Текст книги "Право Крови (СИ)"

Автор книги: Димитриос Пур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

– Больно? – спросил я.

– Уже нет.

Статус я открыл на ходу, и стоял в нем счет, а не объяснение.

Ступень: Река. Слияние: пять из пяти.

Три вкладки были заперты наглухо, и я толкнулся в них просьбой, а после мазнул по краю кровью с разбитой ладони, но они не отворились ни на то, ни на другое.

Рука у меня поднялась сама и сложила пальцы в незнакомую мне фигуру.

Я опустил ее правой, придавив к бедру, и подержал так, пока не отпустило. Телом своим я теперь владел не один. Это была не догадка, а случившееся при мне, в поле, на глазах у женщины в кресле, и ждать такого впредь придется всякую минуту.

За тем, ради чего все это делалось, я полез, стоя на месте.

Полез привычно, как лазят в карман за ключом, потому что там всегда лежало и чужое и мое: школа, порядки, имена, зала с колоннами и длинный стол. Лежало там и лицо человека, убившего меня, и знал я его лучше собственного, и вынимал каждую ночь с тех пор, как очнулся в чужом теле, и клал обратно.

Там оказалось пусто, и пусто не так, как бывает пусто спросонок.

– Ярослав. – Она тронула обод, но с места не двинулась.

– Погоди.

Я прошелся по всему, что помнил вчера, и вчерашнее не вернулось ни куском. Не туман, не провал, не темнота – темноту я бы взял руками и разгреб. Место было чистое, гладкое и на ощупь горячее, с твердой кромкой по краю, какая бывает у клейма, и держало оно форму того, что там лежало.

– У меня там выжжено. – Ей одной я это и говорил, потому что больше было некому. – Не забыто. Снято.

– Всеволод?

– Ни строчки. Ни лица.

– Что ты хочешь, чтобы я тебе назвала?

– Ничего. Ты держала имя, а не память, и чужого ты мне не вернешь.

Она пересказывать взятое не стала, и правильно сделала, потому что это ей объяснили раньше, чем мне. Только положила руки на обод и не поехала, а осталась сидеть, и рукав так и остался задран до локтя.

Долг у меня остался весь, до последней копейки, и платить по нему я буду до конца. А того, кому я задолжал, больше нет: на месте прошлой жизни выжжена плешь, и края у нее твердые и гладкие, как у клейма.

Глава 29. Право крови

– Здесь Чернышев.

Ответ вышел раньше, чем я разобрал, кто меня окликает, и уже на середине его я поймал себя на том, что не помню ни крыльца, ни гардероба, ни лестницы, по которой сюда поднимаются. Четвертый день после Гнезда, и за эти дни у меня в башке завелась дурная привычка проверять начало всякого своего движения. Откуда взялся шаг, кто его начал? Зал я узнал по гулу и по сквозняку от высоких окон, а выкликнули меня не в зал и не на заседание, а к столу в боковой палате и к одному человеку.

За столом сидел писарь в казенном сюртуке, локтем придерживая стопку в палец толщиной, а сбоку от него стоял Феликс Гронский с папкой под мышкой, и вид у него был как у человека, приехавшего по своей надобности и заставшего мою случайно. На меня он не смотрел. Молча Гронский положил папку перед писарем и раскрыл ее сам, не спросив ни у писаря, ни у меня.

– По кузнецкому производству, – начал Гронский, и голос у него шел так, будто он диктовал не человеку, а стене, – дело вернулось ко мне из округа непринятым, и вернулось с одной пометой: статьи по дару в нем не стоит. Ведомство наше, надо вам заметить, принимает к производству не событие, а состав, и без состава такое дело в округе держать не станут, о чем меня и уведомили. Поэтому закрываю его здесь и при вас, и закрываю той единственной формулировкой, под какую оно у нас проходит целиком: родовой дар неустановленной школы.

Медленно писарь потянул к себе лист, макнул перо и стал писать, не переспрашивая.

– Той же строкой, – договорил Гронский, – идет и покойник у лаза на Дровяных складах, взятый чужой школой при свидетеле, потому что состав там один и тот же, а разводить два состава по одному эфирному следу округ мне не даст и правильно сделает.

Вот тут я и сообразил, что при мне закрывают Кривого. Лежал он у лаза приметно, и всякий, кто умеет читать эфир, читал по нему одно и то же, а теперь это одно и то же назвали вслух и подшили. Ладно бы спросили про руку и не нашли ее, так ведь и не спрашивал никто, и спрашивать было некому: состав закрывал руку вместе со всем прочим.

Писарь дописал, отложил перо и придвинул к себе другой лист, длинный и разлинованный. Сбоку от одной из строк на нем стояла казенная помета, и об эту помету заявка моя стояла мертво. Заявку внесли в очередь при мне, и час ей проставили при мне, и помету завели той же рукой. Дальше он вычеркнул помету одним движением, поставил рядом час и промокнул. Чужие руки при мне делали со мной то, чего у меня не спрашивали, и делали быстро. Ну а мне что, встать и объявить, что я против?

– Запрос снят вместе с делом, – проговорил писарь, не поднимая головы. – Место в очереди держат за внесенным, а не за пришедшим. Взнос?

– Платить мне нечем.

– Это не ответ по форме.

– Прииск стоит, промывки нет, – я говорил в макушку ему, потому что головы он так и не поднял. – Артель из восьмерых не рассчитана. Хотите по форме – так и запишите: нечем.

Наконец писарь посмотрел на меня, и глаза у него были усталые и вежливые. Вежливо он придвинул третий лист, узкий, и повел по нему пальцем, отыскивая место.

– Пошлину по этой заявке внесли двенадцать лет назад, рукой вашей матери и за ее подписью, она зачтена, и второй раз ее с вас никто не берет, – выговорил он погромче, чтобы слышал Гронский. – Взнос за место – иное. Двести двадцать четыре тысячи. Берется долговой записью на род, под казенный срок и рост.

– Обеспечение чем?

– У невнесенного рода обеспечение одно. Поручительство, стоящее при вашей заявке под личным именем.

Земли под этой подписью не было, жилы не было, и не было ничего, кроме женщины в кресле: ходьбу у нее отняли, имя оставили. Чем я эту запись покрою, если с меня спросят? – а рука уже брала перо и вела его по строке, и перо шло легко, как по маслу. Расписался я за себя. Потом расписался за поручителя, не спросив его, и спокойно писарь принял оба росчерка, как принимают погоду.

Сидел я после этого на скамье в проходе и глядел, как мимо носят папки. Сверху, из зала, доносился гул, и гул этот то поднимался, то опадал, будто там открывали и закрывали дверь. Гронский ушел наверх и не оглянулся. Ладони я держал на коленях, вверх, и сгибал и разгибал пальцы, проверяя, слушаются ли, – привычка была свежая, и отделаться от нее у меня не выходило.

Заседание открыли, и старшина реестрового стола Загряжский встал за трибуну и повел по моей строке. Слова он не дал никому, и это было не грубостью, а порядком: строка идет целиком, а спорят после. Голос у него был сухой и хорошо поставленный, как у человека, привычного читать вслух чужие строки.

– Заявка Чернышевых. Номер и час записи свежие, помета казенного ведомства при ней снята, час снятия проставлен. Графа дохода пуста. Доход берется с родовой земли, а полоса вдоль межи отписана выписью промыслу Гнездо и стоит за ним. При заявке – поручительство под личным именем, общим с нею сроком, и при поручительстве положено объявление рода Волковых.

Зал слушал вполуха. Сзади шуршали газетой, у окна кто-то разговаривал по телефону вполголоса, и от этого делалось хуже, чем от вражды, потому что вражду видно.

Грузно боярин Щербатов поднялся с места, крупный, в хорошем костюме, и заговорил не со мной и не про меня.

– За морозовскую сторону прошу отсрочки по первой очереди, – он держал руки за спиной и стоял вполоборота к трибуне. – Сторона просит одного: не решать за отсутствующего, и до подписи держателя двигать очередь я почитаю неправильным.

– Держателя промысла нет на месте, – Загряжский повел пальцем по листу и придержал его на середине строки. – Подписи его под отсрочкой не стоит, а без подписи держателя отсрочка идет по статье, и статья эта отодвигает заявку в конец очереди, с первого места и через всех. Ставим?

Щербатов помолчал и сел.

– Отсрочка записана, морозовская сторона с первой очереди сходит, – старшина кивнул писарю и повел листом дальше.

Тогда с места, из присутствия, поднялся человек в темном, из тех, кого держат при управлении и не называют по имени, и подал отвод по моей графе. Отвод он выговорил гладко, тремя фразами, и было слышно, что мою пустую графу он читал раньше Совета и не один раз.

– Отвод без держателя не принимается, – старшина повернул лист. – Строка Чернышевых первая.

И вот тут она уперлась. Куда с пустой графой первое место? Первая в очереди и пустая по доходу – это, если перевести на человеческий, длинная дорога до запертой двери. Меня подняли отвечать по графе, я взялся за перила барьера, и дальше начинается то, чего я не помню.

В себя я пришел на середине собственной речи.

Ладонь лежала на перилах, и лежала спокойно. Голос шел мой, шел складно и неспешно, с той самой оттяжкой на середине фразы, какой у меня отродясь не было, а зал слушал – не гудел, не шуршал, а слушал, повернувшись. С трибуны мне отвечали, и отвечали на довод, какого я не приводил: на старый порядок, при нем род вносили не по доходу с земли, а по крови и по несению службы.

– Порядок этот отменен, – говорил Загряжский, – и в действующем уставе его нет ни строкой, а Совет держится устава, а не памяти.

Я стоял и собирал сказанное мною по тому, на что мне отвечали, и по тому, что писарь успел за мной дописать в строку, – сбоку, мелко, в две линии. Разобрать я их не мог. Позвал Ярополка – и не получил ничего, ни отклика, ни того холодка под затылком, каким он себя выдает, и в голове было чисто, как в комнате, откуда вынесли мебель. И куда он девался в мокрый ветреный день, когда я звал его и звал, а он отозвался и не объяснился, – вот это я понял не догадкой, а как узнают со стороны виденное. Пальцы на перилах я разжал и посмотрел на них.

Четыре минуты. Столько выходило по тому, докуда дошел старшина, и это была не догадка, а счет.

Из последнего ряда встал человек, никем не званный, – сухощавый, в форменном сюртуке с лицейским шитьем, – и попросил слова у старшины.

– Ознобишин, от казенного лицея. Бумага при мне.

Ему кивнули. Он прошел к столу, положил лист и выговорил коротко, как говорят те, кому не надо убеждать:

– Принятого в лицей казна берет на содержание. Содержание считается доходом рода и в графу становится с часа приема.

Зал зашевелился. Щербатов подался вперед, человек в темном что-то говорил соседу, прикрыв рот ладонью, а Загряжский читал бумагу, и читал он ее дольше, чем читают формальность.

– Чернышев, – он поднял голову. – Принимаете ли вы казенное содержание?

Ни срока я не знал, ни того, что казна берет за него взамен, ни чьей рукой меня в это число подали, – а что принят, я слышал своими ушами и не с чужих слов. Знал я одно: если сказать «нет», строка закроется пустой и второй раз ее откроют не при моей жизни.

– Принимаю.

Коротко зал застучал по столешницам, по обычаю, будто отметили погоду. Писарь дописал строку, промокнул и понес лист старшине, и по палате это прошло делом обыкновенным, каких тут не считают. Смотрел на меня один человек – Анастасия, от боковых дверей, где стояло ее кресло, и смотрела она не на лист.

Наполовину палата опустела, и писарь вызвал поручителя к столу. Держалось на этом поручительстве все разом – и заявка, и долговая запись, – а личное имя подтверждают лично и при казенных людях, иначе строку закрывают без него. Ольга подвезла кресло сама, не отдав его никому, и встала так, чтобы ручки были у нее под рукой.

Пров Костромин отделился от колонны и подошел – только к ней. Меня он не увидел, и это было сделано хорошо: имени моего он не назвал ни разу, к столу не приблизился и в реестр не сказал ни слова ни за, ни против. Я стоял в двух шагах, у торца стола, за Ольгиным плечом, и слышал каждое слово, потому что говорить тише он не считал нужным.

– Анастасия Игнатьевна. Уход ваш из дома род держал при себе, домашним делом, и в казенную часть не подавал.

– Знаю.

– Тогда знайте и остальное. – Костромин достал из кармана сложенный лист, но разворачивать не стал. – Назоветесь при казенных людях под чужой строкой и под чужим долгом – уход ваш ляжет в казенную часть письменно и нынче же. И при нем ляжет объявление наперед: если дойдет до работного заклада, род выкупать вас не станет – ни за какие деньги и ни в какой срок.

Ольга положила руку на спинку кресла и не сняла ее.

– Батюшка сам велел это сказать? – спросила Анастасия.

– Батюшка велел сказать это раньше подписи, а не после.

– Тогда сказано. – Она повернулась к писарю. – Поручительство подтверждаю. Долговую запись на род – принимаю на себя. Где?

Писарь показал где. Она подписалась своим личным именем, и подписалась поперек волковского объявления, как ложится строка поперек строки, а рукав ее пальто, слишком широкий для руки, сползшей с подлокотника, сполз к локтю. На предплечье, повыше запястья, стояла свежая зарубка – короткая, глубокая, еще розовая по краю. Она не поправила рукав и не отдернула руки.

Молча Костромин убрал лист обратно в карман и пошел к колоннам, не подняв руки ни за, ни против.

Ольга перехватила ее кисть, повернула к свету от окна и повела пальцем вдоль зарубки, сверху вниз, вслух и при чужих людях, – так же, как читала по клейму в подполе, тем же голосом мастерового, называющего вещь по имени.

– Взято через горло и разом. Держано не своей рукой. Зарубка чужая, а рубец твой, и заживать он будет по-твоему, а не по-ихнему.

Писарь эту руку видел. Прямо он на нее посмотрел, не отведя глаз и не сделав вида, что не смотрит, – так смотрят на вещь, о которой потом придется писать. Я не сказал ни звука и к столу не подошел. Просить за нее мне было нельзя, и нельзя было по счету, а не по совести, и счет этот я знал наизусть.

Лист унесли в зал. Старшина взял его, взглянул и закрыл мою строку, а у меня в Статусе, где три вкладки с осени стояли заперты наглухо и не подались ни просьбе, ни крови, отперлась первая. Ни ступени в ней не стояло, ни слияния. Стояла строка, заведенная на род, а при строке – число в четыре знака, и сравнить его было не с чем, потому что второй строки не было и объяснения не было тоже. Пока я на него смотрел, последний знак сменился сам.

– Подвези меня к окну, – велела Анастасия.

Ольга подвезла и осталась стоять рядом, не отходя. За окном шел мокрый снег и стояли машины у ограды, а внизу, во дворе, курили водители, и все это было до того обыкновенным, что резало глаза.

– Четыре минуты ты был не ты, – начала Анастасия. – Говорил ты складно, и говорил в твою пользу, и по делу, но там был чужой склад. Руки чужие. И довод из времен, о каких в этом зале никто не слыхал, – про кровь и про несение, будто устав тот при нем писали.

– Кто еще заметил?

– Никто. Смотрели на бумагу, слушали складное и радовались, что коротко. – Она подняла на меня глаза. – Заметила одна я, и молчать буду тоже одна.

Тут бы мне сказать спасибо, а вышло у меня другое.

– Из того, что я тебе отдал в подполе, назови одну вещь. Любую.

Она не стала спрашивать зачем.

– Мать твоя пела не тебе, а над корытом, и всегда одно и то же, и слова там были не русские, а ты их за ней повторял и думал, что это про воду.

Я слушал ее и понимал, что слушаю чужую историю. Ни корыта, ни песни, ни голоса – ничего у меня под этими словами не лежало, а лежала гладкая горячая кромка, какая бывает у клейма, и держала она форму того, что там раньше было.

– Скажи еще раз, – попросил я. – Тише и медленно.

Тихо и врастяжку она сказала это снова, а я стоял и слушал, как человек заучивает чужой адрес.

Решение из зала вынесли в спину уже расходящимся, и вынесли буднично, вполголоса, через служителя у дверей: род Чернышевых внесен, земля под Стужином и голос в реестре. Полоса вдоль межи как стояла за промыслом Гнездо по выписи, так и стоит. Ни рубля из этого не капало, ни жилы не прибавлялось, и все же по лестнице мимо меня пошли иначе: на скулу мою смотрели теперь открыто и не отворачивались, а знак со скулы не закрыть ни воротом, ни рукавом, и я это уже проверял.

На верхней галерее стоял Гронский и отдавал курьеру папку. Медленно он завязал тесемки, придержал углы и назвал курьеру, куда нести, и понес курьер не наверх.

– Дело закрыто, а идет в соседнее производство? – я подошел ближе, чем следовало.

– Закрытое дело в печь не идет никогда, – он говорил, глядя вслед курьеру, – оно идет туда, где его могут спросить, а спросить его могут в производстве смежном, и в это производство я, надо вам знать, не вхож ни по должности, ни по чину. Читать вашу формулировку будут там. Что по ней сделают, вам не скажу, потому что и мне не скажут.

– Записку с числами и часами моих явок кто писал?

Гронский повернулся. Он не помедлил и не сделал лица.

– Рука одна и та же – и на записке, и на той помете сбоку в реестре, вычеркнутой при вас. Письмоводитель Устин Дудин из соседней комнаты управления. Кому Дудин сдает работу, я не знаю, и это не оборот вежливости.

У лестницы меня нагнал Ознобишин. Тяжело он дышал, держа под мышкой ту же папку, а на нижней площадке еще толпились и оглядывались, и никого он не стеснялся.

– Вы приняли содержание вслепую, – начал он. – Слушайте, чем оно оплачено. Восемь лет службы по назначению казны, без выбора места и без права выкупа, считая с приема. Взнос, взятый вами в долг, казна вычтет из содержания первым, вперед всего прочего и не спросясь вас.

– Отказаться можно?

– Можно. Тогда графа снова пуста, а строка ваша закрыта, и вы это понимаете не хуже меня. – Он переложил папку. – И еще одно, чтоб вы не ломали голову. Объявления по подписке, какие вы пишете о всяком применении дара, читают там же, где решают, кого брать. Оттого лицей знал о вас раньше Совета.

Я выслушал его до конца, не перебив, потому что приучился выслушивать до конца всякое слово, которым меня окликают.

– В четверг вас ждут выше, – договорил он. – Смотреть будут казенные люди, и смотреть будут долго.

– В четверг поздно.

Он поднял брови и хотел что-то ответить, но я уже шел вниз, и перила под ладонью были холодные, и я говорил ему через плечо, на всю лестницу, при всех, кто еще не вышел:

– Передайте им, что я приду сам и приду в среду, с утра, – и пусть смотрят, сколько надо.

Глава 30. Вежливый голос

– Проходите. Не вы первый…

Стул мне пододвинули ногой, и разговор за столом от этого не прервался. Сел я напротив четверых и первым делом стянул с левой перчатку. Молча положил ее на стол ладонью вверх, чтобы никто не тянулся снимать сам. Ножка у стула была подпилена косо и качалась под коленом.

– Ждали вы меня позже. Я передавал с лестницы, что приду сам.

– Передавали, – согласился старший, не поднимая головы от бумаг. – Разденьтесь до пояса.

Комната была казенная, теплая и скучная, с фикусом на подоконнике и жестяным чайником у стены. Крепко пахло мастикой для полов и мокрым сукном. Буднично меня осматривали и долго, вчетвером. Один вел пальцем от ключицы до скулы, по знаку, и палец был сухой и теплый, как у портного в примерочной. Третий писал. Медленно он выводил слово за словом, перо цепляло бумагу. Четвертый разложил перед собой мои же объявления по подписке – те, что я писал своей рукой со дня подписки, – и сличал в них почерк с росчерком, поставленным мной у них в книге. Стопка была тонкая, в палец. А второй, молодой, считал зарубки на правом предплечье вслух и на последней стал.

– Пять, – проговорил молодой. – Свежая, края еще не сошлись.

– Из скольких?

– Из пяти, – подсказал я. – Доборного места на руке нет.

Перо стало посреди слова. Старший поднял голову и посмотрел на меня – до этой минуты не смотрел ни разу.

– Где взято? – спрашивал писавший.

– На дороге, у брода.

– С кого?

– С гильдейского надзорного. Он ударил, я поймал и в себя не брал…

– Куда дели?

– Свел через ногу вниз, в воду под подошвой.

– Вода чья?

– Брод. Ничей!

– А в волковской зале?

– Другой день и другой прием. Там я отдал взятое назад по нитке, на ладонь Морозову, и мне за это сказали при всех.

– Третья зарубка с чего?

– С клейма…

– Где встала?

– На льду речки, под крепью, при полном свете. Гущина тогда клали на волокушу пустого, выпитого досуха. Ставит клеймо само, а Ремезова счет только читает, и у вас он записан моей рукой.

Спокойно спрашивали, по кругу, не сговариваясь и не перебивая, будто читали с одной страницы. Ни разу он не переспросил. И ни один из четверых не спросил, согласен ли я, чтобы меня мерили, писали и заносили: тут это, видно, вообще не полагалось спрашивать. Чаю мне даже налили. Стакан был горячий, сахар лежал в блюдце кусками, щипчики обгрызены с одного бока, а руки у меня оставались холодные до самого локтя.

Бумажную ленту приложили мне к предплечью и повели вдоль кости. Тут он обычно и встревал – за плечом, вполголоса, с какой-нибудь дрянью про лошадь на ярмарке. За плечом было глухо. И от этой глухоты мне свело шею, как сводит на сквозняке.

Дверь открылась без стука. Вошел Гронский, в пальто и с мокрыми плечами, и по тому, как он не поздоровался, я понял, что во дворе он уже был. Сзади потянуло холодом с лестницы.

– Одевайтесь. Морозов заговорил!

– Досмотр не кончен, – уперся старший.

– Кончите завтра, – Гронский уже держал мою куртку. – Час назначьте и запишите в книгу, он придет.

– Придете?

– Приду.

Час мне назначили и записали. Расписался я еще раз, оделся стоя и пошел за Гронским через двор, мимо гаражей, застегиваясь на ходу.

Косо мело мокрым снегом, и снег садился водой на плечи. Наискось через грязь были протоптаны две тропы, обе к воротам. У ворот грелись две машины с казенными номерами, и соляркой несло на всю площадку. Гронский шагал быстро и ни разу не обернулся проверить, иду ли я следом.

Лазарет был при том же дворе, за котельной, и пахло там горелой ветошью. Ратмир лежал на столе, накрытый до пояса. Печать сидела на нем неполная, и видно ее было по горлу: горло у него ходило рывками, будто через него тянули веревку и все время придерживали. Тихо тут было, только шипела горелка под тазом. Смотритель при нем вел книгу и всякий раз ставил час, прежде чем записать слово. У изголовья возился лекарь, и рукава у лекаря были закатаны выше локтя.

– На выдохе говорит, – предупредил смотритель. – Вдоха ему хватает слова на два. Сядьте ближе, я пишу с ваших слов…

– Он меня слышит?

– Не знаю. Мое дело записать.

Сел я на табурет и взял Ратмира за запястье, чтобы слышать, как в нем идет. Меня он не видел. Глаза у него стояли открытые и сухие, и лекарь то и дело капал в них из пипетки. Сладко несло от него камфарой и мокрым войлоком. Изредка лекарь щупал ему шею под челюстью и качал головой.

– Здравствуйте, Чернышев…

Выговор был чужой. Вежливый, неспешный, такой, каким с вами говорят через стол в конторе, где вам сейчас откажут и предложат зайти после праздников.

– Мы ждем вас дольше, чем вы себя помните. Печать должна была доспеть. Мальчиком вы бы ее не подняли. Нынче и носите, и ходите, и даже работаете… Мы довольны.

– Кто – мы?

– У Морозовых на вас были свои планы, и планы, надо признать, недурные. Наши другие. Морозовы у нас подрядчик, и подрядчика этого мы больше не берем…

Резко лекарь надавил ему на грудь. Ратмир выгнулся, запястье в моей руке стало холодным до кости, а потом опять теплым.

– Имя, – сказал я. – Твое имя!

– Серьгу вам передали не Морозовы. Рукой выше. И передали затем, чтобы вы знали одно: чужую память у нас берегут… не выбрасывают. Материна лежит там же.

Полез я вспомнить, была ли у нее вторая такая же, и не нашел ни лица, ни уха, ни комнаты – гладкое место, будто столешницу протерли. Чем это проверишь, если проверять нечем и ни одной своей строки про нее у меня не осталось? Держал я чужое запястье, слушал чужой голос, и голос рассказывал мне про мою мать так, как диспетчер зачитывает адрес доставки.

– Гущин носил на Дербеневскую вторую работу. Не долг и не жилье. Там принимают…

– Имя, – повторил я громче. – Кто ты такой?

– Готово ли у вас к Пасхе – вот что нам важно.

Договорить ему не дали собственные легкие. Долго и зло лекарь работал над ним, смотритель писал, а я держал запястье и чувствовал, как зажим сходит сам, изнутри, будто рука разжала кулак и опустилась.

Дверь, оставленную моим десятым узлом, закрыло ничем. За ней стояло имя. Оно ушло вместе с телом, и меньше всех оно досталось мне – тому, кто вязал этот узел наспех, руками и на чужом источнике.

– Ключников резали за ремесло? – спросил я в пустоту над столом.

Спрашивал я не смотрителя. За правым ухом, где всю зиму сидело чужое внимание, не двинулось ничего. Во рту стало солоно, и я вытер ладонь о колено.

Наконец смотритель дописал книгу, развернул ее ко мне и подал карандаш.

– Распишитесь. Вы слышали – вы и подпишете.

Расписался я под чужими словами, в чужой книге, своим именем и своей рукой. Карандаш был тупой и рвал бумагу. И пока он ходил по строке, во двор въехал морозовский выезд. Князь Владимир вошел за телом сына сам, шляпу снял в дверях и не сказал никому ни слова. Молча он стоял и смотрел, как чужая рука ставит подпись под последними словами его сына.

Вышел я на воздух, и Гронский нашел меня у своей машины. В машине стояли его ящики, и один был перевязан бельевой веревкой, потому что дно у него разошлось.

– Ключи я сдал еще до вашего прихода, – начал он, не здороваясь. – От кузнецкого дела меня отставили, и отставили по форме правильно, поскольку дело закрыто и ушло в смежное производство, а туда я не вхож ни по должности, ни по чину. Я все равно пошел. Без бумаги и под чужую руку!

– Кто теперь его ведет?

– Соседняя комната. Фамилий вам никто не назовет, включая меня…

– А Дудин?

– Дудин остался сидеть, где сидел.

Гронский открыл заднюю дверь и стал выкладывать на крыло то, что собиралось при нем по этому делу. Ложились на крыло папки в тесемках, конверт с ключами от чужой квартиры, стеклянная банка с окалиной, чей-то сапог, обернутый в бумагу, и толстая пачка накладных под канцелярской скрепкой. Аккуратно он выкладывал вещь за вещью, не глядя на меня. Сверху он положил одну накладную и придержал ее пальцем.

– Вот эта партия – та самая, что у вас перекупили из-под рук в лавке. Смотрите сбоку от веса…

Сбоку от веса стояла строка, дописанная от руки и другим грифелем. К уголку был подколот снимок. На снимке был я – лицом к лампе, с мутными от света глазами, и лицо мне тогда повернул к лампе Ерш. Взял за подбородок и держал, сколько надо, а я стоял и не дергался.

– Строку дописали уже после раута, – Гронский глядел мне в лицо, мимо бумаги. – А та бумага, которой Дом держит вас на счету, выправлена с осени и при свидетеле. Расходником вы у них записаны задолго до всякой отравы. Строкой сбоку только отметили, что расходник цел и пошел дальше.

– Ремесло моей родни у вас как называется?

– Демонология, статья о запрещенном обращении с одержимостью, надзорная часть, – выговорил он это разом, как выученное. – Имени тех, кто водил резавших, нет ни в одном деле, что я держал в руках, а держал я их много. Стоит помета «по представлению», представлявшего в бумагах не значится. Той же пометой закрыт и тот, кто ставил вашему связному дни и часы…

– И ищут до сих пор?

– Ремесло ищут. Род им был неинтересен, потому что род без ремесла ничего не стоит.

– Дербеневская?

– Адрес у нас третий год. Дом стоит, за дверью пусто, конторы такой не заведено ни по одному реестру, и я вам, простите, не советую ехать туда одному…

– Вас из-за меня вынут?

– Могут. – Он захлопнул дверь. – Копии по кузнецкому лежат не в моем управлении. Их не достанет ни соседняя комната, ни моя отставка, и это, знаете, единственное, что я успел сделать вовремя.

– Ярополк, – позвал я, когда машина вышла со двора.

За плечом не отозвалось, и затылок мне заломило, как от холодной воды.

Автобус до развилки шел пустой, а от развилки я пошел пешком, по колее, полной черной воды. Стужино стояло погорелое, жильем и конторой у меня все еще была баня, и двор в этот раз оказался не пуст. От изб остались печные трубы да обгорелые венцы, и между ними уже натоптали тропки по грязи. Подводы стояли у крепи, лошадей выпрягли, а разбирать пожарище никто не начинал: людям было не до бревен. Сыро тянуло от углей, и запах этот никуда не выветривался. У крыльца стояла кадка, и в воде плавал обгорелый наличник.

Темно было в бане, и топили ее еле-еле. Лежали там рядком гнездовские – ночная смена с промысла, вся, какую Ратмир выставил за ворота и погнал к кострам у крепи. Родня приехала за ними из Гнезда. На имена они не отзывались и с полу не сходили. Собак угнали туда же и в ту же ночь, а нашли у самой крепи, и собаки были сухие.

Прокоп от двери не отходил. Дышал он хрипло, будто наглотался дыма.

Матвей привез на подводе Домну Мезенцеву с сыном. Сошла она сама, поставила мальчишку рядом и встала посреди двора, при этих людях и при их родне. Платок у нее был повязан по-дорожному, узлом на затылке. Крепко мальчишка держался за ее рукав и смотрел в землю.

– Тела нет и не будет, – начала Домна. – Из-под севшей кровли Трифона не достанет никто, и хоронить мне нечего… День у него был с открытым концом. Конец теперь закрывать тебе.

Плакать она не плакала и просить не просила. Твердо стояла на месте и ждала счета.

Денег у меня не было ни рубля. Прииск стоял, артель за неделю не рассчитана, а на роде висело казенных двести двадцать четыре тысячи под срок и рост. Аглая вынесла из бани домовую книгу, ту, что не отпускала от себя с ночи пожара, положила ее раскрытой на колоду и карандаш поперек. Сухо она глядела мимо меня, на ворота.

– Пиши сам, – велела она. – Раньше рука в этой книге была моя, потому что признанного главы у нас не стояло. С понедельника стоит.

– А чего сама не пишешь?

– Так незачем теперь…

Вписал я живую Домну Мезенцеву в домовую книгу Стужина при Матвее и вслух назвал, что ей отдаю: почту, закупки, переводы и ответ конторам как хозяину дома. Вычеркнуть ее оттуда мог теперь только я и только снова при свидетеле.

– Кошт и жилье тебе с парнем. И двадцать тысяч в месяц, покуда стоит дом, без срока. Десять дней артельщика на руки, считай, каждый месяц.

– А не устоит дом?

– Тогда с меня и спросишь, – я закрыл книгу. – Парень дорастет – станет на отцовское место в артели. При всех говорю, и все слышали!

Ворота были еще открыты, и в них въехал казенный курьер на мотоцикле с коляской. Мотор он не глушил. Сапоги у него были в глине по голенище. Пакет подал под расписку и с часом, именной, и с седла при этом не сошел. Терпеливо он ждал, не снимая перчаток.

– Вызов в Императорскую магическую академию. Распишитесь…

– А если отказ?

– Отказ подают не мне и не здесь. Мое дело подача, час и подпись.

Расписаться я не успел толком, потому что следом в ворота вошел морозовский выезд, идущий от казенного дома с телом. Князь Владимир сошел на землю сам. Теперь при своих людях, при курьере и уже не молча.