – ту, что стояла в центре комнаты – пристроил топор у себя на коленях.

Подоспевший Трифон, сгрёб, не очухавшегося ещё, пленника в охапку и без церемоний усадил его на вторую. Сам встал у него за плечом и словно выпал из окружения.

– Не далеко забрались, а, Родион Романович? – спросил я, когда его взгляд стал осмысленным.

Спросил со всем возможным дружелюбием, чтобы расположить к себе собеседника. Я же пришёл договариваться… Сука, главное не забыть…

– За своим в чертоги ада спущусь, – болотной гадюкой прошипел он в ответ и, оглянувшись по сторонам, вдруг взволновался: – Олежек, Васятка… что с ними?

«Эмоциональный окрас» показал непритворное беспокойство. Сильное. Неожиданное проявление человечности…

– Олежек… Васятка… – повторил я, смакуя уменьшительные имена в применении к гориллоподобным громилам: – Это те два гоблина со щитами?

– Если что с ними… лично тебе кишки выпущу…

Он вскинулся, соскочил с табурета и выпростал руку в попытке вцепиться мне в горло. Тяжёлая ладонь Трифона легла ему на плечо и жёстко впечатала костлявой жопой в табурет.

– Ещё раз такое выкинешь, свяжу, – прогудел мой телохранитель церковным колоколом.

– Да живые, живые они, успокойтесь уже, – заверил я с лёгкой усмешкой, не дёрнувшись с места. – И обороты сбавьте, Родион Романыч. Не в том вы положении, чтобы мне угрожать.

– Это не угроза. Обещание, – процедил Раскольников с помрачневшим лицом, злобно покосившись на Трифона.

– И всё-таки, давайте поговорим, как цивилизованные люди, – предложил я, сдерживая себя, но добавив в улыбку презрения. – Для начала хотел бы выяснить два вопроса. Что вас сюда привело и…

Хотел ещё узнать, на что он вообще рассчитывал, когда вот так по тупому кинулся на меня с топором. В том смысле, как собирался выжить после такого… Но Раскольников меня не дослушал.

– Ты должен мне, сучий сын! Должен, ублюдок! – зашёлся в крике он и, захлёбываясь слюной, вперился в меня ненавидящим взглядом. – Контору мою обокрал, людей моих покалечил… На деньги! Мои! Посягнул! Думаешь, я так тебе это оставлю⁈ Сгною, гниду в подвале. Кровью у меня будешь харкать!

Вот же урод. Не, ну шиздец, я с ним по-человечески, а он гнидой обзывается…. Я начал терять, вежливость, терпение и надежду договориться по-хорошему. К слову, и лесок уже не казался мне таким уж плохим вариантом.

«Какой богомерзкий старик. Скажите Трифону, чтобы удавил сквернослова», – с отвращением в голосе произнёс Мишенька.

«Погоди, рано пока. Придушить всегда успеем», – ответил я мысленно и вернулся к беседе, переходя на совсем неофициальный тон: – Эу, притормози, старичело. Не то инфаркт выхватишь, а докторов у нас нет. Ты сперва разберись, как дело было, а потом ядом плюйся.

– Десять тыщ взял? Взял! – продолжал бесноваться Раскольников, проигнорировав мой добрый совет. – Это и Таран с Сохатым подтвердят. Чего ещё надо⁈

Таран с Сохатым? А, наверное, это он так Лысого с Модником поименовал. Ну да, они же тогда не представились… Но хрен на них, продолжаем мило беседовать.

– Слышь, хрен ты моржовый, а тебе твои лоси не рассказали, что они меня перед этим чуть на нож не поставили? Нет? А ты поспрашивай, поспрашивай… Кстати где они? Чего-то я в твоей сегодняшней кодле их не видал.

– На нож поставили? – на секунду опешил Раскольников, пропустив остальное мимо ушей.

– Ну да. Я-то сначала только тыщу и взял, оформив всё как положено. А они решили меня прижмурить по-тихому, а деньги забрать себе, – поделился я подробностями своего визита в контору. – Бизнес у них такой. Или ты не в курсах?

– Мои деньги? Себе? – продолжал тупить Родион Романыч.

– Ващет, мои. Но к тебе бы они точно не вернулись.

Рассказывать, что я изначально не планировал возвращать первоначальную тыщу, не стал. Побеспокоился о здоровье пленника. Старый человек, всё-таки, сердце слабое. Вдруг дуба даст, оно мне надо?

– За то они отдельно ответят. Но моё ты вернёшь, – заявил Раскольников после минутных раздумий.

– А ты не оху… В смысле ничего не попутал, старый? – не сдержал я матерного восклицания. – По моим меркам не я тебе, ты мне должен! Обсудим размер компенсаций?

– Вернёшь, – упрямо скрежетнул он зубами.

Я промолчал.

Потому что, по большому счёту, разговор можно финалить. Ясно же, что консенсуса мы не достигнем… Ёкарный бабай, только задницу зря отсидел…

С этой мыслью я неловко пошевелился на жёстком сиделище. Топор соскользнул с колен и бухнулся обухом об пол.

Взгляд Раскольникова мгновенно прикипел к нему.

А «Эмоциональный окрас» выдал новое чувство… Даже смесь новых чувств. Сходу даже не смогу описать… Нечто глубинное, тёмное… и в то же время нежное, розовое… трепетно хранимое и скрываемое ото всех.

– Осссторожжжнеее с моими вещщщами, – прошипел пленник встревоженной коброй, не сводя глаз с топора.

Естественно, я не мог не заинтересоваться.

Поднял. Покрутил в руке. Хм… Топор как топор. Только старый, как и его худощавый владелец. Разве что… Я ощутил под пальцами щербины на топорище, провёл по зарубкам ногтем… И хмыкнул, с ехидным прищуром посмотрев на Раскольникова:

– Старушки?

Спросил шутки ради, чтобы заполнить паузу в разговоре. И совсем уж не ожидал подобной реакции. Старик дёрнулся, словно его током ударили, отшатнулся с затравленным взглядом, и просвистел в одно слово:

– Недокажешшшь…

Данунах? Серьёзно?

«Эмоциональный окрас» показал, что Раскольников не шутил. Да старушки. На сегодняшний день – тридцать штук.

* * *

Признаться, до последнего думал, что этот тому – который у нашего Фёдор Михалыча – всего лишь полный тёзка. Рандомное совпадение. А оно вон как вышло. Реальный Раскольников. Убивца старушек процентщиц. Теперь понятно, откуда у него состояние…

И ещё понятно, что мне с ним точно не договориться.

Потому что маньяк. У них своя логика и свои правила. Вдобавок я выведал его сокровенный секрет. Он мне сейчас с три короба наплетёт, лишь бы я промолчал. А потом зажмурит по-тихому. Сам, или кого из своих громил подошлёт – очередного Васятку или Олежека. Да и потом, выпускать серийного убийцу в мир… Чтобы он ещё тридцать старушек убил? Я, конечно, сам не икона, но такое даже для меня слишком…

А теперь вопрос дня. Как быть?

Единственно верное решение – угандошить ублюдка. В конце концов, я Альт и моя прямая задача – избавлять мир от подобного мусора.

Вот на этом и остановимся. Осталось придумать, как избежать проблем, которые обязательно за этим последуют…

Вероятно, Раскольников что-то прочитал у меня на лице. Или почувствовал – маньяк же, у них нюх на такое. По крайней мере, его мысль работала в правильном направлении, и он решил меня подкупить.

– Сколько ты хочешшшшь… за мою свободу и твоё молчание…

Даже так? О деньгах я не думал, но раз сами в руки идут… Грех отказываться. Плюсом, одна идейка пришла. Как раз по части «избежать проблем». В результате не уверен, но попробовать стоило…

И я, нацепив личину радостного дурачка, которому нежданно привалило богатство, озвучил сумму с придыханием и дрожанием голоса:

– Тридцать мильёнов хочу!

– Сколько!!!

Это прозвучало в два голоса. Один реальный – Раскольникова. Второй мысленный – Мишеньки.

– А что? По мильёну за старушку, по-моему, в самый раз, – добавил я во взгляд алчного блеска и даже упустил из угла рта слюну, после чего шумно ту подобрал и добавил: – Половину золотом, половину банковскими ассигнациями. Хочу.

«Эмоциональный окрас» полыхнул гневом с солидной примесью жадности.

Раскольников же скрипнул зубами и прошипел:

– Не подавишшшься?

Я сделал вид, что задумался, и через минуту на серьёзных щах сообщил:

– Да не, вроде, не должен. Впрочем, не настаиваю, решать тебе. Если твоя жизнь столько не стоит…

Не договорил, поднялся и показательно сделал два шага к двери и вновь ощутил вспышку страха. На этот раз с изрядной долей испуга. Потом страх притупился. Проявился холодный расчёт и скрытые замыслы.

Ну с его скрытыми замыслами я ещё загодя определился. Наобещать с три короба и даже отдать, в обмен на свободу, а потом снять всё, что отдано, с моего хладного трупа. С процентами. Но он-то об этом не знал и видел перед собой не самого умного шантажиста. Что и подтвердилось через мгновение.

– Я заплачу. Только не золотом – чеком, – процедил он через силу.

– Чеком тоже пойдёт, – не стал спорить я. – Только на предъявителя.

– Хорошшшо…

«А вот сейчас тебя удивлю», – подумал я и на одном дыхании выдал: – И ещё мне нужны гарантии, чтобы у тебя мыслей дурных не возникло. Чек обнулить, подослать там кого или иную пакость устроить.

– Какие ещщщё гарантии? – вскинулся он, заиграв желваками.

– Напиши: кого, как и когда. Это будет моей страховкой.

– Что, «кого, как и когда»? – нахмурился он.

– Ты дурака не включай, старичело. Всё ты понял.

– Не стану на себя наговаривать, – пошёл в отказ он, покачав головой.

Не получилось, ёкарный ты бабай. Ну и хрен с ним. Задолбало меня тут спектакль разыгрывать. Ещё было бы перед кем.

– Значит не договорились. Завтра грохну тебя поутру и прикопаю в лесочке. Гарантии стопроцентные, – пожал я плечами и, сделав знак Трифону, направился к выходу. Уже на полном серьёзе.

И насчёт лесочка – не шутка. Избавлю слуг Фемиды от лишней работы. Сам вынесу приговор, сам приведу в исполнение, сам… Нет, копать сам не буду, заставлю Трифона. А с последствиями разберусь по мере возникновения. Придумаю что-нибудь

– Постой! Так же не по закону! Ты не можешь… – кинулся Раскольников вслед за мной и снова бухнулся на табурет, придавленный лапой Трифона.

– А вот тут ты, старый, пальцем в небо попал, – злобно осклабился я, оборачиваясь. – Очень даже могу. Сам завтра увидишь.

Не знаю, что его проняло. Моя ослепительная улыбка подействовала, или пришло осознание неизбежного… Но результат был получен, а на причины начхать.

– Хорошшшо, напишшшу…

– Правильное решение. Трифон тебя всем обеспечит.

«Эмоциональный окрас» выдал новую гамму эмоций. Сам Раскольников хотел ещё что-то добавить. Я не стал ни смотреть, ни дослушивать и молча выскочил вон – общение с маньячилой утомило до крайности.

Вдохнул свежего воздуха полной грудью и только сейчас понял, как протупил. Всё могло пройти проще и легче. Заставить забыть я не мог, но УБЕДИТЬ написать чистосердечное – вполне в моих силах. Извиняет лишь, то, что не часто, вот так накоротко, общался с маньяками… Да чего уж теперь, и так хорошо получилось.

Следом хлопнула дверь, через секунду в ухо ворвался свистящий шёпот моего бодигарда:

– Барин, ты впрямь надумал упыря отпустить?

– Ты дурак? Или меня за дурака держишь? – отстранился я, выразительно на него посмотрев.

– Ф-фу-ух, прямо камень с души, – с облегчением выдохнул Трифон и тут же предложил: – Мож, я тогда его того? Чего с ним валандаться?

Жест, который показывал, как сворачивают шею курёнку, не оставлял двоечтений.

– Даже не вздумай. Рано пока, – запретил я, покачав головой. – Лучше сделай вот что. Притащи ему бумагу и ручку, да не отходи ни на шаг, пока всё не напишет. Сразу забери, чтобы не порвал, там, или не передумал. Потом организуй ему матрас какой или спальник. И ведро под парашу. Сам охраняй. И смотри, если он утечёт, нам всем здесь небо с овчинку покажется.

– У меня не утечёт, – грозно нахмурился Трифон и, спохватившись, спросил: – А бумаги куда?

– Позже заберу, только не потеряй.

– Не потеряю, барин, – заверил меня он и, воодушевлённый, ускакал выполнять.

А я побрёл на чердак. Думать и успокаивать нервы.

* * *

Тот же день, первая половина. Санкт-Петербург, Выборгская сторона, Арсенальная набережная, дом 7, литера О. Тюремный комплекс «Кресты», секция для особо опасных преступников, одиночная камера строгого содержания.

Тесное помещение, давящие потолки, крохотное окно с толстой решёткой едва пропускает солнечный свет. Стены добавляют серости настроения, любого, кому не повезло здесь очутиться. Особенно, если этот любой привык к размахам и роскоши.

Несвицкий был как раз из таких.

И сейчас он сидел на жёстких нарах, запустив пальцы в шевелюру и невидяще смотрел в одну точку. Всё пытался понять, как… как щенок-Смолокуров смог его обыграть?

Ведь всё шло по плану.

Местоположение беглеца выяснили, запретный артефакт доставили, удалось даже переговорить… безуспешно правда, но это существенной роли не играло. Учтённая попытка ускорить процесс. Осталось лишь инициировать его задержание и доставить в Санкт-Петербург…

И такое фиаско. Вместо Смолокурова задержали его.

Его! Князя! Не последнего сановника Совета Великих Родов заломали, как мелкую сошку. Жёстко, без объяснения причин, не позволив ни позвонить, ни послать весточку… Так ещё и ославили на весь белый свет, приписав ему немыслимые по своей мерзости преступления.

Уже пятый день пошёл, как он в застенках.

И каждый день приходил безликий следователь. Вопросов не задавал. Выкладывал перед ним перо, стопку бумаги и говорил три слова: «Пишите явку с повинной». Стоял рядом час или около, после чего уходил.

Измором брал, сволочь.

Князю было в чём признаваться, но на бумагу не легло ни единого слова. Всё питал надежду, что его вытащат единомышленники и высокопоставленные покровители. Но от тех до сих пор ни слуха, ни духа. Князь крепился пока, но уже был на грани отчаянья…

Лязгнули запоры на тюремной двери, заставив Несвицкого вздрогнуть и обернуться. А когда увидел, кто его посетил, он вскочил и бросился навстречу, протягивая для приветствия руку.

– Ну слава богу, Даниил Константинович. Вы хоть мне объясните, что происходит… Произошло какое-то недоразумение…

Меньшиков демонстративно сцепил пальцы в замок за спиной.

– Сядьте, князь. И впредь обращайтесь ко мне полным титулом, – бросил он ледяным тоном.

– Значит вы… знали? – обмяк тот и, попятившись, рухнул обратно на нары.

– Вы действительно думали, что я могу чего-то НЕ знать? – изогнул бровь Даниил Константинович, придавая лицу высокомерное выражение.

– И в чём же меня обвиняют? – спросил Несвицкий, с трудом поборов приступ хандры, и даже попытался передать голосом вызов.

– О, милейший, перечень длинный, – недобро усмехнулся Светлейший. – И самое малое тянет на эшафот.

– Огульные обвинения, – выдавил Несвицкий, бледнея при упоминании смертной казни. – Доказательств нет и быть не может.

– Здесь поспорю, – не согласился с ним Меньшиков. – Очень рекомендую всё изложить самому, письменно и в мельчайших подробностях. Начните с организации убийства семьи Смолокуровых. Интересно будет узнать вашу версию.

– А если не изложу?

– Ситуацию никак не изменит, – пожал плечами Светлейший. – Доказательств достаточно и дело в стадии оформления. А ваше признание мы так или иначе получим. Просто не хочется переходить к крайним мерам, мы же цивилизованные люди.

По поводу «цивилизованных людей» в его голосе ясно прозвучало сомнение.

– Суд Великих Родов не примет признаний под пытками…

– Не в вашем случае, любезный. Не в вашем случае…

Повисла тягучая пауза. Несвицкий раздумывал, мрачнея с каждой секундой. Светлейший терпеливо ждал и сверлил его гипнотическим взглядом.

– Хорошо. Допустим, – нехотя проговорил узник, очевидно придя к какому-то решению. – Я дам показания, но только на определённых условиях. И хотелось бы их сперва обсудить…

Замки снова лязгнули, прервав разговор, в камеру ворвался адъютант Меньшикова, (тот, что отвечал за дела деликатного свойства). Подскочил, прильнул к уху Светлейшего и что-то в него прошептал.

– Что? Кого он пленил⁈ – прогремел тот в состоянии крайнего изумления.

Адъютант снова сунулся к уху, но Светлейший его оттолкнул.

– Да уйди ты, обслюнявил всего… Услышал я. Вопрос риторический, – проворчал Даниил Константинович и, как молодой, подорвался к двери, продолжая ругаться вполголоса: – Вот же засранец мелкий! Да что он о себе возомнил⁈

– Что по моему вопросу? Вы не ответили, князь! – крикнул ему в спину Несвицкий.

– Не до тебя!