Текст книги "Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

Глава 15

Утро начинается не с кофе, а с того, что я спускаюсь в столовую и вижу Петрова с лицом, которое бывает у людей, когда они узнают, что их пенсию заморозили, а заодно и квартиру отобрали, и ещё выяснилось, что они всю жизнь платили не тому и не тем. Он сидит за столом, планшет перед ним включён, но он не листает, не считает, не сверяет, а просто смотрит на экран, и в его глазах такая тоска, что мне сразу становится ясно: новости плохие. Не просто плохие, а «присаживайтесь, у меня для вас плохие новости, не знаю, с какой начать – с плохой или с очень плохой?»

– Алексей, – говорю я, садясь напротив и наливая себе чай. – Ты чего с утра пораньше похороны планируешь? Или просто каша не удалась? Клавдия Петровна, кстати, сегодня с грибами варила, судя по запаху… Может, в них дело?

Он поднимает голову, и явно собирается с мыслями – секунду молчит, открывает рот, закрывает, потом всё‑таки разворачивает планшет ко мне.

– Деньги, Артём. – Голос у него тихий, будто он говорит о чём‑то постыдном, о том, что сам виноват, хотя при чём тут он. – Я вчера пересчитал всё, что у нас осталось. После того, что мы отдали чиновнику… – он проводит пальцем по экрану, показывая цифры, палец дрожит. – У нас почти пусто. Хоть просто бери и прекращай что‑либо покупать, тратить на транспорт, на связь…

– На взятки чиновникам, – заканчиваю я.

Он кивает, его плечи опускаются. Будто он сам себя в чём‑то обвиняет. Хотя, возможно, он именно так это и чувствует. Это ж его работа – всё считать, чтобы мы знали, сколько чего у нас есть, и сколько чего у нас осталось. Ну ладно, Лена подстраховывает, помогает, но… Когда он говорит «почти пусто», для него это как приговор самому себе.

– Ешь, Алёша, – Клавдия Петровна ставит перед ним тарелку, кладёт руку на плечо. Деньги – дело наживное. Были бы здоровы.

– Здоровье тоже денег стоит, – бормочет он, но ложку берёт.

Я смотрю в окно. Дронов нет, это, конечно, здорово. Но мы тут засиделись. Надо выходить, нужно договариваться, искать союзников, связи, добывать информацию. Дождёшься теперь этих паспортов… А без них каждый такой выход – тупая лотерея. Тупая потому, что для меня, как для Арателя, любая лотерея это тупость. Особенно, когда лотерейные билеты на руках уже старые, и выигрышных среди них нет.

В дверях появляется Лена. В руках у неё планшет – она только что от гонца.

– Новиковы прислали, – говорит она, садясь рядом. – Канцелярия усилила проверки документов на улицах. Говорят, ищут нелегалов. Но по сути – хватают всех подряд. – Она делает паузу. – Не мне тебе повторять – если тебя ловят и видят твой старый документ, или никакого документа не видят – арестуют. И будут правы, потому что по документам ты кем у них числишься? Всё понятно, в общем.

– А новые когда? – спрашивает Анна с соседнего стола, откладывая вилку.

– Через семь дней, – говорю я. – Если ничего не изменится.

– А если изменится? – Марк смотрит на меня.

Я смотрю на свой чай, на пирог, который Клавдия Петровна только что поставила на стол, на лица своих людей. И понимаю, что семь дней в нашей – это реально до хрена. Каждый выход – риск. А выходим мы всё чаще. Вчера выходили, сегодня будем, завтра – тоже. И рано или поздно патруль остановит кого‑то из нас. Не потому, что мы плохо прячемся, а потому, что это из ста раз один обычно выпадает.

– Нужно пройтись, – говорю я, вставая. – Леонид, Гром – со мной.

Через полчаса мы уже на пустыре. Что‑то дворника с ключом давно не видно. Выходной, или, может, на другой участок перевели. А может, он уже нас боится и обходит это место стороной.

– Чисто, – говорю я остальным.

Гром вылезает следом, потом Леонид. Я достаю телефон, смотрю на экран – отлично, связь есть.

– Сейчас буду звонить, – предупреждаю. – Не шуметь!

– Да мы тихие, – Леонид показывает, что застёгивает рот на замок.

Набираю номер чиновника. Гудок. Второй. Третий. Восьмой. Девятый. Уже лезут нехорошие мысли: испугался, передумал.

– Слушаю, – голос сонный, будто его разбудили.

– Виктор Сергеевич, это Серпов. – Я делаю паузу, давая ему время понять, кто такой Серпов. – Нам нужно ускорить. Ждать семь дней – долго. Канцелярия усиливает проверки, каждый выход на улицу – риск.

Пауза. Я слышу, как он дышит в трубку, обдумывает, взвешивает. Слышу, как на том конце кто‑то ходит, скрип половиц.

– Ускорить можно, – говорит он наконец. – Но вы же понимаете. Мне нужно договариваться с людьми в архиве. И в типографии, чтобы сделали вне очереди.

– Сколько?

Он называет сумму. Я смотрю на Грома. Тот поднимает бровь.

– Понял, – говорю в трубку. – Найдём.

– Когда будете готовы – звоните. – Он делает паузу. – Но лучше сегодня. Чем быстрее, тем спокойнее.

Сбрасываю звонок. Гром смотрит на меня.

– Ну что?

– Дружно думаем, где взять ещё почти миллион.

– Где взять? – переспрашивает Леонид. – У вас в поместье золото не растёт, если ты не заметил. Я проверял, одни камни.

– Камни пусть останутся для у Крагов, – поправляю я. – Наше золото это пироги.

– Клавдия Петровна, конечно, печёт божественно, но чиновник пирогами вряд ли возьмёт.

– Но можно начать ими торговать, – хмыкает Гром.

Я достаю визитку Воронцова. Тёмная карточка с тиснёным гербом – как сунул в карман сто лет назад, так до этого момента и не вспоминал. А она здесь – помятая, но всё ещё плотная.

– Князь Воронцов? – Леонид смотрит на меня как на сумасшедшего. – Тот самый, с которым ты в прошлый раз договаривался? Который Павла порекомендовал?

– Он самый.

– Неужели денег будешь просить? У него? – Гром усмехается, но усмешка выходит нервной. – К нему же самому Белов неровно дышит. У него своих проблем выше крыши. Он нам должен помогать, а не мы ему.

– Вот поэтому может и даст, – говорю я, набирая номер. – Это может быть выгодно для него. Он, как и Волкова, прагматик. Если ему выгодно – он будет договариваться даже с тем, кого должен ненавидеть.

Трубку князь берёт после второго гудка. Голос сухой, официальный, и ещё с той интонацией, какая бывает у человека, который отвечает на звонки уже сто лет, и всё ему надоело.

– Слушаю.

– Князь Воронцов? Это Серпов.

Пауза. Длинная. Я слышу, как он выдыхает. В этом выдохе слышится, будто он ждал этого звонка, но не был уверен, что он прозвучит.

– Артём? – голос становится тише, будто он отошёл в сторону от лишних ушей или прикрыл трубку рукой. – Что‑то случилось?

– Нужна помощь, – говорю я. – Деньги. Нам нужно ускорить получение паспортов. Канцелярия усилила проверки. Если нас остановят – всё.

– Сколько?

Я называю сумму. Он молчит. Обдумывает, взвешивает. Слышу, как на том конце провода кто‑то ходит, потом шаги затихают.

– Хорошо, – говорит он наконец. – Через час на Плющихе устроит? Я пришлю адрес особняка.

– Спасибо.

– Не за что, – он устало усмехается. – Жду.

Я кладу трубку. Гром вопросительно смотрит на меня.

– Едем к нему, – говорю я.

Часть пути проезжаем на метро, далее идём пешком. Леонид предлагает перекусить в кафе, но я качаю головой – сначала дело, потом вкусняшки.

– Н‑да, это ещё чудом, что мы до сих пор не смотрели на свои физиономии в вечерних новостях, – комментирует Гром. – Под примерно такую речь: «Враги государства были замечены в районе Плющихи. Гражданам рекомендуется быть бдительными».

– Я всегда бдителен, – говорит Леонид.

– Ты всегда голодный, – поправляю я. – Терпи.

Идём по набережной. Ветер с реки сырой, холодный, пробирает даже сквозь куртку. Я поднимаю воротник, Леонид передёргивает плечами.

– Надо было шапки взять, – говорит он, потирая уши. – И шарфы. И варежки. И вообще, нахрен эту конспирацию, тут не замёрзнуть бы.

– Какой враг государства в шапке? – Гром усмехается, но сам тоже ёжится. – Это же несерьёзно. Представь: идёт патруль, видит нас, сверяется с ориентировкой. «Смотри, – говорит один, – а у врага государства шапка с помпоном». – «Не может быть, – отвечает второй. – Наверное, это просто похожий человек. У настоящего врага государства помпонов не бывает».

– А если помпон будет в цветах флага? – спрашиваю я. – Это добавит патриотизма или, наоборот, выдаст?

– В патриотическом помпоне тебя быстрее арестуют, – рассуждает Гром. – Потому что враг государства не может быть патриотом. А если он патриот, то он уже не враг. А если он не враг, то почему в розыске? А если в розыске, то помпон – это маскировка. Слишком сложно.

– А может, нам просто холодно? – Леонид смотрит на нас с надеждой.

– Врагам государства не может быть холодно, – отрезает Гром. – У них железобетонная идеология греет.

– У меня идеология не железобетонная, – говорит Леонид. – У меня идеология – выжить и не замёрзнуть. Это пока единственное, что работает.

– Ну, значит, замёрзнешь, – Гром вздыхает. – Как настоящий враг народа. С непокрытой головой. Но когда всё это закончится, – мечтательно добавляет он, – я куплю себе шапку. Самую тёплую. С ушами.

– С ушами? – переспрашиваю я.

– С длинными. Чтобы завязывать на макушке.

– Тогда тебя точно не арестуют, – говорю я. – Потому что враг государства с ушами на шапке – это уже комедия, а не угроза национальной безопасности.

– А я куплю варежки, – добавляет Леонид. – Или лучше мне свяжет Клавдия Петровна, она обещала. Шерстяные, с узорами.

– И тогда наша ориентировка будет выглядеть так: «Разыскиваются особо опасные преступники. Приметы: один в шапке с ушами, второй в варежках с узорами, третий…» – Гром смотрит на меня. – А третий что?

– Третий будет в шарфе, – говорю я. – С кисточками.

– И нас никогда не найдут, – заключает Леонид. – Потому что будут искать серьёзных людей в чёрном, а найдут трёх идиотов в вязаном.

– Да уж. – качаю головой. – И говорить, что глава «Кодекса» ходит как бабушка на рынке.

Особняк, который указал Воронцов, прячется за кованым забором, увитым плющом. Плющ уже начал желтеть, листья свисают, закрывают часть калитки.

Калитка открывается без звонка – нас ждут. Я толкаю её, она поддаётся с лёгким скрипом.

Во дворе чисто, аккуратно, но чувствуется, что здесь не живут постоянно. Дорожки посыпаны песком, окна на первом этаже зашторены, плотно, без просветов. Охрана – двое в чёрном, стоят у крыльца, на нас ноль внимания. Пропускают кивком.

Внутри пахнет деревом и старыми книгами. Воронцов ждёт в гостиной, сидит в кресле у камина. Перед ним на низком столике – чашка кофе и папка. Вид у него такой же, как в прошлый раз – уставший, под глазами круги, лицо бледное.

– Садитесь, – говорит он, кивая на стулья.

Гром по своему обыкновению остаётся у двери, Леонид садится рядом со мной. Воронцов протягивает папку. Я открываю – внутри деньги. Пачки, перетянутые банковскими лентами. Свежие, хрустящие, пахнут типографской краской.

– Здесь то, что вы просили, – говорит он. – Могу я спросить, зачем вам документы так срочно?

– Вы должны знать, – говорю я, закрывая папку. – Проверки.

Он кивает, откидывается в кресле.

– К сожалению, слышал. Белов лично курирует. – Делает паузу, смотрит на свои руки. – Ваши люди в порядке?

– Держимся, – говорю я.

– Это хорошо, – говорит он. – За Павла ещё раз спасибо. Княгиня Оболенская передавала благодарность.

– Да, он приживается, – говорю я. – Клавдия Петровна его уже откармливает. Говорит, что у Оболенских его не кормили, один скелет привезли. Теперь по три раза добавки просит.

– Он всегда был худой, – Воронцов усмехается, и в усмешке этой я слышу что‑то почти человеческое, тёплое, чего раньше в нём не замечал. – У Оболенских, знаете, кухня специфическая. Всё по расписанию, всё по калориям. А у вас, значит, Клавдия Петровна пирогами кормит.

– Пирогами, – подтверждаю я. – И кашами. И супами. Это у нас входит в программу гостеприимства: всех новеньких сначала кормят.

– Он будет вам полезен, – Воронцов качает головой. – Парень способный. И Клавдии Петровне передайте спасибо. За то, что Павла не обижают.

– Передам, – говорю я. – Она будет рада. Она вообще любит, когда много едоков.

– Через два дня у меня приём для мелких родов, – говорит князь, и в голосе появляется что‑то новое, чего я не слышал раньше. – Будут те, кто ещё не определился, на чью сторону вставать. Кому нужен сигнал. – Он делает паузу. – Мне нужно, чтобы вы пришли. Как глава «Кодекса». Это усилит мои позиции.

Смотрю на него. На папку с деньгами. Мысль бьёт тревогой.

– Вы предлагаете мне прийти туда, где соберутся люди, которых я не знаю, – медленно произношу я. – Кто из них крыса Императора или Белова – я понятия не имею. И вы – тоже, наверное.

Воронцов молчит, не отводит взгляд.

– Кроме того, – продолжаю, – официально я нахожусь в осаде в своём поместье. Если я появлюсь на приёме, любой, кто меня увидит, поймёт: у меня есть выход. Тайный ход. И тогда Белов, рано или поздно, об этом узнает. Вы готовы рискнуть?

Князь негромко усмехается.

– Артём, я ведь в каком‑то смысле уже рискнул, когда позвал вас сюда. И когда отдал деньги. – Он наклоняется вперёд, понижает голос. – И рискую постоянно. Те, кто придёт на мой приём, – это те, кто сам не жалует Белова. Или те, кого он уже прижал. Они ищут союзников, а не доносчиков. Крысам там не место – их быстро вычислят свои же. А что касается осады… – Он пожимает плечом. – Вы здесь, передо мной. Значит, выход у вас есть. Я не спрашиваю, какой. И не скажу никому. Поверьте, мне это невыгодно.

Смотрю на его нити – не врёт.

– Если на приёме будет хоть один человек, которого я не смогу прочитать, – говорю я, – я уйду. Не дожидаясь конца.

– Справедливо, – кивает Воронцов.

Думаю. Паспорта нам нужны. Союзники – тем более. И если я откажусь, Воронцов, конечно, не заберёт деньги обратно – не в его стиле. Но помогать больше не будет.

– Приду, – говорю я.

– Тогда договорились. – Он встаёт, протягивает руку. – Будьте осторожны, Артём. Белов не прощает тех, кто уходит из‑под его контроля.

– Я помню, – говорю я, пожимая его руку.

Выходим. На улице Гром рассуждает:

– Приём… Мелкие роды… Он нас в политическую игру втягивает.

– Мы давно в ней, – отвечаю я. – С того момента, как император объявил нас врагами государства. – А про себя думаю: гораздо‑гораздо раньше.

До встречи с чиновником ещё два часа. Леонид смотрит на меня с такой тоской, что становится ясно – если мы сейчас не поедим, он начнёт грызть собственную куртку.

– Может, перекусим? – наконец, не выдерживает он.

– Давай, – смягчаюсь я.

Заходим в маленькую шаурмичную на Садовом. Место неприметное, пластиковые столики, пахнет жареным мясом. За стойкой хозяин – мужик с усами, в фартуке, на котором грязных пятен больше, чем его собственного белого цвета. Берём по стандартной шаурме, садимся у окна.

– Хорошо, – говорит Леонид, откусывая. – А то я уже думал, придётся снова Клавдию Петровну просить пироги в дорогу давать. А она и так на нас смотрит как на голодранцев.

– Она на всех так смотрит, – замечает Гром. – Это её способ проявлять любовь. Чем больше ворчит, тем сильнее любит.

– Тогда она нас любит бесконечно, – говорю я.

– А что, – Леонид жуёт, – Любовь Клавдии Петровны согревает лучше любой шапки.

– Шапка хотя бы не ворчит, – усмехается Гром. – А Клавдия Петровна ворчит. И требует, чтобы мы ели.

– Это она нам жизнь продлевает, – говорю я. – Хочет, чтобы враги государства были сытыми и здоровыми. Чтобы не позорили звание.

Доедаем. Леонид сворачивает обёртку, смотрит на улицу.

– Ладно, – говорю я. – Пора.

В этот момент дверь открывается. Я поднимаю голову и вижу их – двое в чёрном, с автоматами. Они заходят, оглядываются. Патрульные. Заходят неспешно, будто у них полно времени.

Гром замирает с куском шаурмы на полпути ко рту. Три секунды мы сидим не дыша, как мыши, которые увидели кота, а кот ещё не понял, что они здесь.

Патрульные идут к витрине. Там, за стеклом, разложена готовая выпечка, пирожки. Один из них наклоняется, разглядывает ассортимент.

– Ты какую брал прошлый раз? – спрашивает он напарника.

– С курицей. – Второй тоже смотрит на витрину. – Нормально. Бери с курицей.

– А с говядиной?

– С говядиной жёсткая.

Первый кивает, начинает рыться в кармане.

Я медленно, очень медленно, перевожу взгляд на Леонида. Он смотрит на меня. Гром уже положил шаурму.

Можно тихо выйти, а можно и рискнуть и остаться: сидеть себе как ни в чём ни бывало, и ладно. Но эти могут сесть и за соседний стол, а там и присмотрятся, или мало ли, служебный долг зачешется, и решат проверить.

– Выходим, – одними губами говорю я. – Спокойно. Не бежим.

Леонид кивает. Гром отодвигает стул – медленно, чтобы не скрипнул. Я встаю, подхватываю папку. Патрульные всё ещё у витрины, первый достал деньги, протягивает хозяину.

Мы идём к выходу. Я чувствую, как спину сверлит – они смотрят? Не смотрят. Они заняты едой. Я почти у двери, когда один из них – тот, что в перчатке, – поворачивает голову. Смотрит в нашу сторону. Вижу это боковым зрением. Он смотрит на нас, на пустые столики, на мусор после шаурмы. И снова на нас.

Глава 16

Патрульный, наконец, отворачивается обратно к продавцу, забирает у него пакет.

– Сдачу не надо, – говорит.

Мы выходим на улицу. Леонид выдыхает – успел струхнуть. Хотя с его‑то Даром включать «инвизибл» не ему так трястись.

– Шевелимся, – шепчет Гром.

Без происшествий добираемся до «Метрополиса». Занимаем тот же столик, заказываю три кофе – не то, чтобы мы заядлые кофеманы, скорее, чтобы на столе что‑нибудь стояло, чтобы органичнее мы тут смотрелись.

Леонид крутит чашку, смотрит на вход.

– Придёт? – спрашивает он, не у меня, а скорее так, риторически. Привык не доверять. Привычка неплохая, особенно, когда в меру.

– Должен, куда денется, – говорю я. – За деньгами‑то.

Чиновник появляется через полчаса. Пробирается между столиками, оглядывается по сторонам, будто ожидает, что за ним следят. У нашего столика останавливается, переводит дух, садится.

Даже не здороваемся, я сразу передаю папку. Он берёт, слегка приоткрывает, заглядывает. Пальцы у него быстрые, привычные к подобными движениям, но всё же чуть дрожат, как и в прошлый раз. Папку убирает в портфель.

– Послезавтра всё будет готово, – говорит он быстро. – Приходите в это же время.

– А сегодня нельзя? – спрашиваю я. – Или хотя бы завтра. Мы заплатили за ускорение.

– Сегодня – нельзя, – он уже встаёт, поправляет очки. – Завтра тоже. Послезавтра.

И уходит, так же не прощаясь. Вот так нынче проворачиваются большие дела.

Гром отставляет нетронутый кофе.

– Быстро он, – замечает он.

– Чиновник, – пожимаю я плечами. – Станем такими – может ещё шустрее будем мельтешить.

Часа через полтора уже идём через дворы практически «нашего» спального района в сторону коллектора. И вроде недавно перекусили, а в животе урчит, когда из одной открытой форточки тянет жареным луком – кто‑то готовит обед или ужин. Запах такой домашний, такой обычный, что на секунду ловлю себя на мысли, будто мы просто возвращаемся с работы, а не тащимся без пяти минут с поддельными паспортами и миллионами денег в кармане. Почти как нормальные люди. Почти.

И тут я вижу её – старушку в платке на скамейке. Рядом – чемодан. Старый, дерматиновый, с замком‑молнией. Из чемодана торчит… паспорт? Да не один, их там с десяток, если не больше. Откровенное такое палево, перевязанное резинкой. Рядом с ней на скамейке лежат ещё несколько, открытых на развороте, где фотографии. Смотрю, а на всех фото вместо лиц – звериные морды. Собаки, кошки, один даже с хоботом, кажется.

– Внучек, – окликает она, щурясь, – а ты не из этих? Ну, которые проверяют?

– Нет, – говорю, замедляя шаг. – Мы просто идём.

– А чего тогда смотришь?

– Чемодан у вас интересный.

Она усмехается, берёт один паспорт, протягивает. Беру. Корочка как корочка, голограмма, печать. Фотография – голова лошади. И имя: «Зоя Ивановна Конёва». Год рождения – 1945‑й.

– Это… – начинаю я.

– Шутка, – старушка забирает паспорт, прячет обратно. – Нашла на помойке. Думала, пригодится.

– Кому? – спрашивает Леонид.

– А кому надо. Там, говорят, новые законы, всех проверяют. А у меня документов нет. Я старая, мне и так хорошо. А если спросят – скажу, что я лошадь. У лошади‑то документов и не бывает.

Гром давится смехом, прикрывает рот кулаком.

– А они поверят? – спрашиваю.

– А почему нет? – она щурится. – Лошадь без паспорта – чем не гражданин? Я вон молоко покупаю, налоги плачу. Ну, когда плачу. А раз у них такая система, пусть и лошадей проверяют.

Она убирает все паспорта в чемодан, захлопывает его, встаёт. Я смотрю на её нити – зеленые, спокойные.

– А вы, – она смотрит на меня в упор, – вы документы‑то оформили?

– Какие?

– А всякие. – Она кивает на чемодан. – Я вот себе сделала, вот и у вас интересуюсь.

– И дорого сделали? – спрашивает Леонид.

Бабка смеётся:

– Да бесплатно же, говорила уже! На помойке нашла. А вам, может, и заплатить придётся. – Она усмехается. – Ну да вы не горюйте. Лошадьми становитесь – дешевле выйдет.

И уходит, шаркая башмаками. Чемодан волочится за ней, паспорта выпадают, она подбирает, суёт обратно, не глядя. Останавливается, оборачивается:

– Слышь, а тот, с хоботом, – показывает на меня, – это вам подарок. На память. Может, пригодится.

Бросает паспорт. Я ловлю – корочка, внутри вместо лица – что‑то неопределённое, с хоботом и бивнями. Подпись: «Слонов Иван Петрович».

– Спасибо, – говорю.

– Не за что, – машет рукой. – Вы такие же, как я. Никому не нужные.

Скрывается за углом. Мы стоим, смотрим друг на друга. Гром выдыхает:

– Это… это что было?

– Местная, – пожимаю плечами. – Выживают как могут.

– Но лошадь, – Леонид смотрит на паспорт в моих руках. – И слон. Это же абсурд.

– А почему нет? – я прячу паспорт в карман. – Что взять с лошади? Как и со слона.

– Ты серьёзно? – Леонид смотрит на меня.

– Не знаю. – Идём дальше. – Но старушка права: если система абсурдна, иногда лучше подыграть ей с улыбкой. Хуже не будет.

– Может, и нам такие паспорта сделать? – усмехается Гром. – Чтобы если что – я буду конём.

– Ты и так конь, – хлопаю его по плечу. – Такой же нахрапистый.

Он смеётся. Мы выходим к пустырю. Люк на месте, рядом никого. Только мусора ветром чуток намело, да у ближних гаражей притулился старенький «Москвич» с открытым капотом. Из‑под капота торчат ноги в сланцах, слышна ругань.

– Чисто, – говорю я, присаживаясь, открываю люк.

Скоро выбираемся в подвал, поднимаемся в дом.

В доме пахнет свежим хлебом. Из столовой слышу монотонный голос, будто кто‑то читает мантру. Заходим – всё проще, это Петров что‑то подсчитывает, бормочет.

– Живы? – выглядывает Клавдия Петровна с кухни.

– Живы, – говорю. – И документы получим завтра.

– Слава богу. – Она вытирает руки о фартук. – А то я уж думала, вас там эти… с проверками.

– Такие тоже были, – коротко бросает Гром.

Она качает головой, уходит на кухню. Я достаю из кармана паспорт с хоботом, кладу на стол. Петров смотрит, округляет глаза.

– Это… что?

– Подарок, – говорю. – На память. И на всякий случай.

Он берёт, вертит в руках.

– Иван Петрович Слонов, – читает вслух. – Год рождения – 1985. Прописка – Москва, Хамовники.

Клавдия Петровна снова выходит к нам из кухни, берёт паспорт, разглядывает, хмурится. Наконец, произносит:

– А мне бы кошечку. Я кошек люблю. Они тихие, спокойные, никого не трогают.

– Будет вам кошечка, – говорю я. – Как паспорта сделаем, так и кошечку.

Она смеётся. Что‑то я с годами становлюсь чрезмерно сентиментальным, не к добру это. Как я это понял? Да очень просто: вот смотрю на пустую тарелку, на этих людей, которые практически стали в этом мире моей семьёй, и думаю: может, это и есть то, ради чего мы всё это затеяли? Не для власти, не для места в Совете. А для возможности вечером сесть за стол, поесть горячего супа, зная, что здесь – все свои. Даже если один из них – слон.

– Послезавтра, – говорю я, вставая, – забираем паспорта. Потом – к Воронцову. А потом будем думать, как жить дальше.

– А на завтра какой план? – спрашивает Леонид.

– На завтра… – задумываюсь на секунду. – Будем жарить шашлыки.

* * *

Шашлыки жарить сегодня нам не придётся. Это я понял, когда ночью меня разбудила Лена.

– Вставай, – её голос тихий, но напряжённый, это мне слышно даже спросонья. – Кто‑то лезет через лаз к нам в подвал.

Я спускаюсь. Гром уже здесь, автомат наизготовку, стоит у стены. Краги тоже тут, замерли настороженно, не двигаются, их глаза светятся в темноте тусклым жёлтым. Кракш заслоняет собой проход.

Из дыры в стене явственно слышатся шорохи, возня, по звуку явно не мелочь вроде крысы, а кто‑то нашего калибра. Звуки становятся громче, ещё громче, и наконец, из лаза выбираются…

Сильверы.

Те самые, что ушли пару дней назад. Только теперь их не семеро. Я сбиваюсь со счёта, пока они по одному вылезают, но их явно больше. Восемнадцать? Я пересчитываю – восемнадцать. Они ведут пятерых раненых. Двое почти не держатся на ногах. Старший Сильвер держится за плечо Кракша, тот поддерживает каменной рукой.

Кожа у многих потускнела. Серебристая стала серой, как старая краска на заборе. Глаза светятся тускло, еле‑еле.

– Что случилось? Почему вы вернулись? Нашли своих или нет? – спрашиваю я, и голос у меня выходит хриплым.

Старший Сильвер пытается говорить, но из горла вырывается только хрип. Ирина уже здесь – прибежала на шум, накинув халат поверх пижамы. Она подходит к Старшему, закрывает глаза, ловит эхо.

– Он говорит… – начинает она.

Старший Сильвер издаёт короткую трель – высокую, прерывистую, похожую на птичью. Ирина слушает, кивает, и лицо у неё становится напряжённым.

– Они нашли анклав, – переводит она. – В городе. Другие Сильверы. Те, кто пришёл раньше из других разломов.

Один из Сильверов, едва без сознания, шатается так, что если не поддерживать – упадёт, вдруг дёргается, издаёт низкий, тягучий звук – будто струна гудит. Ирина вздрагивает.

– Он говорит… их было больше. Сорок семь. Сорок семь Сильверов жили на той фабрике.

Старший Сильвер поднимает руку, останавливает её. Говорит сам – медленно, будто каждое слово даётся с трудом. Трели его звучат глуше, ниже.

– Они жили там последние пару недель, – переводит Ирина. – В заброшенной текстильной фабрике на юге. Там были люди. Бомжи. Несколько человек. Вместе жили.

Кракш, поддерживающий Старшего, вдруг резко разворачивается, смотрит в сторону лаза – что‑то услышал. Так и есть – оттуда вылезает ещё один Сильвер – молодой, с потускневшей кожей, весь в чёрных разводах. Он падает на колени, хватается за грудь, и из горла его вырывается длинная, затихающая трель.

Ирина бледнеет.

– Их нашли, – тихо говорит она. – Люди в чёрном. Нагрянули скоро, после того как наши туда зашли. Устроили по сути облаву.

Сильвер на коленях поднимает голову. Смотрит на меня, и я вижу – глаза его уже не светятся. Совсем.

Старший Сильвер отстраняется от Кракша, делает шаг ко мне. Его плечи опущены, руки висят плетьми. Говорит что‑то – коротко, отрывисто. Ирина переводит, и голос у неё дрожит:

– Они успели вывести только этих. Восемнадцать. Пятеро раненых. Остальных… не знают. Может, разбежались. Может, поймали.

Я смотрю на раненых. Один тяжело дышит, на груди у него – глубокая трещина, из которой сочится тусклый свет. Двое опираются друг на друга. У одного вся рука в каких‑то ожогах – кожа почернела, осыпается.

И я почти слышу их без перевода. Не справились. Потеряли. Вернулись.

– Заходите, – говорю я. – Потом решим, что дальше.

Поднимаемся. Кракш тащит на себе уже двоих раненых. Краг‑старший подхватывает ещё одного. Остальные Сильверы помогают друг другу, поднимаются по лестнице

Вот чёрт. Белов совсем страх потерял, по ходу. Ещё хорошо, что к нам не заявился с тем же ордером на арест иномирцев. А если заявится? И не забываем, что у нас вокруг поместья всё ещё наземные войска пасутся. Если Сильверы останутся здесь… Есть вопросы касательно их безопасности.

Наших гостей отводят в медблок, Шестакову работа привалила. Остальных расселяют по свободным комнатам, слышу приглушённые голоса, шорохи, звуки, похожие на звон колокольчиков

Я опускаюсь на стул в столовой, чувствуя редкую усталость, как будто сам на себе тащу и всех этих Сильверов, заодно и крагов, и ещё всю нашу команду в придачу.

Клавдия Петровна выходит из кухни – хоть и ночь давно, а она ещё заканчивала свои дела. Останавливается в дверях, смотрит на меня. Руки в муке, фартук в пятнах, но глаза смотрят мягко, и я догадываюсь – сейчас, возможно, будет чай. Нет, не так. Обязательно будет чай. И, возможно, нравоучение.

– Не спится? – спрашивает она, хотя ответ и так понятен.

– Не спится, – говорю я, откидываясь на спинку стула.

– Я чай поставлю, – она уже идёт к плите, слышу, как звякает чайник. – С ромашкой. Ты бледный, Артём. Бледнее, чем стена.

– Я всегда бледный, – говорю я. – Это цвет лица врага государства. У них специальная диета, знаете ли. Без солнечного света, без отдыха, с постоянным чувством, что за тобой следят.

– Цвет лица у тебя такой, будто ты неделю не спал, – она ставит чайник на плиту, зажигает газ. – А враг ты или не враг – это всё политика. А политика, она как пирог: кто первый отрезал, тот и прав. А остальные – или гости, или вообще без сладкого остались.

Я усмехаюсь.

– Клавдия Петровна, вы философ. Настоящий.

– Я бабушка, – поправляет она, доставая из шкафа чашку. – Это хуже. Философ только думает, а бабушка ещё и пирогами кормит. И внуков растит. И за всеми вами смотрит, как за детьми малыми, хотя вы уже вон какие вымахали, а ума не нажили.

Чайник закипает. Она заваривает ромашку, ставит передо мной кружку. Пар идёт, пахнет травами, и от этого запаха я вдруг чувствую, как напряжение начинает потихоньку отпускать.

– Много их там? – спрашивает она, садясь напротив.

– Восемнадцать, – говорю я. – Есть раненые.

– Восемнадцать, – она качает головой, её губы шевелятся, будто она уже считает в уме, сколько нужно муки на пироги, сколько крупы на кашу. Хотя вроде они не питаются таким. – Это ж сколько кормить. И где их размещать?

– Я подумал про старый корпусе конюшен, – говорю я, подразумевая длинный сарай в дальнем углу, напротив того сарая, что сгорел от дрона. Мы этой рухлядью не пользуемся, заглядывали наверное и то один раз максимум, когда осваивали поместье. Может рухнуть в любой момент, но может и простоит ещё, пока придумаем, что с ними делать дальше. – Там есть солнечная сторона, им для подпитки нужно.

– Конюшни, – она вздыхает, и за этим вздохом – прожитые годы и память об этих годах. – Место хорошее, сухое. Для лошадей самое то. Мой отец держал лошадей.

– А теперь мы будем держать там Сильверов, – говорю я.

– А теперь Сильверов, – она смотрит на меня. – Странная у нас жизнь, Артём. То лошади, то Сильверы. Кто бы мог подумать.

– Странная, – соглашаюсь я. – Зато не скучно.

– Не скучно, – она встаёт, забирает мою пустую кружку. – Спать иди. Завтра думать будешь. А сейчас – спать. Голова должна быть свежей.