Текст книги "Право Крови (СИ)"

Автор книги: Димитриос Пур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Глава 16. Вечер у Волковых

Гравий у волковского крыльца лежал свежий и крупный, кресло шло по нему тяжело, и последние шаги до ступеней я почти нёс его на весу, а Анастасия придерживала ладонью спицы аппарата, чтобы железо не било по ноге на каждом камне. У машины, как ему и было велено, остался Захар, и от ворот на нас глядели двое чужих шофёров, а делать им было решительно нечего. Наискось падал из высоких окон свет и лежал на камнях длинными жёлтыми полосами, и в этих полосах видно было, как несёт от реки мелкий колючий снег.

Всю дорогу от Стужина она молчала и смотрела в боковое стекло, а у поворота на аллею вдруг велела остановиться и поправила себе воротник обеими руками, придирчиво, как перед выходом к людям, хотя выходить ей было не на чем.

– Отец сегодня при гостях, – обронила она. – Значит, откажет вежливо, а не сразу. Вам это на руку, разве нет?

– А вам? – не удержался я.

– А мне всё равно, – усмехнулась она в стекло. – Катите.

Захар, вылезая, подал мне кресло из кузова, а Ярополк принял его снизу и разложил на гравии сам, потому что руки у меня были в подсохшей грязи с колод и вытирать их было уже негде и некогда.

– Ворота держат настежь, – кивнул Ярополк в темноту за фонарями, где кончалась аллея. – Стало быть, ждут ещё кого-то, и не одного. Тебе это как, нравится?

– Один пойдёшь? – придержал Захар створку вполголоса.

– С княжной, – отозвался я. – Стойте тут оба и мотор не глушите.

Юлиан вышел на верхнюю ступень раньше, чем я поставил ногу на нижнюю, и встал ровно посередине, сложив руки перед собой так, как складывают их люди, привыкшие не пускать вежливо.

– Вечер закрытый, любезный, – начал он, глядя поверх моей головы. – Подвозить велено с той стороны дома, там разгрузка, и там тебе всё…

Кресло я развернул к свету боком, и он оборвался на середине слова, потому что увидел аппарат, следом руку на подлокотнике и лицо.

– Юлиан Карпович, – уронила Анастасия, не поднимая головы. – Долго мне тут сидеть?

– Княжна… вас же не ждали, вас же в больнице…

– Порог у вас высокий, Юлиан Карпович, а колёса низкие, – перебила она. – Понесёте сами или кликнете кого?

Дальше он всё сделал быстро и правильно, как человек, двадцать лет не ошибавшийся с именами: сбежал вниз, придержал створку, крикнул кому-то внутрь про порог и объявил в залу поставленным голосом, что прибыла княжна Анастасия Волкова. А того, кто толкал кресло, объявлять не стал, губы у него при этом шевельнулись впустую, и я прошёл в двери следом за её именем, как проходит вещь, внесённая вместе с хозяйкой.

Залу эту я узнал раньше, чем поднял глаза, – по запаху горячего воска пополам с духами и по тому, как звенит хрусталь под потолком, где звук не глохнет, а поднимается и висит.

– Князь Волков! – окликнул я через головы, не дожидаясь, пока меня разглядят. – Дело к вам, и короткое!

Голоса у ближних столов оборвались не оттого, что кто-то меня узнал, а оттого, что через залу Волковых так не кричат, и человек у камина обернулся с бокалом, не донеся его до губ. Медленно, как поворачиваются к прислуге, разбившей посуду где-то далеко за спиной, повернулся от второго окна князь Игнат.

– Слово рода за меня в Совете, – продолжал я, идя к нему через расступившийся паркет и слыша, как за мной катится шёпот. – Плачу долей с приискового съёма, помесячно, с первой воды.

– Экая манера, – протянул князь и отдал бокал подошедшему лакею. – В дом входят молча, вас не учили?

– Меня в этот дом молча не впустили, – отозвался я. – Так что, князь?

Дорогу мне заступил плотный господин в летах, с орденской ленточкой на лацкане и с тем выражением лица, какое бывает у людей, привыкших мирить за столом ссорящихся, и заступил мягко, боком, как заступают приятелю.

– Молодой человек, у нас тут вечер, а не присутствие, – улыбнулся он мне. – Дела делаются в понедельник и через управляющих, неужто не подождёт?

– В понедельник у меня вода пойдёт мимо колод, – обошёл я его. – Сударь, вы не подвинетесь?

Охотно он подвинулся, а после сказал соседу что-то короткое, отчего сосед оглянулся на меня уже с интересом.

Кресло Анастасии отвели к камину две женщины в платьях, и она даже не оглянулась, а отец на неё не посмотрел вовсе, и по тому, как он не посмотрел, было понятно, что не смотреть он собирается весь вечер. У колонны дама сказала своему кавалеру, что нынче, кажется, подают с разговорами, а кавалер ответил ей, что подают, во всяком случае, не скучно. Князь повёл подбородком в сторону оконной ниши, и я пошёл за ним, а гости за спиной заговорили заново, но тише и уже не про то.

В нише пахло сквозняком и мокрым камнем, портьера отсекла свет, и лицо у князя оказалось не сердитое, а скучающее, будто мы с ним торговались уже трижды и оба знали, чем кончится.

– Долю пополам, – обронил он, глядя в тёмное стекло. – И не морщься.

– За что пополам?

– За то, Чернышев, что в свете уже говорят, под чьим надзором ты нынче ходишь, а слово рода за поднадзорного стоит дороже слова за простого голодранца, и разницу платит тот, кто даёт слово, – он повернулся ко мне и посмотрел прямо, чуть сверху. – Или ты воображал, будто с прииска новость идёт медленнее, чем из присутствия?

– Я воображал, что цену назначают за работу, а не за слухи.

– Слух и есть работа, любезный, чужая и уже сделанная, – усмехнулся он и покачал головой, как качают ею, глядя на плохую лошадь. – Мне за тебя в Совете вставать, а после с людьми Морозовых у себя же в конторе разговаривать, и разговаривать не раз. Дёшево ли это, по-твоему?

– Съём с прииска идёт на полной воде, и половина этого съёма больше, чем ваша контора берёт с межи за год.

– Очерёдность нарядов в гильдии двигают не старшинством и не жребием, а тем, что у нас в конторе зовут смазкой, и смазку эту носят ко мне, – разглядывал он собственное отражение в тёмном стекле, – так что подумай на досуге, отчего твои колоды стоят в очереди третьими и стояли бы четвёртыми, вздумай я поморщиться.

– Ты мне ещё считать начни, – обронил он без злости. – Половина съёма, помесячно. И ещё одно.

– Какое?

Портьера за его плечом качнулась от сквозняка, князь помолчал ровно столько, сколько молчат перед тем, как назвать цену, поглядел мимо меня в залу, на камин, и не назвал ничего.

– Приедешь – скажу, – бросил он, отводя ткань рукой. – Слово моё за тебя будет.

Руки он не подал и вышел к гостям первым, а я постоял в нише, укладывая в голове, что торг мы кончили, а второе его условие висит непроизнесённым, и с этим непроизнесённым я отсюда и уйду. Обратно идти пришлось мимо тех же самых людей, что разбирали меня по косточкам на прошлом приёме. Замолкали они, когда я проходил, но не отворачивались, а это, в общем, была совсем другая порода молчания.

У лестницы кресло стояло поперёк дороги, и объехать его было негде.

– Стойте, Чернышев, – проговорила Анастасия так, чтобы слышали у ближних столов. – Вы ведь не спросили, отчего в этом доме двенадцать лет не выговаривают вашу фамилию?

– Не спросил, – согласился я.

– И не спросите, я знаю, вы всё привыкли доставать сами, – повела она здоровой рукой, отсылая женщину с водой. – Ваша мать приходила сюда просить.

– Сюда?

– В эту самую дверь, зимой, пешком от тракта, в последнюю свою неделю, – говорила она ровно, полулёжа, приподнявшись на локтях, и рука у неё на подлокотнике не дрожала. – Её не приняли и велели не открывать, а она стояла у ворот дотемна, и в доме были гости, вот как нынче, и музыка была.

Стихли шаги у камина, кто-то поставил бокал на мрамор слишком громко, а князь Игнат за моей спиной продолжал разговаривать с гостем, и голос у него не сбился ни на слово.

– Ворота ей открыла девчонка, – договорила княжна и вот теперь подняла глаза. – А дворовым не велено, хозяйской же дочери никто и не думал запрещать, потому что хозяйской дочери такое в голову не приходит. Я её впустила в людскую и напоила чаем, её оттуда вывели при мне, а меня выпороли при дворне, чтобы прочие видели, и ключница считала вслух.

– И фамилию с тех пор в доме не говорят.

– Не говорят, – подтвердила она и усмехнулась одной стороной рта, и усмешка вышла злая. – А я двенадцать лет не поворачивалась ни на чью, в конторе же на вашу повернулась через весь зал, потому что мне её при мне и назвали. Так что не воображайте, будто я вам благодарна или будто мне вас жаль: я тут за своё. Понятно излагаю?

Отвечать на это было решительно нечем, и я не ответил ничего, а она сама тронула колесо здоровой рукой и отъехала к камину, освобождая мне дорогу. Сзади пошёл тот ровный гул, какой поднимается, когда два десятка человек одновременно делают вид, что не слушали.

Держался гул недолго и оборвался сам собою, потому что от дверей потянуло холодом с улицы и по паркету прошёл тот особенный шорох, с каким целая зала разом поворачивает головы в одну сторону. Юлиана среди гостей уже не было, я успел увидеть только его спину в проёме да лакея, бежавшего за ним боком и придерживавшего поднос. Во дворе хлопнули дверцы, раз и другой, по гравию прошли трое, тяжело и не спеша, и свет из высоких окон лёг им на плечи теми же жёлтыми полосами, какими ложился у крыльца на меня.

В залу он вошёл с двумя за плечом, и Юлиан объявил его громко, с удовольствием, как объявляют долгожданного гостя. Морозова знал я до сих пор только издали да по бумагам, а вблизи он оказался моложе, чем я думал, и одет был дороже всех в этой зале.

– Чернышев, – позвал он от дверей, не подходя. – Кривого помнишь?

Разом повернулись гости у камина, и мне пришлось выйти на середину, потому что отвечать из-за чужих спин было нельзя.

– Наёмник нашего дома, – продолжал Ратмир, идя ко мне ровным шагом. – Ночью, у Дровяных складов, лаз со стороны отвалов. Оставили его там живым, а нашли иначе. Я приехал спросить с тебя за него при людях, чтобы после не говорили, будто Морозовы спрашивают втихую.

– И спрашиваю я не как чужой, – прибавил он, не повышая голоса, но так, что слышно стало до самой лестницы. – На том отборе тебя выкликали по списку, а в список тебя вписал я, сам, своей рукой, безродного и поперёк старшины. Так чей это покойник выходит, твой или мой?

– Спрашивай, – отозвался я.

– И пусть зала знает, с кем стоит рядом, – остановился он в трёх шагах и заговорил громче, разворачиваясь вполоборота к гостям. – Чернышев ходит под казённой подпиской. Всякое применение дара обязан доносить письменно следователю, и здесь об этом, надо думать, никто…

– Хожу под подпиской! – перебил я в полный голос, раньше, чем он кончил фразу. – С понедельника. Ведёт меня следователь Гронский, а вы, князь, сказали это зале вторым, потому что первым сказал я.

Не сбился он ни на шаг, и по глазам было видно, что этого он ждал и что заготовлено у него было другое, – а лёд с ладони пошёл у него на середине моего слова, без замаха, коротким толчком в грудь, как бьют, когда хотят не убить, а положить при всех.

Ловить надо было в упор, и я поймал в упор.

Ладонь ожгло сухим холодом, и я потянулся за силой туда, где брал её у себя на прииске, – не в свой запас, потому что свой у меня выбран до донышка ещё на Потоке, а вниз и вбок, за много вёрст отсюда, к нижней колоде, где под мокрым камнем стоит горло жилы, взятое ладонью и отпертое при бригаде. Шла в нём вода на полную, и черпать оттуда оказалось делом простым и понятным, будто из своего ведра у крыльца, и никакого сопротивления я не почувствовал вовсе. Само откликнулось горло, без уговоров и без нажима, сила поднялась по руке снизу вверх, тяжёлая и холодная, с тем самым вкусом мокрого камня, знакомым мне по колодам, и лёд, вцепившийся мне в пальцы, стал мокрым и тёплым, а после его не стало вовсе, и только вода закапала на паркет между нами. Остаток я не удержал в себе и не выпил, а пустил его назад по той самой тонкой ниточке, какая всегда тянется от приёма к хозяину, и Морозов дёрнул плечом, будто его толкнули изнутри, разжал пальцы, и с его ладони на паркет закапало то же самое.

В голове коротко встала строка, которой раньше не было: Статус называл мою ступень Ключом.

Держать горло запертым для этого, выходит, не требовалось вовсе, хватка осталась за мной и на открытой воде, и стоял я не на своём запасе, а на реке, до которой полдня езды, и сообразил я это раньше, чем опустил руку.

Вразнобой выдохнула зала, где-то у окна женщина сказала «ох», лакей с подносом остановился на полушаге да так и стоял, а Морозов смотрел не на моё лицо, а на собственную мокрую ладонь, следом на мою, и смотрел долго, как смотрят на цифру, что не сходится.

У дверей, за плечами лакеев, стоял Ярополк, в залу мною не званый и, стало быть, вошедший следом за морозовскими. Глядел он на воду под моими пальцами и не сказал ничего, ни слова, ни полслова, а молчание это я разобрал лучше, чем разобрал бы любую сказанную им вслух вещь.

– Ты его не съел, а отдал назад, – проговорил Ратмир негромко, будто самому себе. – Это у тебя что было?

– Вернул, – подтвердил я. – Вам же и вернул, князь, до последней капли.

– Юлиан! – крикнул я, не оборачиваясь. – Лист и ручку, быстро!

Распорядитель принёс всё с бокового столика, где лежали карточки для гостей, и я объявил вслух, на всю залу, как подписка того и требует: что дар применён мною здесь, в доме князя Волкова, на гашение чужого удара, и что доношу я об этом немедля. У гостей за спиной кто-то сказал соседу, чтобы тот замолчал, и больше не заговорил никто. Писал я на подоконнике, ставя буквы крупно и разборчиво, потому что читать это будет казённый человек: час, дом и улица, что делал и чем, применение без вреда третьим лицам, полным именем – Чернышев Ярослав Дмитриевич, – и сверху, как учили в сером кабинете, кому: следователю Инквизиции Феликсу Гронскому.

– Юлиан Карпович, подпишите вторым, – повернул я к нему лист. – Что писано при доме и при гостях и что гости были.

– Позвольте, я ведь не…

– Вы распорядитель, вы объявляли обоих, – напомнил я. – Подписывайте.

Он оглянулся на хозяина, хозяин чуть повёл подбородком, и Юлиан подписал. Неровно вышла у него подпись, с длинным хвостом, а лист я сложил вчетверо и убрал во внутренний карман, и ляжет этот лист в присутствии на стол, где его будут читать не спеша.

– Стало быть, вот как это делается, – усмехнулся кто-то у камина.

– Молодой человек, а вы не сядете за такую бумагу? – спросила дама от колонны, и спросила почти весело.

– За такую не сяду, сударыня, – ответил я ей через залу. – Садятся за ту, которую не написали.

Господин с ленточкой взял у Юлиана лист прежде, чем тот сложил его, прочёл сверху вниз, шевеля губами на имени следователя, и вернул мне двумя пальцами, как возвращают чужой счёт.

– Грамотно, – признал он. – А главное, при нас, любезный, ведь так и было задумано?

Кто-то у окна засмеялся коротко и сразу смолк, дама у колонны сказала, что вечер, право, удался, а мокрое пятно на паркете между мной и Морозовым лакей обходил стороной и вытирать не совался.

Тут уж князь Игнат подошёл сам и встал так, чтобы его видели и от дверей, и от лестницы, и заговорил не тише, чем говорил бы про погоду.

– Чернышев, – произнёс он раздельно, – ко мне обедать в четверг. И жилу свою до четверга не заприте, любезный, а то мне вас будет негде взять.

По зале прошло движение, потому что имя моё в этом доме назвали при гостях и назвали по роду, а не по фамилии из конторской книги, и разница между тем и другим здесь понималась всеми без объяснений. Гость у камина поставил бокал на мрамор и подошёл ближе, чем стоял, и следом подвинулись двое или трое от лестницы. Слушал Морозов князя, глядя на мокрый паркет между нами, и на лице у него ничего не двигалось.

– Князь Морозов, вы к столу или как? – спросил его Юлиан осторожно, и спросил единственно затем, чтобы кто-нибудь в этой зале наконец заговорил.

– Спрос за Кривого снимаю, – уронил он в тишину, раньше чем его успели о чём-нибудь спросить. – При тех же людях, при которых спрашивал. Дом Морозовых к Чернышеву по этому делу претензий не имеет.

Двое за его плечом переглянулись, беловолосый шагнул было вперёд, и Ратмир, не оборачиваясь, показал им большим пальцем на двери.

– Тимофей Снегирёв, стоять, – бросил он через плечо. – Оба во двор, к машине, и ждать там. Непонятно разве?

Вышли они, створка стукнула, и в зале стало слышно, как трещат свечи в канделябрах у окна. Морозов подошёл ко мне вплотную, так что говорить дальше он мог уже вполголоса, и пахло от него тем же воском и морозом с улицы, а ладонь у него была мокрая, точно такая же, как у меня.

– Ты сейчас брал не из себя, – разглядывал он мою руку. – В упор бил и видел, что у тебя пусто. Значит, есть откуда взять, и оно стоит не здесь. Далеко стоит-то?

– Стоит, – согласился я.

– Тогда мне с тобой драться незачем и невыгодно, – он мельком глянул на князя, потом на кресло у камина, потом снова на меня, и глаза у него были совершенно спокойные. – Слушай, Чернышев. Сколько у тебя дворов и кто ночует в Стужине?

Глава 17. Пепел

Ковш с промытой породой я вываливал Демьяну в приемный лоток уже наугад, потому что вода на снегу под лампой отдавала рыжим, а рыжего в ней в такую пору не бывает, и глаза сами уходили с работы за отвалы. Лампа над окошком качалась на ветру и мазала желтым по мокрым доскам, так что я сперва списал этот отсвет на неё и вернулся к разряду, за который мы с приемщиком собачились который лоток подряд. Долго он держал на языке щепоть, выбранную из кучки, и глядел при этом мимо меня в темноту, где стучали грохоты.

– Четвертый, – протянул он, не сплюнув. – Ну, третий, если тебе от этого слаще станет.

– На языке у тебя третий, и ты его держишь дольше, чем четвертый, – я подпихнул лоток ближе к лампе. – Или у тебя за четвертый премия?

– У меня за четвертый спокойная жизнь, хозяин. А тебе она чем не хороша?

– А у меня с четвертого бригаде платить нечем, Демьян, и ты это знаешь не хуже моего.

Приемщик посопел и переправил в графе цифру так, будто у него зуб дергали, а из темноты уже шел по мосткам Афанасий, и по тому, как он шел, я понял, что разряд ему сейчас безразличен. Бригадир держал в руке скребок для наледи, и рукавицу с левой руки успел стянуть, а сунуть за пазуху не успел.

– Хозяин, – окликнул он ещё с мостков, – ты сюда глянь, а не в лоток. В какой стороне у нас Стужино, напомни?

Наверху, за дальним отвалом, небо стояло не черное, а понизу шло рыжим, выше бурым, и края у этой рыжины шевелились, и шевелились они там, где никакого огня ночью быть не должно, потому что за отвалами нет ни жилья, ни дороги, а есть только стужинская горушка и на ней мой двор. Ветер тянул от неё, и вместе с ветром пришел звук, не треск, треска на таком расстоянии не слышно, а низкий ровный гул, с каким тянет в открытую печную дверцу.

Афанасий развернулся и с маху ударил скребком по железному листу грохота, и удар этот пошел по всему прииску так, что у бочки поднялись откатчики.

– Захара сюда, – я уже шел, и голос у меня сел на середине слова. – Где машина?

– Захар у насосной кобылу поил, машина при нем, – бригадир не отставал, дышал в затылок. – Хозяин, у нас на смене…

– Смену домывайте.

– Так ведь суббота, – он всё-таки договорил, потому что человек он был честный и упрямый, – расчет в субботу, а если смену бросить, то и мыть будет нечего. Чем ты им платить станешь?

Отвечать я не стал, потому что отвечать было нечего, и это оказалось единственным, что я в ту ночь сделал вовремя. Молча Захар выкатил «газель» от насосной с непрогретым мотором, дверь мне открыл изнутри, локтем, и на горушку глянул коротко, а больше не глядел, потому что смотрел на колею.

Проселок от прииска до Стужина идет лесом, с гребнем посередине и колеями по бокам, и по нему ночами порожняк «Гнезда» ходит наверх, к своим отвалам. Столбы я считал, чтобы не считать другого, и на котором-то из них навстречу из-за поворота выкатились фары.

– Уступит, – Захар в стекло даже не пригнулся, – груженый уступает порожнему, а этот порожний.

Гребня порожний самосвал не уступил и прошел прямо по нему, как по своему, а Захар вывернул в кювет, и «газель» легла боком на снежный вал. Следом прошел другой, и ещё один, и каждый обдал нас снегом из-под колес, и никто не притормозил, а из кабины на нас глянули сверху вниз и глядели, пока не проехали.

– Своих предупредили, – Захар пробовал сдать назад, мотор выл, задние колеса сидели в снегу по мост.

Дальше мы шли пешком, и последнюю версту я бежал, и с этой версты уже было видно, что горит не сарай и не баня. Огонь стоял в трех концах сразу: над людской, где спали Прокоп с Васькой, над сенями и над крышей угловой комнаты, и между ними по двору не было ничего, чему бы гореть, а трава и снег лежали нетронутые. Такое я видел раз в жизни, у Дровяных складов, и там огонь тоже занимался в разных местах, врозь и вдали друг от друга.

У воротных столбов било железо, и била в него Аглая, ломиком по подвешенному на цепи лемеху, мерно, как бьют в набат, лицом за речку, к Гнезду, где в окнах горел свет и где нас было слышно, как самих себя.

– Иди сюда! – крикнул я ей. – Аглая, брось, никто не выйдет!

Ударила она ещё, прежде чем опустить ломик, и я увидел, что руки у неё в саже до локтей, а под мышкой она держит домовую книгу, и держит так, как держат ребенка.

– Барышню выкатили, – и голос у неё сел. – Прокоп с Васькой выкатили, через грядки, крыльцо горело уже.

Анастасию я нашел у забора, между гряд, на расчищенном пятне, и кресло стояло криво, потому что колесо ушло в мерзлую борозду. Аппарат на ноге у неё блестел от снега, плед она сбросила и сидела в свитере, а лицо у неё было такое же, как в зале у отца, ровное, и по нему только огонь ходил.

– Все на дворе. – Она не спросила ни про дом, ни про огонь. – Захар?

– Идет следом.

– Считай ещё раз: Аглая, Прокоп, Васька, я. – Она мотнула головой в сторону людской. – Севастьяна нет. С вечера был, кресло мне подкатывал, а как занялось, нет нигде, и в людской нет. Ярослав, задняя калитка была откинута. Кто её на ночь откидывает?

Про калитку я тогда не подумал ничего, и про Севастьяна подумал, что выскочил и найдется, и об этом мне ещё предстояло пожалеть. Прокоп с Васькой таскали воду из колодца, и таскали её вдвоем в одном ведре, потому что другое стояло в сенях, а в сени уже было не войти. Я отобрал у них ведро, вылил его в основание крыльца, и вода ушла в жар, как в песок, и от неё стало только больше пара и ни на палец меньше огня.

– Кишка в людской, хозяин, – прохрипел Прокоп. – Я за ней сбегаю?

– Стой где стоишь.

Из Гнезда не пришел никто, хотя свет за речкой горел во всех окнах и на мосту стояли люди, и было их там немало, и смотрели они, как мы носим воду вдвоем в одном ведре. Никто с моста не сошел, и понятно почему: у них там промысел, зарплата и вахта, а хозяин у этой зарплаты не я.

Аглая книгу из рук не выпустила ни разу за всю ночь. Я пробовал её у неё взять, чтобы отнести подальше от жара, и она перехватила тетрадь другой рукой и отступила на шаг, и посмотрела на меня так, как смотрят на чужого у калитки.

– Не дам. Приказ был?

– Аглая, я и есть хозяин.

– Тем более, – она даже губы поджала. – Тут под записью Захар и два креста, и покуда они живы, тетрадь у меня в руках, а не в кармане, и не у тебя, и не в машине. Машину жгут первой.

Захар пришел через двор бегом, и я его окликнул, и он не остановился. Старик прошел мимо меня, мимо колодца, мимо Прокопа, стянул с себя ватник, окунул в бочку у забора, накинул на голову и пошел в сени, а сени к тому времени стояли уже сплошным столбом, и в них не было вещи, ради которой стоило бы туда идти.

– Захар! – заорал я ему в спину. – Там нет ничего!

Сзади мне видна была только его тень в дверном проеме, и она наклонилась к полу, туда, где у него под лавкой стояла собственная его укладка, окованная железом, и он взялся за неё обеими руками и потащил волоком, и вытащил за порог, и вот тогда над ним и сошла балка.

Упала балка не сразу и не отвесно, а съехала с прогоревшего гнезда, как съезжает нога, и легла поперек дверного проема вместе с куском кровли. Захара накрыло от плеч до колен, и я услышал, как он крикнул, а потом крик оборвался и больше не начинался.

Дальше я помню кусками: Прокоп бил обухом по горящей балке, я разгребал руками угли, и рукава на мне занялись, и Васька сбил их снегом. Вытянули мы старика за подмышки, за укладку, за что попало, вытащили на снег, и тут я увидел его правую руку, на которую смотреть было нельзя, и я смотрел.

– Ярополк, – позвал я вслух, наклонившись, – Ярополк, ну!

Дух не отозвался, и молчал он уже со вчерашнего, с волковской залы, где смолчал в самую минуту, когда я тянул через горло. И теперь я звал его над Захаром, над человеком, которого он знает дольше, чем я живу, а в голове у меня было ровно и пусто, как в комнате с вынесенной мебелью.

– Мороз, – Захар был в себе, и это оказалось хуже. – Хозяин, снегу на неё…

– Молчи.

– Корешки там, – он ворочал головой, отыскивая укладку, – почтовые корешки в книжке, я их сам подшивал, моей рукой писано и моим именем. Вынесли её?

– Захар, кто платил-то? – я сам не знал, зачем спросил это тогда, над ним, с его рукой в снегу. – Двенадцать лет вам четверым, кто?

– Присылали, – и он закрыл глаза. – Васька, машину подавай задом, я сам сяду.

Сам он, конечно, не сел, да и машины во дворе не было: за ней я отправил Прокопа с Васькой сразу, как они сбили с меня огонь, а старик лежал у колодца на тулупе, и Аглая держала ему голову. «Газель» они выдавили из вала домкратом и пригнали задом, мы уложили его на разложенное сиденье, укладку сунули в ноги, и Аглая накрыла тулупами.

– В Гнездо, в амбулаторию, там фельдшер, Гаврилов. Скажешь, я приеду и заплачу.

Чем я собирался платить, я не знал, и мне это тогда не мешало нисколько.

Огонь к тому времени взял остаток кровли и пошел гулять по чердаку, и стало светло, как днем, и по всему двору лежали наши длинные тени. Потом я отошел от машины к колодцу, сел на колени в мерзлую грязь и положил ладони на землю, и это было то самое, что я делал в волковской зале и у нижней колоды.

Горло я нашел сразу. Искать не пришлось вовсе, потому что я просто опустил руки, и оно оказалось там же, где всегда, за версты отсюда, под приисковыми колодами, живое и теплое, и когда я взял, оно отдалось мне так охотно, что у меня свело челюсти. Сила пошла вверх широко и ровно, как вода идет в открытый лоток, и наполнила меня до горла, и выше горла, и я почувствовал, как под ладонями сходит наледь и мерзлая земля становится мягкой и мокрой, и от рук у меня по грязи разошлось темное пятно в аршин.

Над двором не поднялось ни капли.

Тогда я потянул еще, и меня налило так, что ломило зубы и в ушах встал ровный звон, и всё это осталось во мне, целиком, вся ночная вода прииска, и в ладони отдавало только глухим дальним толчком, где-то там, у колод, что-то повело и стронуло. Крыша над угловой просела внутрь, и оттуда вынесло сноп искр выше берез.

Вот там, у колодца, на коленях, я и узнал про свое ремесло три вещи, которых до этой ночи не знал ни от отца, ни от деда, ни от духа. Горло отдает все, что в нем есть, целиком и сразу, стоит только попросить, и ему всё равно, за версту ты просишь или в аршине от колоды. Дальше меня сила не идет вовсе: в меня входит, а из меня не выходит ни каплей, ни искрой, и обратить её в воду, в снег, в какое ни есть вещество я не умею. И платит за мою тягу мой же прииск, породой и колодами, потому что тянуть, это не взаймы брать, а выбивать.

– Ярослав, – позвала Анастасия от забора, – ты что делаешь?

Что я делал, объяснить я не мог, и не могу до сих пор без стыда: я стоял на коленях у горящего дома, набитый под завязку чужой ночной водой, и не мог обратить её ни в одно ведро. Я тянул еще и еще, пока не сорвалось дыхание, пока перед глазами не пошли черные хлопья вперемешку с настоящими, и в какую-то минуту я перестал держать голову и сел боком в грязь, и меня держали за плечо.

Держал меня Прокоп, и держал молча, и он же оттащил меня от стены, когда с неё пошел нижний венец, а я в это время не то чтобы не мог встать, а не видел, зачем вставать, и это со мной было впервые в жизни.

Огонь опал сам, к рассвету, доев все, что могло гореть. Никто его не потушил, и тушить в конце было нечем и незачем, и последним, что упало, была печная труба в людской: она стояла еще долго совсем одна, черная и целая, а потом сложилась внутрь себя, будто её потянули за ногу. Севастьяна так и не нашли, а задняя калитка стояла откинутая, и по целику за ней уходили к речке следы.

Рассвет пришел серый и с ветром, и на выгоне, там, где у нас летом пасли, стоял синий вагончик на колесах. Кузов у него был свежий, трактор еще дымил выхлопом, и от вагончика к нашей меже шли люди, и кто-то нес кувалду, а остальные несли колышки в охапке, как дрова. Кондрат шел сзади, в оранжевой куртке поверх полушубка, и в руках у него не было ни бумаги, ни планшета, и объяснять он ничего не стал.

Колышки они били по прежней спорной полосе, ровно, через шаг, и первый вбили на сажень в мою сторону от межевого столба, и я эту сажень увидел раньше, чем сообразил, что она значит. Харитон объяснял это в трактире простыми словами: покуда землемер не прошел, на спорной земле не работает ни один из двоих.

Ленту они размотали через двор, красно-белую, на кольях, поверх пепла, мимо черной печки, и конец её привязали к обгорелой яблоне, а другой к столбу ворот. Легла лента аккурат по тому месту, где у нас было крыльцо, и на ветру она хлопала, и хлопала всё утро.

– Кондрат, – окликнул я, – ты на пожар шел или на съемку?

Долго он смотрел, на меня, на печную трубу, на кресло с Анастасией у забора, потом снял рукавицу и потер лицо, и это был единственный человеческий жест за всё утро.

– Я шел, куда сказали. Тебе от меня чего сейчас, хозяин? – и надел рукавицу обратно.

С прииска пришел откатчик, тот, что помоложе, и пришел пешком, потому что машину я угнал ночью, и была на нем телогрейка, и он трясся. Тут же у ленты он и стал, под неё не полез, а говорил через неё.

– Хозяин, у нас там… ночью нижнюю колоду выбило.

– Как выбило?

– Как? – он развел руками. – Всю. Напором. И лотки снесло вниз, к отвалу. Вода дурная пошла, никто не понял ничего, все от воды бежали. Промывка стоит. Нам её к субботе поднимать или как?

Афанасий пришел следом и застал конец этого разговора, и по лицу его я увидел, что он всё уже сосчитал по дороге. Бригадир перешагнул ленту, не заметив её, встал рядом со мной и посмотрел на то место, где стоял дом.

– Двое ночью ушли, – доложил он. – Собрались и ушли, я не держал. Остальные смену домоют, я им сказал, домоют, а дальше как хозяин скажет. Колоду поднимать чем будем?