Текст книги "Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

Запись обрывается.

Главы родов замирают, кто‑то переглядывается, кто‑то отводит взгляд. Император смотрит на экран, потом переводит взгляд на меня.

– Фальшивки, – говорит он спокойно. – Всё это – фальшивки, сфабрикованные врагами империи. Господин Серпов, вы разочаровываете меня. Я ожидал от главы «Кодекса» большего ума.

– Это не фальшивки, – возражает Воронцов. – Камеры на беспилотниках проходят калибровку регулярно. Запись подлинна.

– А, так мы говорим о камерах с беспилотников? То есть, о камерах Стрижей, – император усмехается, – которые находятся под контролем Дома, чей представитель сидит в этом зале и, как я слышал, имеет личные основания быть недовольным моим решением о национализации воздушной службы? – Он поворачивается к Ветрову. – Господин Ветров, вы подтверждаете подлинность этой записи?

Майор молчит. Секунда. Другая. В зале такая тишина, что слышно, как потрескивает лепнина на потолке. Стиснутыми зубами он наверное сейчас разгрызет сам свою же челюсть.

– Подтверждаю, – говорит он наконец. – Запись подлинна.

– Подлинна, – император кивает. – Но не интерпретирована. Тепловизор мог дать сбой. Атмосферные явления. Тысяча причин.

– Ваше величество, – Белов снова вступает, и я замечаю, как он почти незаметно кивает кому‑то из сидящих за столом. – Позвольте напомнить, что Статья 12 была создана для случаев очевидного недееспособности императора – болезни, безумия, комы. Не для того, чтобы каждый недовольный аристократ мог требовать экспертизу на основании сомнительных видеозаписей.

– Я не недовольный аристократ, – Воронцов повышает голос. – Я глава Дома, который имеет право голоса в Совете. И я требую экспертизу.

– А я поддерживаю, – Новиков поднимается. – Как глава Дома Новиковых.

– И я, – Лебедев‑младший встаёт. – От имени Дома Лебедевых.

– И я, – Ветров добавляет свой голос.

Четыре голоса. Я слышу, как в зале начинается гул. Кто‑то возмущённо вскрикивает, кто‑то, наоборот, смотрит с надеждой. Белов бледнеет – впервые я вижу его… почти растерянным?

Император поднимает руку. Гул стихает.

– Хорошо, – говорит он. – Экспертиза. Сегодня. Прямо сейчас. – Он поворачивается к Белову. – Пригласите врача. А вы, господин Серпов, пройдёте со мной. Вы главный свидетель, вы принесли эти… материалы. Хочу, чтобы вы лично убедились. Да‑да, извольте присутствует лично. Я хочу, чтобы вы своими глазами увидели, как будут брать у меня кровь.

Ишь ты. Хочет, чтобы я видел, как у него берут кровь, а потом так удобно будет в случае чего объявить лично меня лжецом. Да и хрен с тобой. И вообще, если откажусь – подтвержу, что блефую.

Белов кивает и выходит из зала.

– А вы, господа, – император обводит взглядом глав родов, – подождёте здесь. Экспертиза займёт не больше часа.

Он встаёт, жестом приглашает меня следовать за ним. Я иду.

Выходим из Зала в небольшую комнату, похожую на медицинский кабинет – белые стены, кушетка, столик с инструментами. У окна стоит врач – пожилой мужчина в белом халате, с усталыми глазами. Он кланяется императору, потом смотрит на меня.

– Это свидетель, – поясняет император, садясь на кушетку и закатывая рукав. – Он будет присутствовать.

Врач кивает, достаёт шприц, спирт, жгут. Император протягивает руку. Врач перетягивает предплечье, обрабатывает кожу, вводит иглу. Кровь течёт в пробирку – обычная, красная, человеческая.

Я молча наблюдаю. Император смотрит на меня. Совершенно спокойно и даже как будто с каким‑то любопытством.

– Ну что, господин Серпов, – говорит он негромко, но врач, занятый своим делом, кажется, не обращает внимания. – Убедились? Кровь как кровь. Красная. Тёплая. – Он усмехается. – А через три дня артефакт подтвердит, что она моя. И что тогда вы будете делать?

В этот момент его зрачки меняются.

Это длится долю секунды – если бы я моргнул, то пропустил бы. Круглые, человеческие, они вдруг становятся вертикальными, чёрными, как у змеи или у тех тварей, что лезут из чёрных разломов. А потом снова становятся обычными.

Глава 26

– Вы ничего не докажете, – шепчет император, и в его голосе проскальзывает что‑то звериное. – А после этой экспертизы вы станете лжецом. Я позабочусь об этом.

Врач заканчивает, накладывает повязку, подписывает пробирку. Император встаёт, одёргивает рукав.

– Благодарю вас, доктор, – говорит он, и голос снова мягкий, бархатный. – Вы свободны.

Врач кланяется и уходит. Мы остаёмся вдвоём.

– Вы знаете, господин Серпов, – император подходит ближе, и я физически чувствую от него холод, хотя он стоит в метре. – Я мог бы приказать арестовать вас прямо сейчас. За ложное обвинение. За попытку дискредитации императорской власти.

– Может, и могли бы, – соглашаюсь я. – Но не сделаете.

– Почему?

– Потому что это будет выглядеть как признание вины. А вы не хотите выглядеть виноватым. Вы хотите, чтобы я выглядел лжецом.

Император усмехается.

– Умный ход, – говорит он. – Но недостаточно умный. Результаты экспертизы покажут, что кровь моя. А вы станете тем, кто пытался обмануть Совет. И тогда я вас арестую. И всех, кто за вами стоит.

– Посмотрим, – отвечаю я.

Мы возвращаемся в зал. Главы родов поднимаются, встречая императора, и усаживаются, когда тот садится на своё место.

– Результаты будут готовы через три дня, – объявляет он. – А пока – все члены Совета остаются в столице. Никаких выездов, никаких контактов с иностранными государствами. Это мой приказ. Заседание закрыто. Все свободны.

Главы родов переглядываются, возразить никто не смеет.

Император Алексей поднимается и уходит, даже не взглянув в мою сторону. Белов не двигается с места, стоит, сложив руки на груди.

Я перевожу взгляд на своих. Воронцов сидит, не шевелясь, только пальцы едва заметно постукивают по подлокотнику. Новиков медленно выдыхает, будто только что отпустил задержанное дыхание. Лебедев‑младший поправляет воротник. Ветров смотрит в пустоту, лицо расслабленное, словно он просто ждёт окончания скучного мероприятия.

Они держались. Все.

Остальные, кого я не знаю, поднимаются, перешёптываясь. Кто‑то бросает короткий взгляд в нашу сторону, кто‑то демонстративно смотрит в другую.

Я жду, пока зал опустеет наполовину, и направляюсь к выходу.

– Господин Серпов, – раздаётся голос Белова. Он всё там же, смотрит на меня, но лицо не выражает ровно ничего. – Вы совершили ошибку. Ждите последствий.

– Всегда жду, – отвечаю я и выхожу.

В холле меня встречают Гром, Леонид и Ирина. Гром молча кивает в сторону выхода.

Выходим на улицу. Свежий воздух ударяет в лицо, но чувствую, что всё равно прилично напряжён, даже не похоже на меня. Я всё ещё вижу перед собой эти чёрные вертикальные зрачки. Опять Артёмовские штучки, оставшиеся в этом теле, с его трусливыми реакциями. Спокойно. Ты не Артём. Ты Аратель. Хранитель. Ты видел и не такое. Это просто очередная тварь, прикидывающаяся человеком. Ничего нового.

Делаю глубокий вдох. Медленный выдох.

Напряжение не уходит, но становится управляемым. Как будто я беру его за шкирку и укладываю в дальний угол сознания.

Мы идём пешком. Гром и Леонид держатся чуть позади, Ирина рядом со мной.

– Артём, – она касается моего локтя. – Что случилось? Ты сам на себя не похож.

– Театр одного актёра, – усмехаюсь я. – Главный герой – существо не нашего происхождения. Но аплодисментов не будет.

Ирина бледнеет.

– Ты уверен?

– Абсолютно, и тепловизор не врал.

Оборачиваюсь на здание Совета – у выхода стоит узнаваемая фигура. Белов. Смотрит куда‑то в небо и как будто улыбается, этак торжествующе.

Потом он поворачивается и уходит внутрь.

– Что‑то здесь не так, – дёргает меня за рукав Ирина. – Мне он не нравится.

– Я тоже не стал его фанатом, – отвечаю я и заставляю себя отвернуться.

* * *

В поместье мы возвращаемся уже затемно. Краги встречают нас настороженным урчанием. Кракш, младший, сидит у крыльца и смотрит в небо, не мигая.

– Что с ним? – спрашиваю Ирину.

Она прислушивается, закрыв глаза.

– Говорит, земля беспокойная. Что‑то надвигается. Не знает, что.

Ужинать не хочется. Я поднимаюсь к себе, скидываю пиджак, развязываю галстук. Сажусь за стол, уставившись на документы. Экспертиза через три дня. Только почему‑то кажется, что эти трое суток мы будем не ждать, а отбиваться. Слишком ощутимо мы их куснули. Ну а как – публично обвинили императора в самозванстве. Не прямым текстом, конечно, но достаточно прозрачно. Эта парочка не будет откладывать месть на потом. Уже сейчас наверняка Белов отдаёт приказы. Вопрос не в том, будут ли они действовать – действовать будут сто процентов, а в том, куда ударят первыми. По нашим союзникам? По нам напрямую? Или попытаются перехватить инициативу через Совет?

Я не замечаю, как засыпаю прямо за столом, положив голову на папку с бумагами.

Будит меня крик.

– Разломы! – орёт Лена. – Артём! Разломы на территории! Три, нет, четыре!

Я вскакиваю, не понимая спросонья, где нахожусь. Потом до меня доходит, и я вылетаю в коридор, на ходу застёгивая рубашку.

На улице уже всё в движении. Гром выгоняет охрану на позиции, Лена с анализатором бежит по двору, Петров с планшетом в одной руке и пистолетом в другой мечется между домом и воротами.

Что ж, не соврала, действительно разломы. Один – прямо перед воротами, второй простой посреди территории, третий – у конюшни, четвёртый – за углом дома, со стороны сгоревшего сарая, но его видно как минимум по свечению из‑за угла.

Над поместьем, прямо над нами, в чёрном ночном небе горят четыре фиолетовых разрыва. Они пульсируют, расширяются, и из них уже лезут твари.

Лена бегом возвращается ко мне. Щурится, поправляет ремешок прибора на плече.

– Четыре, – говорит она уже спокойно, будто докладывает обстановку на утреннем совещании. – Все – гамма.

– Вижу, – отвечаю. – И без анализатора.

Дыры пульсируют, расширяются, края подрагивают, будто кто‑то с той стороны пытается продавить стену между мирами. Воздух тяжелеет, это становится заметно по собственному дыханию.

Первая тварь вываливается из ближайшего разрыва не спеша, будто нехотя. Огромная сороконожка, только каждый сегмент её тела увенчан человеческой кистью. Пальцы скребут по земле, хватают камни, траву, обломки кирпичей, оставшиеся после прошлого штурма. Голова у неё обычная, сороконожья, с жвалами, а вот туловище – сплошные ладони, которые шарят вокруг, будто ищут, за что зацепиться. Или кого ущипнуть. Или разорвать на части – тут уж как повезёт.

– Это что за… – начинает Петров, выглядывая из‑за косяка входной двери, и тут же прячется обратно.

– Не высовывайся! – рявкает Клавдия Петровна, заслоняя его половником. – Сиди уж, герой. Не хватало ещё, чтобы тебя эта многоножка с руками сожрала.

– У неё нет рта, – пискляво возражает Петров из‑за её спины.

– А это, по‑твоему, что? – она тычет половником в жвала твари. – Вилка для макарон?

Вторая тварь вываливается из другого разлома, и я сначала принимаю её за воздушный шар – круглая, метров пять в диаметре, облепленная десятками глаз. Глаза моргают, вращаются, смотрят в разные стороны – на нас, на небо, на землю, на дом, на крагов. Каждый взгляд, кажется, осуждает все мои жизненные решения. Из боков торчат щупальца – тонкие, как провода, с набалдашниками на концах, похожими на боксёрские перчатки.

Шар издаёт звук. Пронзительный, высокий, похожий на скрип стекла. При этом наши стёкла в доме начинают трескаться на самом деле – осколки со звоном сыплются из рам. Кто‑то из охраны ругается матом.

– Гром, может, ты уже разберешься с этой хреновиной? – кричит Лена, тыча в шар анализатором.

– Чем⁈ – голос у Грома звучит так, будто его попросили забить гвоздь микроскопом. – На автомат ей до лампочки – пули рикошетят, как от стенки!

– Тогда найди чем! У тебя же граната есть?

– Граната от неё отскочит и прилетит обратно! Ты хочешь, чтобы нас на куски разнесло?

Третья тварь выбирается из разлома с таким видом, будто делает одолжение. Скелет мамонта. Кости желтоватые, кое‑где обмотаны сизыми жилами, как старая изолента на проводах. Три хвоста, каждый с жалом на конце, хлещут воздух, будто отгоняют мух. Глаз нет, но он как‑то ориентируется – поворачивает башку с пустыми глазницами в нашу сторону, и хвосты замирают, нацеливаясь, и абсолютное ощущение, что он нас видит. И не одобряет. И вообще, у него сегодня плохой день, и он хочет сорвать зло на ком‑нибудь.

– Это мамонт? – переспрашивает Анна, застывая с автоматом на изготовку. Она смотрит на скелет, потом на меня, потом снова на скелет. – Мамонт же вроде вымер?

– Этот, видимо, не читал учебников, – отвечаю я, хватаясь за голову. Присматриваюсь. Воевал я с подобными… чудиками в прошлой жизни, естественно в качестве Арателя. Суставы у этого типа вражеской конструкции – одни из самых их слабых мест. И хвосты, как видно, держатся на тонких позвонках.

– По суставам бейте! – кричу я. – И по основаниям хвостов!

Четвёртый разлом выплёвывает стаю, и тут уже становится по‑настоящему весело. Мелкие твари, размером с собак, похожие на мокриц – серые, панцирные, с множеством лапок. Они сворачиваются в клубки и катятся, набирая скорость, как шары для боулинга, только вместо кеглей – мы. Из‑под панцирей выбрызгивает зелёная жидкость – что‑то типа кислоты. Попадает на траву, и трава шипит и чернеет, сворачивается. Попадает на бетонные блоки у ворот – те дымятся, покрываются пузырями.

– А‑а‑а‑а‑а! – орёт Марк, отскакивая от струи, которая чуть не попала ему в ногу. – Они плюются!

– Не плюются, а брызгают, – поправляет Анна, пригибаясь и перезаряжая автомат.

– Какая разница, лишь бы не на лицо!

Мокрица катится прямо на меня. Делаю «Разрыв» – рву её нить с разломом. Тварь замирает, теряет ориентацию. Этого достаточно, чтобы Гром, оказавшийся рядом, с двух шагов всадил ей в неё очередь.

– Спасибо, – бросает он, даже не оборачиваясь.

– Это ещё кто кому, – отвечаю, перебегая к следующей цели.

Краг‑старший с хрустом ломает ближайшую мокрицу, Кракш крушит двух сразу, его шесть рук мелькают как вентилятор. Гром с охраной рассредоточились вдоль забора, стреляют короткими очередями.

Я бегу к центру двора, уворачиваясь от очередной струи кислоты. Лена уже там, с автоматом и анализатором, орёт:

– У мокриц щель между вторым и третьим сегментом!

Сзади нарастает шипение – летучий шар пикирует на дом. Катя взмывает в воздух, перехватывает его вихрем, но шар уклоняется, щупальце хлещет по крыше – черепица летит в щепки.

Я огибаю кучу щебня, вытираю пот со лба.

Ирина рядом со мной, глаза закрыты. Зачем‑то пытается уловить эхо мыслей этих тварей, и по её лицу видно, что ничего хорошего она там не находит. Хотя, как по мне, это и так заранее более чем логично – глянь только на этих уродцев.

– Они не думают, – говорит она, и голос у неё тихий, почти испуганный. – Вообще. Ничего. Как будто кто‑то просто нажал кнопку «пуск» и забыл про них.

Наталья встаёт чуть позади, пытается сбить тварей эмпатией, но им плевать. У них нет эмоций. Она закрывает глаза, сосредотачивается, потом открывает и качает головой.

– Бесполезно, – шепчет она, вытирая пот со лба. – Это как пытаться разжалобить стену. У них даже страха нет. Просто пустые оболочки.

– Тогда не трать силы, – говорю я. – Лучше поддерживай наших, если кто‑то начнёт паниковать.

Она кивает и отходит ближе к дому, где Петров уже начинает потихоньку впадать в истерику.

Игорь рядом с Натальей, весь обвешан аптечками – готов лечить не только магией, но и по старинке, видимо, Шестаков успел преподать ему пару уроков. Он хмурится, смотрит на мокриц, потом на меня.

– Если кто‑то из наших упадёт – тащите ко мне, – говорит он коротко, стискивая кулаки – по ходу, не только лечить собирается.

Леонид делает нашу группу незаметной для одной из мокриц – та прокатывается мимо.

– Работает, – шепчет он, и в его голосе слышится напряжение. – Но на всех не хватит. Буду помогать избирательно и на своё усмотрение, уж извините.

Павел открывает портал прямо перед сороконожкой – у него получается не сразу, воздух дрожит, искрит, края неровные, но он справляется. Тварь влетает в него головой – и вылетает из другого портала, который он открыл за её спиной. Передом она врезается в собственный хвост с острым жалом. Я почти слышу, как она мысленно матерится – если бы у неё был мозг. Раздаётся хруст. Сороконожка дёргается, заваливается набок, кисти ещё шевелятся, но она уже не встанет.

– Павел, ты гений! – кричит Катя, парящая над нами.

– Сама себя, – выдыхает Павел. – Я хотел просто запутать…

– Сработало, – бросаю я.

– Ладно, не отвлекаемся! – отвечает он, и я вижу, как его лицо бледнеет – силы уходят быстро. – Я долго не продержусь!

Ветер над нами свивается в тугие жгуты – это Катя создаёт вихри и бьёт ими в летающий шар, сбивает его прицел. Шар издаёт звук, от которого у меня закладывает уши, и в висках начинает стучать.

– Катя, ниже! – кричит Ирина. – Он тебя сейчас достанет!

– Не достанет! – отвечает девчонка дерзко. Наверное, с той же дерзостью она когда‑то, видимо, и пришла к отцу в кабинет с требованием: «Хочу летать». Она создаёт ещё один вихрь, закручивает его вокруг щупалец шара, и одно щупальце отваливается, падает на землю, дёргается.

– Есть! – орёт она.

Летающий шар сразу же опять пикирует на дом. Пробую разорвать его связь с разломом, чтобы лишить подпитки. Концентрируюсь, бью «Разрывом». Ха! Щас! Нить у этой мрази толстая, дёргается, но не рвётся. Пробую второй раз, третий – хрен бы там! Единственный эффект – шар на секунду замирает, теряет координацию, Катя в этот момент успевает сбить его вихрем в сторону.

– Ещё! – кричит она.

– Не могу, – отвечаю, чувствуя, как силы уходят. – Он слишком мощный.

Клавдия Петровна и Петров ещё на крыльце. Бухгалтер сжимает планшет в одной руке, пистолет в другой, оружие в руках ходит ходуном.

– Клавдия Петровна, идите в дом! – кричит он, и голос у него срывается на фальцет.

– Я здесь останусь, – отвечает она спокойно, и в этом спокойствии столько силы, что мне становится стыдно панику Алексея. – Ты уж прости, Алёша, но от моего половника сейчас будет проку больше, чем от твоего планшета.

– Это пистолет! – вопит Петров, и я почти слышу, как в его голове ломаются последние шестерёнки.

– А мне без разницы, – отрезает Клавдия Петровна и перехватывает половник поудобнее, как бейсбольную биту. – Если какая тварь сунется – я ей так накостыляю, что своих не узнает.

Несколько раз видел Шестакова, перебегает от одних к другим с аптечкой. Здорово, однако, что он тоже здесь. Не ушёл, не сбежал.

Сороконожка вдруг приходит в себя после портальной экзекуции и несётся на нас. Не сдохла, оказывается! Слышу, как её кисти‑ладони хлопают по земле – десятки шлепков, как аплодисменты в пустом зале после неудачного выступления. Краг‑старший перехватывает её у ворот, каменные руки сжимают голову, крутят. Тварь бьёт хвостом, кисти‑пальцы царапают каменную кожу, оставляя белые полосы.

– Кракш! – орёт Гром, отстреливаясь от очередной мокрицы. – Прикрой слева!

Кракш отрывается от мокриц, подбегает, бьёт сороконожку сразу тремя руками – два удара по голове, третий ломает сегмент. Тварь дёргается, падает, но тут же встаёт, и кисти её продолжают шарить, хватать.

– Она живучая, как таракан! – выдыхает Гром, перезаряжая автомат.

– Тараканы хотя бы не плюются кислотой! – кричит Марк, уворачиваясь от очередной струи. Его куртка уже дымится на плече – задело.

А в это время летающий шар набирает высоту и начинает пикировать прямо на дом. Я вижу, как его щупальца вытягиваются, как глаза вращаются быстрее, как воздух вокруг него начинает дрожать от той силы, с которой он его рассекает.

– Вижу! – кричит Катя, хотя ей никто ничего не говорил. Взлетает выше, создаёт вихрь, но шар прошивает его насквозь. Щупальца бьют в разные стороны, одно из них в который раз задевает край крыши, и я слышу, как внутри дома что‑то падает и разбивается.

– В дом не попади! – орёт Клавдия Петровна и замахивается половником, будто собирается бить по шару, хотя он в тридцати метрах от неё.

– Я стараюсь! – отвечает Катя, но я вижу, что она выдыхается.

Гром с охраной отстреливаются от мокриц. Пули отскакивают от панцирей, визжат рикошетом, одна из них чуть не попадает в Леонида. Он матерится, отползает.

– Извини! – рявкает Гром.

Одна из мокриц всё‑таки подыхает – Лена всё ж таки высмотрела щель в панцире.

– Туда! – кричит она, тыча пальцем. – Между вторым и третьим сегментом, где соединение!

Гром даёт короткую очередь, три пули заходят в щель. Тварь дёргается, заваливается набок, лапки её жалко шевелятся. Зелёная жидкость вытекает из‑под панциря, шипит на земле.

– Есть! – выдыхает он и переводит дуло на следующую.

Скелет мамонта тем временем ломится к воротам. Три хвоста хлещут воздух, жала полосуют воздух. Краг‑старший оставляет сороконожку Кракшу и перехватывает мамонта. Каменные руки вцепляются в кости, скрежет слышно даже отсюда. Один хвост жалит крага в плечо. Каменная крошка летит во все стороны, и краг вздрагивает – впервые я вижу, чтобы он вздрагивал… от боли?

Пользуюсь короткой паузой – перебегаю к крыльцу, приседаю за углом. Голова гудит, в глазах рябит – вот, что значит давно не тренировался. Надо беречь силы. И постараться избавиться сначала от самых лютых.

Например, от сороконожки. У этой нить ещё толще, чем у шара, скрученная, будто канат. Скелет мамонта – у этого персонажа нить самая толстая, и ещё пульсирует так, как шланг, явно подкачивает энергию откуда‑то издалека. С мокрицами проще.

Выхожу напротив сороконожки, пока парни отвлекают тварь стрельбой. Концентрируюсь, собираю волю в кулак, направляю импульс. Нить дёргается, но не рвётся. Неужели так и не смогу? Давлю сильнее – голова мне тут же подсказывает, что когда‑нибудь скоро может так и лопнуть. Ещё усилие – гори в аду, тварь! – и нить поддаётся, трещит! Но… не разрывается. Может, только истончается чуть‑чуть.

– Чёрт! – выдыхаю я, вытирая пот со лба.

– Что? – спрашивает Ирина, на лице столько тревоги, будто я выгляжу пострашнее этих уродцев.

– Не могу порвать. Слишком мощные. Их не просто выпустили и забыли выключить, кто‑то их питает оттуда, из‑за разломов.

– Хреначь «Сферу»! – кричит Лена. – Отрежь хотя бы часть!

Киваю. Концентрируюсь снова. Создаю полупрозрачную сферу прямо поперёк её туловища, между сегментами. Уплотняю её стенки, и – хлоп! – тварь разрезает пополам. Верхняя часть ещё дёргается, кисти скребут по земле, но жить ей осталось секунды.

Убираю сферу, тут же создаю новую в другом месте, отрезая трёх мокриц от остальных. Твари внутри бьются о стены сферы, кислота разбрызгивается, но не пробивает.

– Лена! Огонь по этим!

Она даёт очередь – длинную, в упор. Пули рвут панцири, мокрицы внутри сферы подыхают одна за другой, дёргаются и затихают.

– Ещё! – кричу, но чувствую, что силы на исходе. Сфера начинает мерцать, края подрагивают. Хватаю на ходу силы из чтения связей между моими союзниками, между самим собой и монстрами, раскрываю, не давая себе паузы, третью сферу, заточив в неё сразу один из разломов. И сжимаю, как уже делал ранее. Сжимаю сферу, чтобы сжать в ней разлом как гнилой фрукт. Но разлом не уменьшается. Он пульсирует, упирается, будто кто‑то с той стороны давит в обратную сторону. Я давлю ещё сильнее – в ответ моя сфера начинает трещать, идёт рябью.

– Не идёт, – цежу сквозь зубы. – Кто‑то не даёт. Сопротивляется.

Тварей тем временем становится больше. Из разломов лезут новые – какие‑то летучие твари с крыльями, похожими на лопухи, мелкие зубастые шарики, которые прыгают и кусают всё подряд. Один такой вцепляется в ногу охраннику, тот кричит, падает, кровь заливает штанину. Тварь не отпускает, вгрызается глубже.

– Шестаков! – орёт Гром. – Раненый!

Врач Шестаков и Игорь уже бежит туда оба, перепрыгивая через обломки, уворачиваясь от струи кислоты. Вдвоём отдирают тварь от ноги охранника – та сопротивляется, пищит, впивается глубже. Игорь сжимает её так, что она лопается прямо в руке. Его пальцы в крови – в своей и не только. Шестаков накладывает жгут, бормочет что‑то успокаивающее.

– Держись, парень, – говорит он. – Жить будешь.

Кракш отбивается от трёх мокриц сразу – его шесть рук уже как мельница, он крушит их одну за другой. Но одна из тварей всё‑таки подкатывается под ноги, сбивает его. Краг‑старший подхватывает его, ставит на ноги, и я вижу, что у старшего на груди глубокая трещина, из которой сочится тусклый свет.

– Артём! – кричит Ирина. – Они не выдержат!

Игорь подхватывается, бежит к ним. Но в этот же момент новая мокрица катится прямо на него, и он вынужден притормозить и отбиваться ножом, не добежав до Крагов.

Охватываю одним взглядом наше положение. Разломы не закрываются. Скелет мамонта уже почти у ворот, Краг‑старший как будто держится, Кракш прикрывает его, но сил у обоих мало. Летающий шар снова набирает высоту, щупальца готовятся к удару. Катя в десятый раз пытается сбить его вихрем, но шар уклоняется, а её полёт становится неровным, опускается всё ниже.

– Павел! – кричу, хоть и не вижу его прямо сейчас. – Открывай портал!

– Куда? – он выскакивает откуда‑то, пот градом, губы дрожат, глаза бегают. – Куда открывать?

– В любое место подальше отсюда! Наугад! Быстро!

– Нельзя так наугад! – голос у него срывается на крик. – Это опасно! Мы можем попасть в разлом, в стену, в землю!

– А здесь безопасно⁈ – рявкаю я, и он замолкает.

Он закрывает глаза, сосредотачивается. Я вижу, как его лицо напрягается, как вены на лбу вздуваются, как он сжимает кулаки, будто хочет сейчас ухватить саму реальность за шкуру. Воздух перед ним начинает дрожать, искрить, и через несколько секунд портал открывается – неровный, пульсирующий, края подрагивают, как будто он вот‑вот схлопнется. За ним – непонятно, что за место. Лес, ночь, звёзды. Ничего знакомого.

– Вперёд, все сюда, в портал бегом! – командую я.

Гром первым подхватывает раненого охранника и толкает его в портал. Тот исчезает, Гром кричит ему вслед:

– Лежи там, не дёргайся!

За ним двое других охранников, Шестаков – они прыгают сами, без помощи. Один из них оглядывается на дом, на меня, что‑то кричит, но слов не разобрать – портал глотает его.

– Лена! – кричу я. – Забирай Петрова и веди!

Лена хватает Петрова за шкирку и тащит, он орёт:

– Планшет! Планшет забыл! Там все расчёты! – но она не слушает, пихает его в портал.

Клавдия Петровна идёт сама, половник не бросает. Перед самым порталом она останавливается, оглядывается на дом, на крагов, на меня.

– Клавдия Петровна, быстрее! – кричит Гром, давая очередь в сторону.

– Ирина, давай! – машу ей рукой в сторону дыры.

Она кивает, но бежит не одна – хватает за руку Наталью и сначала пихает её в портал, затем уходит сама. Игорь бежит следом, закинув аптечку на плечо.

Катя влетает вихрем, не дожидаясь приглашения. Я слышу её крик:

– Ловите меня там! – и она исчезает.

Анна и Марк прыгают следом, держась за руки.

– Леонид! – кричу. – Ты следующий!

– А ты? – он смотрит на меня, и я вижу в его глазах нежелание уходить прежде меня.

– Успею. Прыгай.

Он прыгает, его ноги уже исчезают в портале, как портал начинает схлопываться.

– Краги! – зову каменных гуманоидов. – Быстро!

Кракш проталкивает раненого Крага‑старшего в портал. Старший сопротивляется, упирается каменными ногами, не хочет оставлять поле боя. Но Кракш сильнее – он подхватывает старшего под руки и толкает. Старший исчезает.

– Ты! – кричу Кракшу. – Давай!

Он смотрит на меня, и мне начинает казаться в его жёлтых глазах что‑то человеческое. Боль? Сожаление?

– Нет времени! – орёт Гром, стоя одной ногой в портале. – Артём, давай!

Кракш отходит на шаг. Потом разворачивается и бросается на ближайшую тварь – скелет мамонта. Шесть его рук вцепляются в кости, он ломает один хвост, второй, но тварь бьёт его жалом в грудь. Кракш не падает. Остаётся стоять, сжимая кости, и поворачивает голову ко мне.

И в этом взгляде – мне уже не кажется – на самом деле всё. Благодарность. Прощание. И приказ – уходи.

– Кракш! – кричу я, но портал уже почти прозрачен, а размера такого, что влезешь только на четвереньках.

Я прыгаю в последнюю секунду. Воздух сжимается, пространство переворачивается несколько раз, моё тело разрывает на части. В ушах звон, в глазах темнота. Последнее, что я вижу перед тем, как потерять сознание – лицо Кракша, его жёлтые глаза, и фиолетовое небо над поместьем – свет от нового большого разлома.

* * *

Я прихожу в себя от холода.

Лежу на земле. Спиной чувствую корни или камни, ещё что‑то сырое. Надо мной небо – чёрное, звёздное, без туч. Луна светит ярко, я вижу, что нахожусь в лесу. Сосны, кусты папоротника, мшистые валуны. Где‑то ухает сова.

Достаю телефон. Три часа ночи. Связи нет. Вообще. Ни одной полоски. Заряд батареи – тоже не первой свежести.

Пытаюсь встать – задачка та ещё! Голова кружится, тело ломит, будто меня пропустили через мясорубку. Каждое движение отдаётся болью в мышцах, которых, как мне кажется, я, а точнее, Артем, раньше даже не знал. Но ноги слушаются, хоть и с трудом. Сажусь, опираясь на дерево. Кора шершавая, пахнет смолой.

Рядом – то, что было порталом – несколько фиолетовых искр, быстро гаснущих.

– Ирина? – зову своих каким‑то чужим, хриплым голосом.

Никто не отвечает.

– Гром? Лена?

Никого. Ни ответа, ни звука шагов.

Встаю на ноги, оглядываюсь. Тропинок не видно, огней цивилизации за деревьями тоже.

Портал разбросал всех. Или уничтожил. Надеюсь, что первое.

Сейчас я точно один.

Кто успел зайти в портал Павла? Точно зашли Гром, Лена, Петров с Клавдией Петровной. Ирина, Наталья с Игорем. Леонид, Катя, Шестаков, охранники. Анна с Марком? Ну нет, они же прыгнули, держась за руки.

Краг‑старший успел. Кракш – нет.

И где теперь все, хотелось бы знать?

Сколько я был без сознания? Поместье, наш славный «Чёрный Воронок», уже в любом случае уничтожено. Четыре разлома, затем пятый, десятки тварей, шар, обрушавший крышу, кислотные мокрицы… Вряд ли там найдётся что‑либо, что сможет уцелеть.

Я могу сейчас быть в каком‑нибудь подмосковном лесу, но с таким же успехом это может оказаться и какая‑нибудь Тверская область. А может, Калужская, а может, Смоленская. Или вообще другой регион. Одинаково тихо, одинаково нет самолётов, шума трасс.

Что ж, без вариантов. Пойду искать дорогу, людей, хоть кого‑нибудь. Что у меня при себе? Документы, не слишком много денег, материалы против Императора на флешке. Это уже кое‑что.

Иду по мху, корни пружинят под подошвами, ветки хрустят. Сзади, на востоке, если я верно определился по полярной звезде, небо начинает алеть – то ли рассвет, то ли отблеск пожара. А где пожар, там могут быть люди. Значит, мне туда.

В любом случае, рано или поздно выйду к трассе. Или к жилью. А там – горячая вода, чай. Может быть, даже с печеньками. Главное – не сдохнуть в лесу.