Текст книги "Право Крови (СИ)"

Автор книги: Димитриос Пур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

– Двадцать лет через стену, – сказал он себе, не мне.

Крепко он взял пустого за подбородок, повернул его лицо к фонарю и держал так, пока не убедился. Гущин не сопротивлялся, смотрел мимо, и в глазах у него ничего не двинулось.

– А этого я знаю и в лицо, – он выпустил подбородок и вытер пальцы платком. – Он у меня проходил свидетелем по кузнецкому, и отпустили его вот этой самой бумагой, из соседней комнаты, перед самым вашим пожаром. Оттуда он ушел живым и на своих ногах. Нового производства я на него заводить не стану.

– Как это не станете?

– А вот так. Кладу его в свое дело, тем же отпущенным свидетелем, каким его и выпустили, и везу не в морг, а в казенный короб и в казенную опись. Пока он дышит, он улика на того, кто его выпил.

– И на меня заодно.

– И на тебя, Чернышев, – он выговорил это без всякого нажима, как выговаривают очевидное. – В описи, под номером. И предъявить его сможет всякий, у кого окажутся ключи, – хоть я, хоть тот, кто сядет на мое место.

Матрена сунула пустому в карман полбуханки, Гущина взяли под руки и повели к машине, и он пошел сам, переставляя ноги и не оглядываясь. Короб мы грузили вдвоем с Васькой, а Сивый стоял в стороне и смотрел, как казенный человек забирает со двора то, за что с меня взято по дню артельщика. Ни слова он не проронил, а по лицу его было видно, что двор этот он бросит.

Гронский поднял рукав и посмотрел на часы под фонарем, и смотрел нарочно долго, чтобы видели все во дворе.

– Сорок восемь часов тебе идут от этой минуты, – рукав он опустил и одернул. – Не будет тебя к этому часу – приеду сам, и приеду не один, и часы твои пойдут уже казенные.

Папку он понес под мышкой, а у дверцы остановился, расстегнул пальто и переложил одну из бумаг за пазуху, во внутренний карман. Нарочно он переложил ее так, чтобы я видел, и подождал, пока досмотрю.

– Которую вы взяли?

– Ту, что мне пригодится, если ты не вернешься, – дверцу он придержал и в машину не сел. – Переспросишь – услышишь ровно то же самое.

Машина ушла со двора раньше нас, и по фарам было видно, как она взяла не на город, а на объездную. Изнутри Сивый закрыл створку и задвинул брус. Матрена стояла у сарая с пустой шапкой Гущина и не уходила.

– Куда, хозяин? – Васька уже держал руку на ключе.

Домой было ближе, и дома оставались Аглая с книгой, Прокоп, крепь у лаза и пустая заявка. За Севастьяна просили столько, сколько мне неоткуда было взять, и не было ни человека, готового дать эти деньги под мое слово, ни бумаги, по какой их занять. Чем я собирался брать этот забор – голыми руками? Часы мне отмерили вслух, при свидетелях, и останавливать их никто не собирался.

– Не в Стужино, – я сел вперед и хлопнул дверцей. – Гнездо обойдешь низом, по старой отвальной, а фары погасишь у моста.

Первый час из отпущенных ушел у меня не на дорогу и не на сон: мы встали в темноте с задов работного заклада, там, где меня днем не водили, и я, не выходя из машины, стал считать тесовые доски от угла до фонаря.

Глава 24. Все, кто остался

Сапоги на лестнице были чужие, и шли они по ступенькам хозяйской походкой – не нащупывая, а сразу на всю подошву. Наверху Лидия придержала люк, и в жёлтое пятно свесились сперва полы чужого пальто, а следом опустился и сам Афанасий Егорыч. Его я не звал и ждал меньше всех. Снаружи мы шли задами и пешком, снег за ночь сошел с крыш и хлюпал даже на мёрзлой грядке, и злило меня вот что: ночь вся впереди, а делать на нее нечего, потому что в кармане пусто и до промывки полнее не станет.

– Селиван сказал, ты нынче считаешь, – бригадир сошел до земли и посторонился, пропуская своих. – Вот и считай при мне.

Следом за ним спустились свои, и свидетелей он притащил не зря. Кого он в них берет? Панкрата Лыкова я знал по забою, а старика узнал не сразу: Никифор Ошурков стоял в чужой телогрейке до колен и держался за перекладину дольше, чем ему было нужно.

– Егорыч, у меня тут потолок низкий, – я подвинул ему табурет ногой. – Шапку сними, а то расшибешься об чужое гостеприимство.

Подпол у Ольги Ремезовой был глубокий, хоть стоя ходи, с земляным полом и горбыльным настилом вдоль стены, а лампа на столе брала только середину. Внизу, у дальнего угла, вода стояла в яме и поднялась выше кольев. На той неделе я вычерпал эту яму ведром до сухого дна и таскал ведра мимо вон тех кадок, покуда не сели плечи, а стена за кадками была для меня просто стеной – дикий камень, кладка на глине, побелка поверх, и все ровно, как ладонь.

Люди сходили порознь, и Лидия наверху заводила их с огорода сама. Тишка Кожин пришел раньше всех и сел у лестницы, у Матвея Шадрина за плечом торчало топорище, Прокоп хромал по ступенькам боком и держал фонарь на весу, а Васька встал у стены, потому что табуретов больше не было.

– Ну, – Афанасий положил кепку на колено. – Сто двенадцать за неделю, Ярослав Дмитрич. И триста сорок непокрытым за прошлый месяц.

– Так.

– Что – так? Ты мне это «так» с самого поста говоришь. А дальше что?

Рубля в этом подполе не было ни одного, и врать было некуда. Что я им выложу на стол? Землю отписали промыслу выписью, заявку заморозили казенным запросом, промывка стоит, а последнее железо лежит в глине у склепа и наверх оттуда не поднимется. Медленно, чтобы слышали все, я взял со стола огарок, поставил его между нами и стал называть подряд, по той же мерке, по какой у меня платится день артельщика.

– Артель – сто двенадцать. Вдове Спиридона Лаптева зимнее содержание с дочерью до Пасхи – шестьдесят. Захару в лазарет кошт и передачи, пока лежит. Селивану за зимнюю езду набежало тысяч восемь, и он их считает лучше всех нас вместе взятых.

– Дальше.

– Дальше плачу долей с гнездовской промывки, как ее пустим. И раньше всех в доле вдова – прежде артели и прежде меня.

Панкрат шевельнулся у стены и промолчал. Афанасий смотрел на огарок, не поднимая глаз, и мял кепку так, что мне стало ясно: наверху он все это уже пересчитал и спускался с готовым. С чем именно он спускался? Этого я не знал и ждал, как ждут у чужого крыльца.

– Те девять, – я подвинул огарок ближе к нему, – что я в пятницу при тебе переложил ей с рук на руки за кобылу с телегой, содержанием не называю. Это было то, что оказалось у меня в руке, и ничего больше. Сосед увел лошадь со двора при тебе, и ты видел, куда пошли деньги.

– Видел, – согласился Афанасий. – Оттого и говорю с тобой, а не с приставом.

– Ну так и говори.

Наконец бригадир поднял голову и поглядел на меня прямо, чего за весь разговор не делал.

– Доля не кормит, Дмитрич. Долей не топят, и в лавке ее не берут. У меня полная изба ртов, и у каждого свои.

– Знаю.

– Не знаешь. У Лыкова баба на сносях, у меня зять всю зиму без места. Промывка твоя – она когда будет? На Пасху? На Троицу? Ты мне назови месяц, я его людям скажу.

– А если назову и совру?

– Тогда я тебе поверю, Дмитрич, и вот это будет хуже всего.

Назвать я не мог, и он это понимал не хуже меня. Афанасий встал, и Панкрат поднялся следом, а старик остался сидеть, разглядывая кладку у себя над плечом. Сейчас он пойдет к настилу и начнет отбирать натурой, подумал я, – так делают все и всегда, и я уже прикинул, что отдам крепь и оставлю лоток. К настилу он не пошел.

– Ничего не возьму, – Афанасий надел кепку. – Ни лотка, ни ведра, ни бруса, ни брезента. Ты залог со скобы в пятницу сам снял, при мне же, и с той пятницы у меня на руках пусто.

– Крепь бери. Доски бери. Топор возьми, Егорыч, топор денег стоит.

– Кто у тебя возьмет хоть железку, тот распишется, что рассчитались, – он поглядел на меня сверху и без злости, и от этого было хуже. – А я не распишусь. Я строку унесу туда, где за такие строки платят.

Вот теперь стало тихо по-настоящему. Тишка у лестницы отвернулся к стене, Матвей завозился с топорищем, а Прокоп поставил фонарь на пол и накрыл его ладонью, будто там дуло. Чем тут ответишь? Ответить мне было нечем: прав он был кругом, и правота его весила больше любой моей.

– Хозяин, – голос у Ярополка был скучный, как у счетовода. – У него доски, а у тебя лестница. Считай, разошлись без обид.

– Спрошу напоследок, – Панкрат подал голос от лестницы. – Доля эта на бумаге пишется?

– Нет.

– Тогда мне вниз незачем.

Панкрат пошел вперед, не дожидаясь бригадира, и сапоги его простучали по ступенькам ровно, без спешки. Афанасий тронул старика за плечо, и они полезли следом, а люк наверху хлопнул и хлопнул еще раз, потому что Лидия придержала его и опустила сама.

Свет от лампы качался, и на месте бригадира было пусто ровно столько, сколько нужно человеку с улицы, чтобы спуститься и сесть. Сивый сел.

– Две тысячи в сутки, день артельщика, – Сивый выложил перед собой шапку и разгладил ее, как бумагу. – Идут с той ночи и по сей час, и конца им пока не видно.

– Конец у ставки есть?

– Открытый.

– Красиво живешь.

– Живу пока, – Сивый смотрел мимо огарка, куда-то в кладку. – И вот еще что. Обещал я тебе давеча назвать, во что мне встал казенный у меня во дворе, да так и не назвал.

– Помню.

– Цена не деньгами. Куда бы мы там ни вышли, в первую дверь иду я, и что за ней – мое. Дальше считай по своей мерке.

– А ты нескромный.

– Я живой, – он хмыкнул и подтянул к себе шапку. – Передачи твоему Захару беру на себя и пишу на свою же долю. Не из доброты. Мне человек без руки должен, а мертвый мне не должен ничего.

Ольга все это время стояла у печного столба и не садилась. Руки она держала под передником, и когда я повернулся к ней, она вынула их и показала пустые ладони прежде, чем я успел открыть рот.

– Ладони я вижу, – руки со стола я убрал и повернулся к ней так, чтобы слышно было всем. – Полотно и мазь ты мне отдала за яму, и той же ямой мы и сочлись. А нынче у тебя в подполе полно народу перед заходом на промысел, и накроют нас – отвечать станешь ты раньше всех. Чем я с тобой за это рассчитываюсь? Вот это и назови.

– Работой, – Ольга кивнула на яму. – Вода стоит с прошлой недели и все прибывает. Отведете нынче ночью – и мы в расчете. К утру не отведете – весной я тут вплавь ходить буду.

– Ночь у нас занята.

– Значит, займите ее заново.

Наверху опять пошли шаги, и по ним я понял, что несут тяжелое и что в люк оно идет боком. Васька с Тишкой сволокли по лестнице кресло, поставили его в углу лицом к столу, а Анастасия сошла следом на руках, ступенька за ступенькой, забранную в аппарат ногу волоча по краю и задевая спицами за дерево. Васька дернулся ее подхватить, но она поглядела на него так, что он убрал руки за спину и отступил.

Сперва она села на нижнюю ступеньку, отдышалась и уже оттуда перебралась в кресло, и заняло это столько, сколько заняло, и никто не заговорил, пока она не устроилась.

– Ты по лестнице зачем? – не выдержал я. – Тебя бы снесли.

– Донесли бы, – она положила на стол что-то маленькое и отодвинула от себя пальцем. – Клади в счет.

Гербовая заколка легла на доски волчьей мордой вверх. Серебро было тёртое, с темнотой в бороздках, и такие вещи с человека не снимают: их отдают сами.

– Волкова?

– Не Волкова, – она не убрала руку со стола. – С понедельника не Волкова.

– Во что тебе это встало?

Она не ответила ни словом, ни числом, по лицу у нее ничего не прошло, и повторять я не стал.

– Ладно, – я хлопнул по столу ладонью в холсте и сразу пожалел. – Вода. Васька, Тишка – настил вон, кадки в сторону, роете канаву от ямы к северной стенке. Прокоп, свети и не лезь.

Работали они быстро, потому что дело было простое. Горбыль пошел вверх охапками, кадки Ольга откатывала сама и ставила их к лестнице стопкой, а под настилом оказалась глина, сырая и жирная, и лопата шла в нее без звука. Канаву довели до кладки, и Тишка на коленях выбрал последнюю перемычку рукой. Вода потянулась по канаве лениво, взялась у стенки и вдруг ушла – не в яму, не вспять, а вбок и вниз, с тем самым звуком, с каким она падает в другую воду.

– Стоп, – Сивый был у стенки раньше меня.

Глину он смахнул ладонью, а после рукавом, и под ней оказалась не кладка. Полотно из полосового железа, в потеках, с обносившимся косяком, и была она замазана вровень и забелена вместе со всей стеной. Я стоял и смотрел на пустое место, где только что громоздились кадки. Сколько раз я прошел мимо этой побелки с ведром? Со счета сбиться можно, а тронуть ее мне и в голову не пришло.

– Ольга Тимофеевна.

– Стояла тут вода, – она не отвела глаз. – Ты ее из ямы черпал, а сюда не совался, потому что тут кадки да полки на кольях и все мое добро на них. Мазано глиной, бито побелкой, а низ и вовсе под настилом. Ты бы ее и через год не нашел, если бы пол не взломал.

Клеймо стояло в верхнем углу, под окалиной, и Сивый расчистил его свечой и ногтем: круг, а в круге бородка ключа поперек.

– Откуда знаешь? – спросил я, потому что она не удивилась ни разу.

– Дед мой это ставил.

Сказала – и ничего к этому не прибавила, а спрашивать, где я такое клеймо видел раньше, не стала ни в тот раз, ни в этот. Сивый между тем присел у створки и оглянулся на меня, и я вынул из-за пазухи то, что он за зиму не раз тянул к себе, а взять так и не взял, – гранёный ключ с квадратным жалом.

– От такой, – Сивый кивнул мне на личинку, и я приложил к ней жало, не вставляя. – Ключниковой работы дверь, Ключниковой работы ключ. Их две.

– Где вторая?

– Под Дровяными складами, – Сивый подождал, пока я уберу ключ за пазуху, и только тогда поднялся. – Я к ней смолоду чужую долю приношу и кладу под порог, потому что отпереть мне ее нечем.

– Что за ней?

– Пойдем – увидишь. А сейчас не скажу.

Ключа он у меня не взял и не попросил, и в этом было больше, чем во всей его открытой ставке. Свечу он поднял к щели над косяком и повел медленно, снизу вверх и обратно, и пламя у щели легло набок и стояло так, не мигая.

– Гляди сюда, – он не оборачивался. – Ляжет и стоит – ход живой и тянет вбок. Заваляется и выпрямится – за поворотом глухо, и дальше идти нечего. Больше тебе про это знать незачем, а этого хватит, чтобы не помереть дураком.

Долго пламя стояло набок.

Снова наверху стукнуло, и по лестнице пошли обратно те же хозяйские сапоги. Афанасий спустился до половины и остановился, а следом за ним, боком и держась обеими руками, полез старик Никифор.

– Голоса у вас, – буркнул бригадир. – На весь огород.

Молча Никифор сошел вниз, прошел мимо стола и мимо Сивого и положил ладонь на железо раньше, чем Ольга успела открыть рот.

– Ключниковых, – сказал Никифор. – Круг и бородка. Я через нее мальчишкой откатывал.

– Ты?

– Я. Тут промывка старая, гнездовская, посад на ней и стоит. Ходы под всем посёлком, только их снизу засыпали, где могли.

Он подошел к столу и провел по столешнице сухим пальцем, и все встали так, чтобы видеть, – даже Тишка, стоявший до того боком ко всему.

– Дверь – вот, – палец уперся в край доски. – Отсюда ход берет вбок, к речке, и ниже пойдет. Отойдешь порядочно – будет старая рассечка, ее водой заваливало и в мое время. Мимо. Дальше вот так, коленом, и вылезешь под самый заклад.

– Под заклад, – повторил я.

– Под работный заклад при посёлке, – старик посмотрел на меня из-под бровей. – Не под казенный промысел, тот выше и в другую сторону. Промывка шла аккурат под воротами и под тёсом. Забор ваш поверх нее и ставили, а внизу его нет.

Забора внизу не было. Я поднял глаза на люк, где стояла Лидия и не спускалась, и вспомнил, что за этим тёсом сидит ее муж, что она это знает и что мы с ней об этом не говорили и сегодня не будем.

– Так, – Сивый выпрямился от двери. – Ход живой, но он залит. Сушить его нечем: насос лежит в глине у склепа и наверх оттуда не пойдет. Значит, по воде и вслепую.

– По грудь?

– Где по грудь, где выше. Кровля местами низкая, и голову там придется нести на боку.

– Тогда разбираем места, – я оперся о стол здоровой рукой. – В дверь идет Сивый, по своей же цене. За ним я. Прокоп, свет твой, как всегда, и держишься ты за мной вплотную, чтобы у меня спина была освещена, а не затылок.

– Ладно, – отозвался Прокоп и подтянул фонарь ближе.

– Матвей – крепь. Что успеешь завести на ходу, то и заводи, а на рассечке решай сам. Тишка – вода, ты у нас в ней понимаешь.

– В воду полезу, – Тишка Кожин выговорил это громко и внятно, чтобы слышали все. – Хоть по горло полезу. А поближе к тебе не стану, Дмитрич, ты не обижайся.

– Не обижусь.

– А рассечку чем обходить, если она под завалом? – Матвей поднял голову от топорища.

– Поверху, если найдем поверх. Крепи там нет и не было.

– То-то и оно, – Матвей опять уткнулся в свое. – Что понесем на себе, тем и обойдемся, а понесем мы мало, потому что по воде много не унесешь.

– Понесем мало, – согласился я. – И назад тем же местом. Васька – веревка и обратный конец, наверх выходишь всякий раз, как она ляжет слабо. Никифор Матвеич, тебя не зову.

– А я пойду, – старик сел на табурет, оставленный бригадиром, и положил руки на колени. – Докуда ноги донесут. Вы там без меня в рассечку уйдете, и вода вас доест.

Последнего места я не назвал, потому что называть его вслух не собирался вовсе. Сивый назвал за меня.

– Ворота остаются. Наверху, у створки, кто-то должен стоять от начала и до конца, иначе нас встретят на выходе, – он поглядел на кресло в углу. – Ее туда не поставишь. Вниз я ее не пущу: ход низкий, залитый, а у нее в ноге железо. Она там сядет, и мы все сядем с ней.

– Ворота беру я.

– Не берешь.

– Беру, – она подкатилась к столу сама, обеими руками, и колесо чиркнуло по мокрой глине. – Вниз ты меня не пускаешь, и правильно делаешь. Наверху же ты хочешь поставить того, кто в случае чего убежит. С ворот не уходят, а мне и уйти не на чем.

– А ты подумала, что там за створкой стоит и с какой стороны оно к тебе выйдет?

– Подумала.

– Чем держаться будешь, когда выйдет?

– Тем же, чем и ты. Больше у меня ничего нет.

– Дура ты, барыня.

– Уже не барыня, – Анастасия положила ладонь на стол рядом с заколкой, но заколки не тронула. – Ярослав Дмитрич, я не спрашиваю. Я говорю.

Ольга сняла с гвоздя ведро и поставила его у клеймёной створки, и это был весь ее ответ на то, что тут при ней решали. Сивый посмотрел на меня, я на него, и думали мы одинаково: сказать тут нечего, а место это худшее из всех. Афанасий с лестницы кашлянул и полез вверх, и старика на этот раз с собой не позвал.

– Егорыч.

– Не распишусь, – бригадир не обернулся. – И строку унесу. А деда тебе оставлю, он сам напросился, и я ему не отец.

Люк за ним затворился негромко, и наверху Лидия задвинула щеколду.

– Час выхода, – Сивый уже стоял у лестницы и застегивал ворот. – Мне до складов и обратно, и я привезу веревки и лишний фонарь. Раньше меня не начинай, а позже полудня не жди.

– Ярослав Дмитрич, – Ярополк подал голос ровно, будто и у него был свой счет к этой ночи. – Ты им место назвал, а себе не назвал. Про третью зарубку они не знают.

– И не узнают.

Я оглядел свой подпол. Лампа догорала, мокрая глина под ногами блестела, вода уходила за клеймёную дверь ровно и без пузырей, а народ мой стоял и сидел вокруг стола так, будто мы тут подряды раздаем, а не лезем в затопленную выработку под чужие ворота. Смешного в этом было ровно столько, чтобы не заплакать.

– Значит, договорились, – я поднял огарок и погасил его пальцами в холсте. – Места разобраны, ни рубля на всех, и срок наш весь впереди, целый и до последнего часа бесполезный.

Глава 25. Второй контур

Перед рассветом Ольга Ремезова задвинула щеколду на люке изнутри и выставила наверх всех, кого держать в подполе не считала нужным. Лохань хозяйка вынесла сама и поставила на глину против клейменой двери, а свечу отдала Никифору Ошуркову и посадила старика у щели. Всю ночь напролет я гонял по кругу то, что осталось от снятого на отборе слоя, и гнездовская вода в лохани молчала теперь на всякий мой заход ровно и вежливо. Шла среда, и до предрассветья четверга оставалось уже меньше, чем я извел на эту лохань.

Пламя у него лежало вбок и не дрожало.

– Тяга ровная, – Никифор говорил не со мной, а с дверью. – Мальчишкой я в этой самой выработке откатывал, и тянуло тут так же, только глубже.

Держать лохань Ольга оставила Тишку Кожина: в воде из моих людей понимал он, а прочие только черпали.

– Сивый велел раньше него не начинать, – Тишка смотрел не на меня, а в воду.

– Он про ход велел, – Ольга разложила по столу сухое полотно и придавила край склянкой. – Лохань в подполе спуском отродясь не звалась, уговор цел, а ты держи ровно и не дыши в воду.

Слой с Ходынки лежал у меня в правой руке остывшим, будто чужая рукавица. Заводил я его снова и снова, вел от запястья книзу, как тогда, в упор и без замаха, а гнездовская вода булькала и стояла, будто кидали в нее камень, а не чужой переход.

– Гоняешь ты его с ночи, – Ярополк подал голос без обычной своей охоты подъелдыкнуть. – А ведро без дна и то полезнее, из него хоть капает.

– Что, дед, и у вас так бывало?

– У нас так бывало с чужой рукой всегда, – отозвался он и умолк.

Ольга подошла, взяла мою кисть и отставила ее от лохани в сторону, будто доеденную вилку.

– Хватит. С промысла мне их носили годами, обожженных этим самым льдом, и я их различаю руками, а не по рассказам. У ставленного ожог ровный по всей кисти, будто ладонь на плиту положили, а у родового посередине провал, словно туда вдавили пятак и вынули.

– И что мне с твоего провала?

– А то, что слой у тебя снят с ставленной руки, – она отпустила мою кисть и вытерла свою о передник. – Со снегиревской. Ею бьет вся дружина, потому что всю дружину ей и выучили, а князя ты ею не достанешь никогда: родовую руку не учат, ее наследуют, и учить в ней попросту нечего. Родовых ожогов я на своем веку видела наперечет и все помню. Ни один не похож на то, что ты тут с ночи месишь. Брось.

Про снегиревскую школу я знал не с ее слов и не из книжки: это лежало у меня в голове с воскресенья, вынутое из головы связного вместе с его долгами и адресом на Дербеневской. Чужая память подсказывала охотно и даром, а проку с нее выходило столько же, сколько с остывшего слоя: морозовский удар она знала наизусть, а ответа на него не знала вовсе. Бросить я мог хоть сейчас, только бросать было не в пользу чего.

Кресло стукнуло колесом о доску, и Анастасия подкатилась к лохани сама, не спросив ни дороги, ни позволения, и положила ладонь на воду плашмя, будто примеряя ее к себе.

Ольга глаз не отвела.

– Родовая рука в этом доме одна, и она сейчас на воде лежит. Только ты, барышня, сначала послушай, чем платишь. Тебя с Кузнецкого еле собрали, источник у тебя вернулся не весь и не скоро, а он его вычерпает досуха и не заметит, потому что иначе не умеет.

– И полный он мне до Гнезда зачем?

– Затем, что ехать.

– Мне не на чем ехать, – Анастасия ладони не убрала. – Ставь.

Ольга молча подвинула табурет и села за креслом, а на край стола выставила свечной огарок и придавила его пальцем.

– Мерить буду по нему. Сгорит – сниму тебя с воды за косу, если сама не сойдешь.

Никифор придержал кресло за спинку, Анастасия повела свой переход над лоханью, и от воды пошел холод такой чистый, что у меня заныли зубы. Слой я снял с живой руки в упор, тем же, чем брал на Ходынке, и лег он мне в ладонь живым: горячим, коротким и с явным сроком. Дано мне было ровно на огарок, и ни на волос больше.

Первым заходом я не дотянул: чужой переход шел у меня в пальцах правильно до середины, а на середине я вел его уже своим, и вода отвечала мне тоже своим. На другом ушел раньше, чем нужно, и рано выдохнул. Огарок осел, Тишка перехватил лохань удобнее, а Ольга не сказала ничего, что для нее было хуже любого слова.

Заходом позже я довел чужой переход до конца, не подменяя его собою нигде, и попал.

На вдох холод в ее форме пропал совсем. Не ослаб, не сдвинулся, а именно пропал, будто из вещи вынули середину, а вещь того еще не поняла и стояла. В эту пустоту у меня и лег узел «Печати девяти», сам, без спроса и без чтеца.

Лохань разошлась вдоль клепки с сухим треском, воду выбило в стену плашмя, и стена приняла ее звуком, от которого посыпалась глина. Тишку кинуло к настилу, и я видел, как ему прихватило кисть коркой, серой и с искрой, а сам он все держал в горсти обломок клепки. Свеча у Никифора легла набок, пока старик ее не поднял. Слой погас у меня в руке раньше огарка, откат пошел от локтя в спину, и глина под коленями поднялась мне навстречу быстрее, чем я успел упереться. Анастасию держали за плечи и за кресло, потому что сходила она боком и молча.

Пальцы у меня на левой были сложены в узел – тот самый последний, что я вынимал по книге и по чтице, и не помнил я ни как его вязал, ни чем за него платил. При всех я про это не сказал ничего.

– Не трожь, – Тишка отвел Ольгину руку плечом и стал заматывать кисть сам, затягивая узел зубами.

Ольга плеснула ему на корку кипятком с плиты, и корка не подалась. Свечу она поднесла вплотную, подержала и убрала.

– Ни огонь, ни кипяток, – проговорила она. – Значит, само сойдет, когда захочет.

– А когда захочет?

– Того я тебе не скажу, Тиша, и никто в Гнезде не скажет.

– В воду я полез бы хоть сейчас, – Тишка положил на стол свою бухту, ровно, чтобы не раскатилась. – И под лед полез бы, и в лаз, куда Прокоп не идет. А под это не полезу, Ярослав Дмитрич, ты меня не держи и в глаза мне не гляди.

Никифор проводил его до калитки и вернулся один. Наверху хлопнула огородная створка, и по звуку было слышно, что человек ушел не в ссоре, а насовсем. Мест мы вчера разобрали по людям, а к рассвету одно осталось пустым.

К полудню, когда я уже сидел за столом и держал левую в подвесе из полотенца, Сивый привез с Дровяных складов обещанные веревки, лишний фонарь и своих людей, и спустились они по лестнице раньше него.

– Мезенцев Трифон, водолив, – сталкер показал на первого подбородком. – Кутьин Родион, мешочник, при лошади наверху. Что у вас тут ночью рвануло, что глина с потолка сыплется?

Рассказал я коротко и без картинок: лохань, кисть, ушедший человек и то, ради чего это делалось. Мезенцев слушал, глядя на клейменую дверь, а Кутьин – на меня.

Сивый сел на угол стола и заговорил так, будто счет у него был уже написан на ладони.

– Мезенцев идет под воду за день артельщика. Две тысячи, конец открытый, работаем, пока не станет. Кутьин доли не берет вовсе и в подпол не сходит: он наверху при лошади, и ему деньгами и вперед, за пять дней артельщика – десять тысяч.

Выложил я это при них нарочно.

– У меня ни рубля. И промывки нет, потому что мыть некому и нечего.

– Знаю. Кутьину нынче плачу я, из своего, а с тебя возьму осенью и не деньгами, – Сивый поглядел на мою левую в подвесе и почесал бровь. – И вот еще что. Брал я долю с первой промывки. После нынешней ночи беру со второй тоже, и это не жадность, а прейскурант: у тебя тут посуда в щепки расходится и люди со двора уходят, а первым в ход иду я.

– Бери.

– Хорошо ты соглашаешься, – фыркнул он. – Быстро.

– А ты хотел, чтобы я торговался с человеком, которому нечем платить?

Кутьин выспросил, войдут ли в его дни ночи, и получил ответ, что ночи входят, а утра нет. Про воду в ходу допытывался уже Мезенцев – стоячая она или проточная и холодна ли, – и за меня отозвался Никифор, проведя ладонью по доскам дорогу от клейменой двери в сторону работного заклада, а мешочник поглядел на нее через плечо водолива и отошел считать веревки.

– Хозяйка, а хозяйка, – окликнул Кутьин уже от лестницы. – Тому, что у вас тут ночью рвануло, имя есть?

Ольга даже головы не повернула, и Кутьин полез наверх, а Мезенцев до сумерек перебирал бухты, разговаривая только с Никифором и о воде.

– Хозяин, – Мезенцев тронул бухту носком сапога. – Тот, у кого кисть прихватило, он твой был или Сивого?

– Мой был.

– И много у тебя мест, где вода не по-божески?

– Пока одно, – я показал глазами на клейменую дверь. – В него мы и полезем, и вода там стоячая, а стоячей ты не боишься.

– Дорого встала твоя лохань, Ярослав Дмитрич, – Ярополк говорил из-под потолка тихо и по-хозяйски. – Человек, кисть, посуда, чужой источник и новые ставки. Прежде за такие деньги брали село.

В сумерки Лидия спустилась в подпол, чего не делала с приезда, и положила на стол прошитую кожей тетрадь, а руку с нее сняла только тогда, когда Ольга протянула свою.

– Из сохрана, – Лидия осталась стоять. – И я тут сяду, если позволите. Наверху мне слушать хуже, чем видеть.

Ольга села против меня, взялась за холст на левой и содрала его разом, не мочив и не жалея. Полотно отошло с кожей, я подышал через нос, и в подполе стало слышно, как наверху переступала Кутьина лошадь.

– Ты вчера решил, что про третью они не узнают, – Ольга не подняла головы. – Узнают нынче все, кто тут сидит, потому что вслепую я больше считать не стану и одна считать не стану тоже.

Ладонь она повела от кисти вверх, через локоть, к плечу, медленно, останавливаясь там, где я дергался. У локтя простояла дольше всего, а на плече подержала и убрала.

– Лидия Романовна, откройте на закладке и прочтите мне вот отсюда и досюда. Больше не надо.

– «Своя жила отписи не ведет и на счет не берет, а снимает кожею на месте: за полный глоток от пальцев до локтя, за другой от локтя до плеча, – читала Лидия ровным почтовым голосом, будто чужой адрес на конверте. – А чем возьмет за пятый и кто станет держать идущего снаружи, того я не…»

– Обрыв, – Лидия закрыла тетрадь. – Строка кончается на середине, а дальше вырвано с корнем.

Ольга положила обе руки на стол и заговорила так, как считают при свидетелях, не пропуская ни строки и не глядя ни на кого отдельно.

– Слушай счет, и все слушайте. Счетов у тебя два, и ты складывал их вместе, оттого и обмишурился. Клеймо считает зарубки и берет после, с отсрочкой, потому оно и терпело. Своя жила ничего не отписывает: она снимает кожей, на месте, в тот же час. Кожа у тебя сошла от пальцев до локтя за глоток, взятый ровно по мерке и не сверх нее, – вот тебе глоток, вот его цена, и она уже уплачена. Дальше слушай. Щупала я тебя в четверг по своей мерке и насчитала тебе две доли, а знак взял и сел на плече раньше срока, и ты меня спрашивал, отчего он поспешил. Оттого, что в моем счете не стоял человек, выпитый тобою досуха. Он туда не влез, потому что я про такое сроду не считала, и он взял с тебя долю целиком, разом и с верхом.

– Оттянуть можно?

– Снять нельзя, – Ольга придавила мне плечо там, где я дергался, и держала ладонь, пока я не перестал. – И замедлить нельзя, а говорю я это не с потолка и не из тетради: носили мне с промысла обоих сортов, и тех, кто рвал свое разом, и тех, кто тянул по глоточку и жил тихо, боясь дохнуть лишний раз. Кожа сходила у них одинаково, только у одного за зиму, а у другого не скоро, и сходила ровно на столько, сколько человек взял поверх мерки. Время тут вовсе ни при чем. Оно тебе ни отсрочки не даст, ни зарубки не сотрет, и на тот счет, который кожа ведет, не влияет ничем.