Текст книги "Право Крови (СИ)"

Автор книги: Димитриос Пур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

– Слушайте все! – голос он поднял так, что у бани обернулась родня и один из лежавших дернул щекой. – Роду Чернышевых объявляю кровную вражду! Всему роду, до последнего имени в книге! За подпись! При мне ставили подпись под последними словами моего сына, и рука была вот эта, я ее видел!

Ни удара, ни срока, ни числа он не назвал. Сделал он хуже: сказал так, чтобы взять сказанное назад стало не у кого.

– Отметь час и то, что ты стоял при этом, – велел он курьеру.

Корешок он забрал себе и сунул во внутренний карман. Потом повернулся к своим. Наперечет он повторял названное каждому в лицо, начиная со старшего подрядчика.

– Ерш! Слышал?

– Слышал, князь.

– Повтори им сам.

Уезжать он не спешил. А Ерш, повторив, взял с подножки фонарь и пошел со двора – не тропой, а мимо бани, за угол, на вскрытый склеп. Больше в той стороне идти некуда. И тут я вспомнил про их веревку с петлей в лазу, а во дворе стоял казенный человек с распиской.

Слышно было, как он спускается. Потом фонарь встал на одном месте и больше не двигался.

От плиты потянуло через подошвы, как тянуло в провал на Кузнецком, только теперь из живого. Отсюда было видно все. Ерша посадило на колени у самого камня. Веревку он еще держал, когда его начало вынимать, и вынимало досуха при двух дворах.

А от бани пошли лежавшие.

Поднялись они сами и все вдруг. Босиком, по мерзлой грязи, молча, мимо людей и прямо на плиту. Идти им было всего ничего.

– Держи! Держи Сеньку, куда он! – закричала баба у крыльца, и родня кинулась наперерез.

Повисли у них на руках всем весом и не удержали. Сеньку тащили назад вдвоем, а он шел ровным шагом и волок обоих.

Пошел я. За угол, наперерез, – а поспел все равно позже, чем надо. Лег ладонью на камень, нащупал под ним горло и зажал, как зажимают шланг. Идущие сели там, где их застало. Ерша оттащили за руки, и он не упирался.

– Запри ты его насовсем! – крикнул из-за угла Прокоп.

– Печать на переведенное не ложится! – крикнул я, не снимая руки. – Второго запора у жилы нет. Держится, покуда рука на камне!

Объяснять больше ничего не пришлось. То, чем Ратмир довел ядро до съема, шло сейчас по двору своими ногами, и лицо у выпитого Ерша сделалось то же, что у лежавших в бане.

Живого и пустого его погрузили к князю в машину, рядом с телом сына, и ни одного своего слова князь назад не взял. Машины разворачивались задом по мокрому, и свет фар мазал по бревнам бани.

А курьер у ворот мотора так и не заглушил: расписки нет, а час у него в бумаге проставлен.

– Прокоп! Клади ладонь рядом с моей!

Лег он на камень всей пятерней, тяжело. Под камнем не переменилось ничего. Снял я свою на палец – и в бане сразу заскребло по половицам, и не в одну пару ног.

– Не берет меня, – прохрипел Прокоп.

Ну, значит, бегом. К воротам я шел скоро, оглядываясь через шаг, и считал про себя, как считают под водой. Досчитать не дали. Стукнула дверь, и Сенька потянулся за мной босиком по мерзлому. Расписался я о крыло коляски, не глядя в строку. Обратно шел без счета. Ладонь села на место. Сенька качнулся и опустился, где стоял.

Быстро двор опустел. Аглая выкатила кресло за угол, к меже, – там же стояла колода с домовой книгой. Спицы аппарата на ноге у Анастасии задели дерево. От камня до колоды доставал голос, и больше мне теперь ничего не полагалось.

Свет во всем Стужине был один – окно бани. Туда я и сходил с пакетом, отняв руку и не досчитав до конца. Строка внутри стояла именная, от руки, и рука не лицейская. Дня явки нет. Срок – после Пасхи. Про восемь лет службы по назначению казны ни слова.

– Идут! – крикнула от колоды Аглая.

Успел я раньше них, с бумагой в зубах и с грязью на коленях. За баней стихло.

– Назови мне еще одну вещь из того, что я тебе отдал, – попросил я через межу. – И медленнее, чем в подполе…

– Вторая такая же серьга лежала у твоей матери в жестянке из-под монпансье, – выговорила она в темноту, ровно, как читают опись. – Жестянку она держала в буфете, за чашками, и ты доставал ее табуретом.

Слушал я свою мать как чужой адрес.

– Просить буду каждый раз, – сказал я ей. – Всю жизнь и каждый раз как впервые. И вот что запомни за меня еще: вражду он объявил роду. А первое имя под чернышевской строкой стоит твое, и он про это, похоже, не знает…

Она не ответила. Взялась за обод, стала разворачивать кресло к бане, и Аглая молча подошла сзади.

Отпустил я камень еще раз, довел кресло до угла и вернулся бегом. Понизу шел ветер, поверху стояло тихо. Ладонь легла в то же гнездо, и под ней сразу подобралось.

– Ярополк. Чей это был голос?

Тишина. Под ладонью шло тяжелое и живое, а за плечом не стояло ничего.

– Ты слышал его дважды. Чей?

Отнял я руку на пробу. И в бане тут же стукнула дверь, и по половицам пошли босые ноги – не одни. Вернул ладонь, и ноги стихли на полдороге, а под камнем стало тихо и тяжело, будто там улеглись. Завтра меня ждут на казенном дворе, час записан их рукой, и никто в той книге не отменит его из-за камня в чужом поле. Ярополк молчал. Молчание его звучало так же, как пустое место на месте ответа, и разобрать, что из двух, мне было уже нечем.

Читать следующую часть: /reader/651756