Текст книги "Жестокий развод (СИ)"

Автор книги: Диана Рымарь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Глава 44. Усатый нянь

Даниэль

– Чего ты куксишься? Смесь же сладкая… – сокрушаюсь над тем, как Дан морщит маленькое лицо, когда я пытаюсь его накормить.

И да, смесь я лично попробовал. Ничего такая, похожа на обычное молоко.

Вот только мой пацан, по ходу дела, гурман. Или просто вредничает. Или колики… Или еще миллион вещей, которые могут попортить настроение младенца.

Плачет, и все тут. Есть не хочет, никакая смесь ему не нравится, и сыплет его.

Как можно было при таком раскладе лишать ребенка молока?

Как можно было оставить мальца на произвол судьбы?

Как вообще у Зары в голове родился этот план?

Я ведь сложил два плюс два!

Гризельду сбили в восемь утра, когда она пошла в супермаркет в соседнем квартале.

Другой вопрос – на кой хрен она вообще туда шла? Доставкой не умеет пользоваться, что ли?

Но вопрос даже не в том, что в принципе вышла в супермаркет. Важно отметить, где именно ее сбили. На том участке дороги вообще не было никаких камер. Значит, заранее спланировали. Потому что ну не верю я в такие совпадения. Причем действовали хладнокровно – сбивали на скорости, в том месте даже нет никакого тормозного пути, а значит водитель даже не пытался затормозить.

И по показаниям жильцов, которые раздобыли мои люди, вещи из квартиры начали вывозиться примерно в то же время.

На ком я вообще женился? На гребаном Мориарти в юбке? Впрочем, даже этот криминальный гений и то позавидовал бы Заре. Потому что ну он-то точно вряд ли догадался бы бросить младенца одного в квартире и спереть его имущество.

Бред же! Кому это на хрен надо! Чтобы стащить початую пачку подгузников, детские вещи, даже гребаные бутылочки.

Зуб даю, Зара сделала это мне назло – как финальный аккорд подлости высшей категории. Чтоб задеть меня побольнее. И у нее, черт подери, получилось. У меня, наверное, всю жизнь будет подгорать от воспоминания о том, как я пытался накормить Дана в пустой квартире.

Зара однозначно спланировала это все заранее.

Возможно, хотела выжать из меня все до последнего, поэтому временила. А возможно искала исполнителя, для того чтобы избавиться от няни. Очевидно, что Гризельда очень ей мешала.

Не знаю, о чем думала эта тварь, когда все проворачивала. Но ее уже ищут, и плотно. Думаю, сегодня правоохранительные органы уже наведались к ее родителям. Я бы дорого отдал, чтобы увидеть рожу тестя, когда его станут расспрашивать о дочке. Ничего у него там не екало, когда пытался меня выставить абьюзером?

Меня настолько кроет от несправедливости, что аж дышать полной грудью не могу.

За Дана обидно до глубины души.

Мать тварина, еще и дед с бабкой ровно такие же.

А еще…

Честно сказать, я за последние сутки сильно зауважал профессию няни.

Раньше ведь я никогда не оставался с ребенком один на один и не представлял, как с ним может быть сложно.

Дан вел себя этой ночью просто отвратительно.

Рыдал, рыдал и рыдал. Сначала беззвучно, потом поднабрался сил и уже громко, как раньше. Я почти до рассвета носил его на руках. Он, конечно, весит одну пушинку, но, когда носишь ребенка всю ночь, – это жестокая жесть. С ужасом представляю, что будет завтра.

Руку готов дать на отсечение, Катя знала бы, что делать. Она такая нежная, такая чувствительная ко всему, что происходит вокруг. Она-то точно смогла бы его успокоить, правильно накормить. Аура у нее особенная, светлая.

Вот только Дан – не ее ребенок. И я не имею никакого морального права навешивать ответственность за своего пацана беременной девушке, которой, на секундочку, нельзя нервничать.

Катя и без того меня сторонится, слушать не хочет, подарков не принимает. После нашей встречи в ресторане ее как отрезало от меня.

И тут я, весь такой красивый…

А не поможешь ли ты мне ребенка воспитывать? С другой бабой сделанного. Я б на ее месте послал на три буквы, честное слово. И все смягчающие обстоятельства в виде того, что изменил-то ей всего раз и то по пьяни, как-то не катят.

Я и только я ответственен за Дана, коль уж родная мать от него отказалась.

И в нашем с Катей разладе виноват только я.

Поэтому мне надо сначала свои проблемы решить, потом попытаться как-то наладить ситуацию с Катей. Лезть к ней сейчас будет верхом эгоизма.

Эх, почему в жизни так все сложно?

Из омута дурных мыслей меня выводит все тот же Дан.

Хнычет, съев лишь две трети бутылочки, а там бутылочки-то той – слезы одни.

Осторожно вытираю ему губы, пытаюсь укачать, чтобы хоть немного поспал.

И он, о чудо, засыпает!

– А раньше ты не мог? – тихо ругаюсь. – Я б ночью тогда хоть час поспал… Может быть…

Кажется, только сейчас я по-настоящему понимаю, каково оно – ухаживать за младенцем.

Да, нелегкая это работа – няней служить. Особенно когда ты ни фига не няня, а нянь, и опыта у тебя ноль с плюсом.

И да, отыскать достойную няню оказалось задачей со звездочкой.

С утра пораньше я отсобеседовал уже двух.

Козы!

Они даже успокоить моего пацана не смогли.

Одна надушилась какой-то тухлятиной. Реально мерзко пахнущие духи, кто вообще душится, когда нужно нянчиться с ребенком? Естественно, Дан взбунтовался, разрыдался. Как будто я без того мало его укачивал-успокаивал.

Вторая и того хуже сделала. Сморщила нос, когда увидела моего пацана, и сказала, что с недоношенными еще не работала.

Так еще сказала это «недоношенными», как будто мой сын какой-то дегенерат, или даун, или все вместе. А он обычный младенец. Да, недоношенный, да, требующий особого отношения. Но у него ведь есть все шансы выкарабкаться. И я костьми лягу, но он выкарабкается!

А пока что мне попросту некуда деть мальца, который именно днем возжелал задрыхнуть.

Решаю, что это не худшее из зол – взять его в офис.

А что? Мне позарез надо появиться на работе хотя бы на пару часов.

Если повезет, пацан попросту поспит в автолюльке в моем кабинете под присмотром секретаря. А я тем временем проведу совещание.

Ну, это я так думал, что поспит.

На деле же оказалось…

* * *

Даниэль

Я даже до машины ребенка не донес.

Дан проснулся, как только я бахнул входной дверью, когда ее закрывал.

Сдуру бахнул! Железная, тяжелая, она закрылась с ужасным шумом. Я не хотел совсем, но чуть не рассчитал с движениями – и привет, Даниэль-младший, мы выспались.

Скриплю зубами, соображаю, что делать дальше, с сожалением оглядываюсь на машину.

Ладно, чай, не в каменном веке живем.

Решаю провести совещание онлайн. Это лучше, чем ничего…

Однако это будет сильно – вещать перед сотрудниками с ребенком на руках, а по-другому Дан не согласен. По-другому его высочество изволит плакать.

Пацан каким-то образом за одни сутки стал абсолютно ручной.

К слову, стоит взять на руки, тут же начинает строить глазки, очаровательно хлопать черными ресницами. Даже ресницы и те один в один, как у моих сестер, что, разумеется, добавляет парню сотку очков к привлекательности.

* * *

Даниэль

Не знаю, как я выглядел в глазах сотрудников, раздавая пилюли тихим, размеренным голосом. Но как по-другому, когда у тебя на руках ребенок?

Наверное, ржали втихаря или дружно хором, когда я исчез с экранов мониторов. Грозный начальник с младенцем на руках как-то не воспринимается всерьез, и мне это более чем понятно.

Хотя вслух все дружно пожелали здоровья ребенку и восхитились тому, каким замечательным он у меня получился.

Наговариваю секретарю задачи на завтрашний день, отправляю сообщение и откидываюсь на спинку кресла. Бездумно обозреваю кабинет. Прикидываю, что еще можно успеть сделать. Решаю немного поработать с почтой, пока Дан благоволит и не орет благим матом. За последние часы как-то даже поднаторел в печати одной рукой.

Однако на экране мобильного виднеется волшебное слово «Мама».

– Даниэль, сыночек, как ты там? – спрашивает она жалобным голосом.

– Держусь, мы с Даном ух какие друзья, – нагло вру.

За последние сутки я вообще разуверился, что хоть сколько-то нравлюсь собственному сыну. Иначе разве он орал бы у меня на руках всю ночь напролет? Однако надежды не теряю, вдруг все-таки понравлюсь?

– Как там Гризельда? Нескоро из больницы выйдет? – выспрашивает мама.

– Пришла в себя, но ее почти сразу ввели в искусственную кому, чтобы сошел отек мозга. Думаю, Гризельда выпала из обоймы на долгие месяцы. Новую няню пока не нашел, ищу, назначил на завтра два новых собеседования. – Шумно вздыхаю.

– Ой, дай-то бог, – охает мать. – Кто бы мог подумать, что наше долгожданное дитя станут растить няни.

– Мам, не начинай. – Плотно сжимаю зубы.

Мне только ее нытья сейчас не хватает, вполне достаточно воплей Дана.

Вчера я рассказал им все как было.

Позвонил по видео и на эмоциях выложил каждую деталь.

Отец долго и со вкусом матерился, материлась и мать. Марине также плевалась ядом. Одна Сирануш краснела на заднем фоне и молчала в тряпочку.

– Вы там как, поправляетесь? – спрашиваю с надеждой.

Что есть, то есть, хочется помощи от семьи. Понятное дело, что к больным родственникам я ребенка не повезу, но рассчитываю на их содействие, когда вылечатся. Тем более что триста раз обещали.

– Сыночек, ты только не волнуйся, но у отца второй инфаркт…

Слышу это и невольно роняю телефон, который прижимал к уху плечом.

Вот тебе на.

Вроде бы нормально говорили, и тут такое.

Мне будто сбросили на голову кирпич.

Несколько секунд сижу, пытаясь осознать, что только что услышал.

«Ты только не волнуйся…»

Ага, у меня ж никаких поводов для волнения нет!

Волшебная, блин, фраза, после которой в подавляющем большинстве случаев начинается лютый трэш. Теперешняя ситуация не исключение.

Чуть придя в себя, я поднимаю телефон свободной рукой, почти кричу в трубку:

– Я сейчас приеду, я…

– Куда ты приедешь с недоношенным ребенком? – пытается остудить мой пыл мать. – Мы тебе поэтому сразу и не звонили. Нельзя его сюда, мы ведь в больнице, а тут же сплошные бациллы! Отец стабилизирован, выживет, не волнуйся так. Извини, что так резко сказала, но такую новость как ни подай, все будет плохо.

– Как же так вышло? – Мой голос дрожит.

– Сам виноват, не берегся ни черта, – охает мама. – Как давай этому Гаспаряну звонить да высказывать все, что наболело про Зару его расчудесную. Так орал, что стекла в доме трещали. Вот и доорался…

– Лучше бы я вам не говорил вчера, – отвечаю с екнувшим сердцем. – Это я виноват…

Однако мать моментально меня перебивает:

– В чем же тут твоя вина, Дан, мальчик мой? В том, что отец всю жизнь на здоровье плевал да не проверялся никогда? Еще и хвалился, что за всю жизнь не выпил ни одной таблетки. Вот и дохвалился! Ведь после первого инфаркта игнорировал назначения врачей. Ни при чем ты тут, не сегодня, так завтра рвануло бы. Ему надо было ложиться в больницу, а он ни в какую не хотел.

– Все равно не надо было мне вот так резко… – говорю с сожалением.

– Зато теперь он знает, что из себя представляют его драгоценные Гаспаряны, – принимается возмущаться мать. – А то души не чаял в этих сволочах. А мне давно, ой как давно эта Зара не нравилась! Ишь ты, аллергия у нее на воду… На работу у нее аллергия! Тунеядка, одним словом. Только деньги транжирить и умеет! За ребенком следить не захотела, вот и сбежала. Правильно ты с ней разводишься! В тюрьму ее надо, такую красивую. Или в психушку!

– Мам, может, нужно что? – спрашиваю со вздохом. – Ты только скажи, и я закажу, что надо отцу в больницу.

– Ничего не нужно, – отвечает она. – За сладеньким нашим там гляди в оба глаза, да как-то умудрись найти приличную няню, вот и будет самая та помощь от тебя. Чтобы хоть за родную кровиночку душа не болела. Моего касатика дорого… Ребенку уже три недели, а мы не видели ни одним глазком.

– Все сделаю, – шумно выдыхаю. – Но как же ты там одна, ты же слабая совсем…

– Все под контролем, – пытается успокоить меня мать. – Мы с Марине тут. А Сирануш оставили дома, она еще кашляет вовсю.

– А вы не кашляете, что ли?

– Мы уж отошли немного, кое-как пустили нас. В общем, держись, сынок! Как только сможем, сразу к тебе рванем.

– Спасибо, мам.

На этом отключаюсь.

Но весь остаток дня и вечер кручу в голове все произошедшее. У отца случился повторный инфаркт, так и до летального исхода недалеко.

Жалко его, ведь, по сути, молодой еще, жить и жить. Совсем о себе не заботится, даром что отошел от дел. Мать жалко, она ведь в нем души не чает. Сестер жалко, ведь отец – их опора.

Всех жалко и особенно моего мальца, который фактически остался без матери в грудничковом возрасте.

Душа за всех болит.

Крепко припечатало нашу семью в последнее время, как сглазил кто.

Дан, должно быть, чувствует мое настроение. С каждым часом, что приближает ночь, ведет себя все хуже и хуже.

Неуклюже его купаю, кормлю, уже даже сноровисто меняю памперс, натренировался за последние сутки.

Качаю в надежде, что он уснет. А у пацана второе дыхание. Он спать не хочет, он плакать хочет…

И я уже знаю, что делать.

Ношу его в детской из угла в угол, в надежде, что все-таки укачаю. Однако, чем дольше ношу, тем громче он плачет.

Решаю, может ему тут душно, ведь должна же быть какая-то причина его вселенскому горю. Выношу пацана в коридор.

Вскоре понимаю, Дану нравится, когда я спускаюсь или подымаюсь по лестнице на второй этаж. И что в этом такого увлекательного? Но поди ж ты, когда это делаю, он прекращает пищать, и я снова могу слышать собственные мысли. Какое-то время так и хожу – вверх-вниз и обратно, и снова-здорово, а потом опять.

Через некоторое время я так устаю, что у меня подрагивают ноги.

Но все было не зря!

Малыш засыпает.

Я даже успеваю полюбоваться его умиротворенной моськой в течение минуты.

Однако стоит мне остановиться, как он моментально просыпается и мне приходится начинать все сначала.

Теперь я знаю, как выглядит ад.

Знаю, как он звучит и пахнет. Он по-любому состоит из одних сплошных лестниц!

Ближе к часу ночи начинаю сходить с ума. Кормлю ребенка и брожу с ним по дому, как зомби.

Зомби, который не спал уже двое суток.

Зомби, у которого отец в больнице со вторым инфарктом.

Зомби, который на хрен Кате не сдался.

– Ты скажи, знак подай, тебе вообще хуже или лучше от того, что я тебя на руках ношу! – смотрю в полные слез глаза Дана.

Знаю, тупизм – задавать вопросы младенцу и ждать каких-то ответов.

Но у меня уже взрывается мозг.

В минуту полного отчаяния я звоню той, что успела послать меня подальше триста пятьдесят раз. Ведь, несмотря на обилие проблем, все равно как-то умудряюсь думать исключительно о ней. Убеждаю себя, что хочу просто услышать ее голос. Это ведь немного. И это никакое не сталкерство, да?

Впрочем, она и трубку, скорей всего, не возьмет, на дворе глубокая ночь.

Сто пудов не возьмет!

Однако она отвечает.

А я…

Я начинаю разговор совсем не с того, с чего собирался:

– Катенька, ты не представляешь, как ты мне сейчас нужна!

Сам не понимаю, как вываливаю ей все, что случилось.

Глава 45. Настоящий человек

Даниэль

Я не верю в то, что сейчас происходит в детской Дана-младшего.

Он не плачет.

И он…

На руках у моей Катерины.

Кто бы сказал, что такое со мной сегодня случится, ни в жизни бы не поверил.

Однако все правда. Катя стоит рядом с люлькой, прижимает Дана к груди, напевает ему сладким голоском:

– Спи, моя радость, усни! В доме погасли огни…

Знакомая с детства колыбельная, но, когда слышу ее от Кати, пробирает аж до мурашек. Неудивительно, что Дан прибалдел. Пацан стопроцентно так же очарован ею, как и я.

Как Катерина тут оказалась?

По волшебству, блин! По-другому разве объяснишь?

Я ведь и близко на такое не надеялся, когда позвонил ей глубокой ночью. Был уверен – даже трубку не возьмет.

А она взяла.

Думала обо мне? Я тешу себя надеждами, что да.

Зачем я вообще звонил? Ответ прост: она для меня была и есть самая близкая. Несмотря ни на что! В самый сложный момент моей жизни все нутро к ней потянулось. И она не отвергла, не послала подальше. Она внимательно меня выслушала.

В ту минуту я понял кое-что важное. Да, я с ней развелся. Да, мы прошли через такое, что ни одной паре не пожелаешь. Но та особая связь, что была между нами, все еще есть. Она не разорвалась!

Я стал вываливать ей ситуацию про отца, про его инфаркт и факт того, что я даже не могу поехать к нему в больницу, навестить. Про волнения свои рассказал, ведь инфаркт-то второй.

Оказалось, Кате на работе уже доложили, что я вел совещание с ребенком на руках. Понятное дело, она спросила, что и как. Дальше слово за слово, ну я ей все честь по чести выложил: Зара уехала, мы с Даном теперь сами по себе.

Не стал рассказывать, как нашел Дана одного в квартире. Оно ей, в общем-то, не надо. К тому же не хотел, чтобы она меня откровенно жалела.

Но главное сказал – что я теперь отец-одиночка.

Потом ляпнул, что уже с ума схожу, вторую ночь не сплю, няню путевую пока не нашел, и мне звездец как нужна помощь.

Однако, когда я это все ей вываливал, все-таки не думал, что Катя в качестве помощи предложит себя. Особенно если учесть нашу с ней историю.

Я отправил за ней машину, и через сорок минут она уже была у меня дома.

Как итог она теперь стоит с Даном на руках, качает его.

Кто может так поступить? Только настоящий человек, настоящая женщина, полная сочувствия и сострадания. Неравнодушная! Та, на которую всегда можно положиться.

Вот она какая, моя Катя. По-настоящему хороший человек.

Я в который раз убеждаюсь, что проворонил в свое время идеальную женщину.

Катя – ангелок мой дорогой, лучшая девушка на свете. И выглядит соответственно – золотые кудри по плечам, лицо такое милое, что хочется его бесконечно целовать. Голос и тот ангельский, как и способность петь колыбельные.

Кстати, еще у Кати какие-то особенные руки, потому что ей даже не нужно ходить туда-сюда по лестнице или пересекать по пятьдесят раз детскую.

Дан у нее просто лежит и не плачет.

Из моих губ вырывается взволнованный шепот:

– Тебе не тяжело? Все-таки пацан подрос, весит уже два двести.

– Я, конечно, беременная и все такое, но два килограмма вполне в состоянии подержать, – тихо смеется Катя.

– Как у тебя это получается, что он не орет? – спрашиваю удивленным шепотом.

Она поворачивается ко мне, показывает, как держит Дана.

– Вот, смотри, так малышам обычно очень приятно лежать.

Внимательно гляжу на позу Дана. Он лежит животом на ее ладони, а остальная часть туловища на ее предплечье. Другой рукой Катя фиксирует его сбоку. Профессионально так, будто все эти годы не внешнеэкономической деятельностью занималась, а нянькалась с детьми.

– Его наверняка мучают газики. У мальчиков это прям проблема. Вот так они отходят лучше, – поясняет Катя. – И у малыша исчезает дискомфорт.

– Откуда ты это узнала? – Я удивляюсь еще больше.

Катя пожимает плечами.

– Когда мне было тринадцать, наша соседка родила близнецов. Я сидела с ними по выходным и иногда вечерами, подрабатывала няней. До двух лет с ними возилась, пока соседи не переехали. Скажем так, весили они гораздо больше, чем твой Дан.

С уважением на нее смотрю.

Вот, оказывается, чем моя красавица занималась в подростковом возрасте. Не носилась с подружками по улицам, не в виртуальные игры играла, а подрабатывала няней. Как мне кажется, сам этот факт много о ней говорит.

– А мне не рассказывала. – Пристально на нее смотрю.

– Наверное, к слову не пришлось, – пожимает она плечами.

– Научи меня так его держать, – прошу Катю.

Ведь не будет же она ходить с моим ребенком ночи напролет беременная.

– Давай, руку выставляй, – говорит она.

Пытаюсь сделать все, как она показывает.

Катя кладет мне Дана на левую руку, причем так, чтобы его маленькое пузико уместилось у меня в ладони.

– Вот так, понял? – показывает она.

А я-то понял. Вот только, когда пацан понимает, что его лишили женской ласки, моментально начинает кукситься, паразит такой.

– Давай, может, я попробую его укачать, да переложим в люльку, – предлагает Катя.

Против такой перспективы я совсем не возражаю, к тому же очень хочется посмотреть, как она это будет делать. И я снова отдаю ей Дана.

– Качай.

Она берет малыша с величайшей осторожностью, нежно гладит его по голове.

– Кстати, все последние недели я только тем и занимаюсь, что читаю книги по уходу за младенцами, смотрю разные видео, так сказать освежаю знания. Все-таки нянчиться с чужими время от времени – это не то же самое, что двадцать четыре на семь нянчить своего, а ведь он скоро у меня будет…

– У нас, – поправляю ее. – Он ведь будет наш, Кать. И я очень этого жду.

С любовью указываю взглядом на ее живот.

Подхожу совсем близко, аккуратно беру ее за талию, благоговею перед фактом, что она носит нашего ребенка.

Но Катя неожиданно отворачивается, просит:

– Даниэль, не надо сейчас, пожалуйста…

Отстраняюсь от Кати, хотя мне это неимоверно сложно.

Она – мой личный магнит, манит и манит. Мне сложно ее не трогать, почти невозможно на нее не глазеть.

В последние недели в моей жизни случилось много разного дерьмища, я разгребал проблемы буквально лопатой. Не было ни времени, ни возможности сосредоточиться на Кате. Но теперь, когда она здесь, я ощущаю, насколько зверски по ней соскучился.

Безумно хочу сжать в объятиях, поцеловать, хотя понимаю, что не разрешит.

Впрочем, даже просто быть с ней рядом и то по кайфу. К слову, не мне одному. Дан-младший вот тоже вошел во вкус. И, кажется, засыпает.

Мы с Катей одновременно сосредотачиваем взгляды на малыше. Этот маленький нахаленок преспокойно дрыхнет у Кати на руках. И невдомек ему, что творится у отца в душе.

Катя медленно и осторожно кладет ребенка в люльку.

Наблюдаю за этим и хочу закричать «Не-е-ет…» Ведь даю девять из десяти, что разорется, а мне так хорошо стоять рядом с Катей в тишине.

Но пацан все-таки окончательно засыпает.

Мы наклоняемся над его люлькой, следим за ним в четыре глаза.

– У тебя волшебные руки, Кать. – Улыбаюсь ей глупой, счастливой улыбкой.

В этот момент меня немного ведет. На пару секунд будто бы теряю координацию и покачиваюсь на ровном месте.

– Ты сколько не спал? – спрашивает Катя, хмуро меня оглядывая.

Я не спал двое суток. Это впервые еще со студенческих времен.

– Да не парься. – Машу рукой, не хочу выглядеть хлюпиком в ее глазах. – Я еще вполне в адеквате…

– Ты в зеркало себя видел? – Катя начинает меня отчитывать. – Глаза красные, руки трясутся. Иди спокойно поспи хоть чуть-чуть, а я побуду с Даном, если ты так волнуешься. Если что, разбужу тебя, не переживай.

Не хочу ее оставлять.

– Так не пойдет, – качаю головой. – Ты беременная, ты должна спать, а я…

– Не волнуйся, – успокаивает меня она. – Я-то выспавшаяся, справлюсь. А ты так долго не протянешь. Иди, спокойно поспи, кому будет лучше, если ты свалишься от усталости?

Нехотя киваю, ухожу в соседнюю спальню, хотя звездец как не хочется.

Катя дома! Когда еще такое будет? А я тут собрался дрыхнуть. Хотя… Может быть, она насовсем пришла?

Эта мысль мне как маслом по хлебушку.

Приятна и до чертиков успокаивает.

Я ложусь на кровать и чувствую, как глаза сами собой закрываются.

Решаю поспать час.

Один только час…

Кажется, проходит ровно одна секунда с тех пор, как я прикрыл веки. И вправду всего одна. Моргнул и… Пять утра!

Смотрю на циферблат, и у меня екает сердце.

Катя с Даном уже больше трех часов одна. Она, наверное, уже сходит с ума! Я-то знаю, как мой нахаленок может вымотать.

Хотя… Плача ребенка не слышно. Надо же, это удивительно.

Осторожно прохожу в спальню Дана и застаю чудеснейшую во всем мире картину.

Дан спит в люльке, а Катя – на диване, что располагается рядом. Сладко спит, кутается в мягкий темно-синий плед, даже чуть-чуть посапывает, чего раньше за ней не наблюдалось. И мой пацан против этого звука совсем не возражает.

Решаю, что нарушить их идиллию было бы кощунством.

Цапаю видеоняню и выхожу из комнаты.

Спускаюсь вниз, иду прямиком на кухню и готовлю спартанский завтрак: яичницу, тосты. Параллельно включаю кофемашину. Нарезаю сыр и ветчину, жалею о том, что не закупил продукты впрок. И в порыве вдохновения нарезаю ломтиками бананы – единственный фрукт, который нашелся в холодильнике.

В этот момент вижу через экран видеоняни, как Дан начинает кукситься.

Я уже на низком старте – бежать к малому, проверять, пописал ли, покакал или голодный. Три кита, на которых зиждется забота о младенцах. Но не успеваю и шага сделать, как слышу Катино:

– Ш-ш-ш…

Она даже не встает.

Вижу на экране, как она ловко хватает бортик люльки и качает.

И снова этот звук:

– Ш-ш-ш…

Если б меня так качали, я б, может, тоже заснул, причем с удовольствием.

Дан затихает, а Катя все-таки окончательно просыпается. Садится на диване, озирается по сторонам, словно удивляется тому, где находится.

Тихонько говорю в динамик видеоняни:

– Приходи завтракать.

Вижу, как Катя резко поворачивает голову к базовой станции, где располагается камера. Видно, слышит из динамика мой шепот.

И вправду идет на цыпочках к двери.

Очень скоро слышу ее шаги на лестнице.

Через несколько секунд Катя появляется на кухне.

Чуть встрепанная, не выспавшаяся, с отпечатком подушки на щеке. Но такая до боли родная и милая, что у меня щемит сердце.

– Присаживайся, поешь, – приглашаю ее. – Ты пьешь кофе в твоем положении? Или, может, заварить тебе чаю?

И тут мне прилетает вопрос:

– Ты не выбросил посуду? Это ведь наша, верно? Я сложила ее на выброс вместе с остальными коробками.

Решаю пояснить:

– Я не выбросил ничего, и даже не собираюсь. Домработница разложила все по своим местам.

– Я заметила… – говорит она и как-то странно на меня смотрит.

Решаю снова пояснить:

– Катя, все эти вещи мне бесконечно дороги. И я сейчас не про деньги. Но сто крат больше, чем этот дом и все, что в нем находится, мне дорога ты и наш ребенок…

Я жду, что она ответит, очень жду.

Но Катя не отвечает. Она отмалчивается, закусывает губу.

А потом и вовсе переводит тему:

– Ты раньше никогда не готовил завтрак…

При этом показательно тянет носом, будто ей нравится аромат свежей яичницы.

Да, я много чего раньше не делал, не только завтрак, и мне приятен ее интерес к моему неказистому блюду.

– Садись, перекуси, чуть позже закажу что-нибудь нормальное, – приглашаю ее.

Катя садится.

Мне почти физически приятно наблюдать, как она накалывает вилкой кусочек белка, отправляет в рот. Закусывает сыром и ветчиной. В общей сложности съедает половину из того, что я положил ей на тарелку. Делает маленький глоток кофе из моей кружки.

– Я наелась, ничего не надо заказывать. К тому же мне пора домой, на работу собраться надо…

– Считай, ты сегодня выходная, начальство отпустило, – говорю ей с улыбкой.

Катя же продолжает твердить:

– Спасибо, конечно, но мне в любом случае надо домой, и…

– Кать, тебе не надо никуда уезжать, – говорю твердым голосом. – Здесь твой дом, неужели это не понятно?

– В каком смысле? – Она морщит лоб.

А я шагаю к холодильнику, достаю бутылку колы. По иронии судьбы заказал ящик точно такой же, какую мы с ней пили когда-то на пляже в Геленджике. Откручиваю пробку, та с шипением поддается. Потом на глазах у Кати отрываю кругляш от пластиковой крышки, кладу себе на ладонь и протягиваю Кате.

Я уже делал это четыре года назад. Той волшебной ночью, когда Катя согласилась стать моей женой.

Вот и сейчас прошу с дрожью в голосе:

– Стань моей женой! Снова…

Когда я делаю Кате предложение, внутри у меня все вибрирует от волнения, прямо как тогда в Геленджике. Только в этот раз я, кажется, даже сильнее хочу, чтобы она согласилась, ведь люблю ее даже больше, в разлуке это очень хорошо ощутил.

Однако Катя не отвечает.

– Ка-а-ать? – зову ее.

Моя дорогая будто на время выпала из реальности. Сидит, смотрит на меня, не моргая, и громко сглатывает, словно у нее внезапно пересохло во рту.

– Солнце!

Я подхожу почти вплотную, пристально смотрю ей в глаза. Держу на ладони белое пластиковое колечко. Конечно, это не бриллиант в платиновой оправе, но этот кусочек пластика имеет для нас обоих совершенно особое значение. Овит дико трогательными воспоминаниями, историей наших отношений, чувств.

– Я очень хочу, чтобы ты снова стала моей женой, – говорю без обиняков. – Пожалуйста, прими мое предложение.

– А ничего, что ты женат? – неожиданно выдает Катерина.

– Ничего, – киваю. – Это ненадолго. Мои адвокаты уже активно работают над разводом и готовят дело по опеке над Даниэлем. Скоро мы официально будем сами по себе. Считай, я уже свободен от брачных обязательств. А в душе я с тобой и не разводился даже! Потому что ни на один день не прекращал о тебе думать. Ни на день, Кать! Ты не представляешь, как я сожалею о том, что развелся с тобой. И как мне жаль, что вообще притронулся к другой женщине. Но я надеюсь, ты найдешь в себе силы простить?

Говорю от всего сердца – как есть.

Душу перед ней наизнанку выворачиваю.

Однако Катя на мои откровения лишь кривит лицо. И отвечает:

– Я понимаю, что тебе было бы сейчас очень удобно, чтобы я к тебе вернулась. Ведь у тебя на руках маленький ребенок и тебе вправду нужна помощь. Но…

Ее ответ, как удар под дых.

Припечатываю ладонь с белым пластиковым кружочком к столу, снова разворачиваюсь к Кате:

– Что значит – мне было бы удобно? Ты думаешь, я на тебе ради удобства жениться хочу? Катя, это не так! Ты вообще слышишь меня?

А она вроде бы слышит, но абсолютно меня не воспринимает. У нее как будто блок на мои слова.

– Ты думаешь, ты мне в качестве няни нужна, Кать? – громко возмущаюсь. – Ты, вообще-то, беременна от меня! Я не знаю, почему тебе не очевидно, что ты должна вернуться, но это сути дела не меняет. Твое место здесь, рядом со мной! А няню я обязательно найму. И для Дана, и для нашего малыша. Я тебя женой хочу видеть, неужели это непонятно?

– Все сказал? – Катя впечатывает в меня злой взгляд.

Совсем не таких взглядов я от нее хочу, не на то надеялся после своей речи.

– Кать, я, может, не так говорю или объясняю… или делаю что-то не то. Так ты скажи! Должен же быть какой-то диалог.

– Я пришла тебе помочь, – говорит она с обидой. – Чисто по-человечески! Как отцу своего ребенка, если хочешь. Поддержать хотела, только и всего. Ты меня извини, Даниэль, но я не готова к тебе возвращаться!

От ее ответа мне хочется постучать головой по столу.

– Почему, Кать? – Смотрю на нее с болью.

– У меня для этого тысяча причин! – заявляет она.

А потом и вовсе вскакивает с места и опрометью бросается вон.

Это ж так продуктивно – взять и сбежать.

– Катюш, подожди! – Я спешу следом.

Но моя реактивная даже не думает останавливаться. Несется по коридору в прихожую, на ходу хватает с полки сумочку.

– Кать, я отвезу тебя! – Бросаюсь за ней в прихожую. – Я не хочу, чтобы ты вот так уходила. Не уходи, пожалуйста!

– У тебя ребенок в доме, заботься о нем, а я как-то сама… – отмахивается она и выбегает из дома.

Я остаюсь в дверном проеме и смотрю, как она резво бежит по дорожке к калитке. Как открывает ее, выбегает, громко хлопает.