Текст книги "Рискованный маскарад, или Все его маски (СИ)"
Автор книги: Диана Крымская
Соавторы: Диана Крымская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)
ГЛАВА 2
Старый Бреди равнодушным взглядом окинул красивого, элегантно одетого господина, переступившего порог его таверны. Хоть Бреди и был здесь хозяином, но никогда не выходил приветствовать клиентов, возложив эту обязанность на своего старшего сына и невестку. Те были более услужливы, в отличие от угрюмого неразговорчивого старика.
Вот и сейчас хорошенькая невестка бойко подскочила к новому клиенту и, приветливо улыбаясь, предложила вкусный ужин и комнату. Тот согласился и направился к стойке, за которой как раз стоял Бреди.
– Привет, старик, – сказал он, облокачиваясь на дубовую перегородку.
Бреди неохотно кивнул, бросив на незнакомца недовольный взгляд. Но промолчал, старательно сдерживая свой норов. Сын очень просил его об этом, – тем более, этим вечером, когда у них остановился не кто-нибудь, а сам герцог в сопровождении целой своры расфуфыренных баранов.
– Что нового в наших краях? – как ни в чем ни бывало, продолжал расспрашивать его пришлый.
Его голос показался Бреди знакомым, и он повнимательнее присмотрелся к богачу.
Мужчина был чуть выше среднего роста, строен и широк в плечах. Смазлив – женщины от таких с ума сходят. На вид лет тридцати. Светлые волосы с белыми выгоревшими прядями были собраны в хвост, контрастируя с ровным, нездешним, загаром.
Бреди точно встречал этого красавчика-щеголя раньше, но где? Взгляд его впился в лицо клиента. Серо-зеленые глаза весело смотрели на хозяина трактира. Мужчина явно забавлялся тем, что старик его не узнает. Но в тоже время была в этих глазах колкость, которую не могли смягчить даже веселые искорки.
Что ж, эта физиономия побывала явно не в одной драке, подумал Бреди: горбинка на носу выдавала, что тот был когда-то сломан; на лице несколько мелких шрамов, не портящих общей картины, но выдающих в этом человеке бойца. Один из шрамов красовался как раз под нижней губой, зрительно делая ее полнее. Волевой подбородок и четко очерченные губы выдавали личность целеустремленную, сильную.
Да, бабы такого должны любить, вновь мелькнуло в голове у трактирщика. Но, к счастью, бабой он не был, и любить этого знакомого незнакомца не собирался, а лишь разозлился, не понимая, кто перед ним.
– Как наш дорогой песик Фибс поживает? – усмехнулся, видя недовольство Бреди, мужчина.
И тут трактирщика осенило.
– Джек! – ахнул он.
– Он самый, – рассмеялся тот.
– Ну и смазливая же у тебя рожа! Зачем бороду и усы сбрил?
– Так красавец же!
Бреди лишь головой покачал, усмехаясь в густую бороду. Он уже начал догадываться, зачем Джек избавился от растительности на лице.
– Я-то думал, ты помер уже, – сказал он.
Но Джек неожиданно зло мотнул головой:
– Не дождетесь.
– А твои ребята здесь были, сказали, утонул ты. Ну, и собаку просили. Но я этого Петлю на дух не переношу, и послал его.
В ответ Джек невесело улыбнулся и попенял трактирщику:
– Хоть бы пива мне налил, старый.
Бреди тут же засуетился. Джека он любил и не прочь был угостить старого доброго знакомого элем.
– А еще жаловались, что ограбил ты их, – добавил он, подвигая к собеседнику кружку с холодным напитком.
– Обидели они меня, – безразлично пожал плечами Джек. Он прихлебывал холодное пиво и с интересом поглядывал в сторону столов, за которыми шла игра в карты. За столами сидели явно состоятельные господа.
Эх, давненько он в карты не играл! Пополнить свой кошелек он был совсем не против, а с такими богатыми простофилями, как эти, сделать это было весьма легко.
– Вот видишь, сам герцог Рокуэлл моему заведению почет оказал, – с отвращением заявил трактирщик, проследив за взглядом Джека. Тот неожиданно радостно ухмыльнулся, и Бреди тоже заулыбался: понял, что сегодня вечером его светлость со своими прихвостнями рискуют остаться без панталон.
За двумя столами играли в криббедж, за третьим же, самым большим, за которым сидело шесть мужчин, – в брэг*. Именно здесь, судя по количеству кружек на столе и громким возбужденным голосам, шла самая крупная игра.
Бреди с пониманием смотрел, как Джек поправил кружевные манжеты и размял пальцы. Затем залпом осушил свое пиво и, велев трактирщику подать на большой стол самый лучший эль, двинулся к играющим в брэг.
Они как раз открыли свои карты, и самый богато одетый из них, очень красивый молодой человек, с раскрасневшимися щеками и тонкими, будто нарисованными на породистом лице, черными усиками, издал недовольный возглас.
– Сколько это будет продолжаться? Черт побери, неужели сегодня не мой день?
– Ваша светлость, вам ли пенять на судьбу? – подобострастно хихикнул выигравший, пододвигая к себе дрожащей от алчности рукой кучку золота. – Ваша жена скоро принесет вам такое приданое, о каком нам остается только мечтать!
Его светлость равнодушно махнул рукой; в свете свечей сверкнул крупный бриллиант на его мизинце.
– Сто тысяч фунтов – невесть какие деньги, господа. Я, бывало, за ночь проигрывал по десять тысяч.
Тут невестка старого Бреди выставила на стол бочонок эля, и господа оживились.
– Кто заказал этот бочонок? – спросил герцог.
– Я взял на себя такую смелость, ваша светлость, когда услышал, какой почетный гость нынче остановился здесь, – с низким поклоном сказал, приближаясь, светловолосый, хорошо одетый мужчина со шпагой на роскошной перевязи. – Разрешите представиться: Джеймс Догерти, эсквайр, всецело к вашим услугам.
Рокуэлл довольно милостиво кивнул:
– Вы очень любезны, сэр. У нас тут небольшая игра и застолье – по поводу моей помолвки. – Он еще раз окинул взглядом модный, прекрасно сшитый костюм эсквайра и, катая длинными пальцами по столу золотую монету и как бы намекая этим, что ставки немаленькие и тем самым давая возможность небогатому джентльмену с достоинством отступить, спросил: – Не хотите ли присоединиться к нам?
– С превеликим удовольствием, ваша светлость, – с готовностью отозвался Джеймс Догерти, присаживаясь на свободный стул и привычным движением поправляя шпагу.
– Сначала выпьем, господа, – угодливо улыбаясь, сказал один из свиты герцога, – за его светлость – и его красавицу-невесту!
Все дружно подхватили эти слова, за соседними столами тоже поднялись кружки. Рокуэлл поморщился, как будто провозглашенный тост был ему не слишком приятен, но выпил, пробормотав:
– Красавица-невеста… Льдышка, как и все леди. То ли дело девочки в борделях – у них нет ни плохих дней, ни головной боли.
В глазах нового знакомого герцог уловил какое-то понимание и одобрение, и вдруг обратился к нему:
– А вы женаты, сэр?
Кажется, вопрос застал джентльмена врасплох, – он немного смутился. Но быстро пришел в себя и ответил:
– Да, женат, ваша светлость.
– Давно?
– Больше месяца.
– Ну и как ваша жена? – Рокуэлл заговорщицки подмигнул и наклонился к собеседнику: – Не волнуйтесь, это останется между нами… Как она в постели? Холодная или нет?
Эсквайр помедлил, как бы обдумывая вопрос, но потом посмотрел прямо в глаза герцогу и сказал:
– Еще не знаю, ваша светлость.
– Как? – не понял Рокуэлл. – Как это – не знаете?
– Она сбежала от меня в день нашего венчания. К своему отцу, – охотно объяснил Догерти.
– Но почему? – не унимался его светлость.
– Вероятно, потому, что я предпочитаю звуку поцелуев звон монет на карточном столе, – лукаво улыбнулся эсквайр.
Тут все разразились хохотом, включая самого Догерти. Герцог похлопал его по плечу и, вытирая набежавшие на глаза слезы, сказал:
– А вы мне, черт побери, нравитесь, сэр! Я и сам тоже предпочитаю игру другим развлечениям!
– Так давайте же не будем терять время зря, – предложил Догерти, снимая с пояса туго набитый кошелек и развязывая его. Блеск золота отразился в темных глазах Рокуэлла, и герцог радостно осклабился. Игра началась.
***
Саймон действовал уверенно и быстро. Во-первых, расположить к себе герцога, дать тому понять, что он, Джеймс Догерти, простой и славный малый. Во-вторых, в игре так поднять сразу ставки, чтобы менее состоятельные игроки спасовали*. В-третьих, сначала дать Рокуэллу почувствовать вкус победы, проиграв ему несколько партий, а потом уже хладнокровно обобрать его как липку.
Очень скоро первые два маневра были удачно завершены, и Саймон остался вдвоем с герцогом за столом. Затем мнимый эсквайр проиграл три партии кряду, и его кошель заметно опустел. Рокуэлл сиял, заплетающимся от счастья и выпитого языком требовал еще эля себе и своему доброму приятелю Догерти.
Краем глаза Саймон видел, как Бреди разливает эль по кружкам, ловко разбавляет одну водой и лично, забыв о своей неприязни к господам, несет к столу его светлости.
Старик исподтишка подмигивал Саймону, вслух выражая радость по поводу выигрыша господина герцога. Мнимый эсквайр залпом выпивал эль, растерянно ерошил густые волосы и умолял его светлость продолжить игру, надеясь хоть немного отыграться.
Роль свою Саймон исполнял превосходно. Пожалуй, единственный момент, когда он немного растерялся, был тот, когда Рокуэлл осведомился у него, женат ли он. У Саймона было правило: не лгать, если этого не требуют важные обстоятельства. Ложь обычно тянет за собой следующую, и следующую, разматываясь, как нить из клубка; и потом распутать эту нитку нелегко.
Поэтому Саймон не стал лгать, и сказал, как есть, что женат. С герцогом и его прихвостнями он видится в первый и последний раз – так что какая разница, соврет он или скажет правду?
*Брэг– англ. разновидность покера
*Спасовать – отказаться от дальнейшего участия в игре.
Женат… как странно это звучит. Но Саймону определенно нравилось, и даже придавало значимости в собственных глазах, хотя он и не мог объяснить почему.
Вот только до законной жены невозможно было добраться. Даже увидеть ее Саймон не мог – не то что осуществить свои супружеские права. Это было и обидно, и немного смешно.
Саймон потер ноющее плечо, которое все еще давало себя знать. Если б не морская закалка – ему ни за что бы не удалось, раненому, ускользнуть от людей лорда Корби тогда, на реке. Но Саймон умел очень надолго задерживать дыхание и был прекрасным пловцом – и это спасло его от неминуемой расправы. Он переплыл под водой реку и затаился у берега на противоположной стороне реки.
Когда, наконец, люди лорда уехали, еле живой Саймон вылез из воды и, шатаясь от слабости, побрел неведомо куда. Его нашли рыбаки – к счастью, у него в кошеле на поясе еще были монеты, которые послужили достаточной платой за кров и не ахти какое, но лечение.
А, едва оправившись от раны, новоявленный зять лорда Корби начал искать пути проникновения в замок своего тестя.
Саймону казалось, что он изучил каждый камень в кладке высокой стены, опоясывавшей земли вокруг замка Корби. Да, лорд надежно укрылся за толстыми стенами. Такая предосторожность была понятна Саймону: старик наверняка нажил себе целую армию врагов, пока занимал пост канцлера. Не один Саймон желал сплясать на костях лорда, но тот был недосягаем.
Саймон также пытался попасть в замок через главные ворота, переодевшись то рыбаком, принесшим свой товар, то бродячим монахом. Но охрана его не пропустила, заявив, что лицо у него незнакомое.
…В стенах замка скрывалась женщина, на которую он имел все права, но он не мог до нее добраться! Если Саймон явится к тестю и потребует свою жену, лорд с радостью его повесит как Джека Грома. Корби не упустит возможности избавиться от своего врага: вряд ли он забыл о Саймоне Реджинальде Шелтоне. А вот если единственная дочь лорда Корби будет в руках Саймона… О! Тогда проклятому лорду волей-неволей придется смирить свою злобу и выполнить любое желание своего зятя.
Устав от безрезультатных попыток проникнуть в замок, Саймон решил навестить старого Бреди, чтобы немного отдохнуть и узнать последние новости. А тут – богатенький столичный хлыщ со свитой прихлебателей! Что ж, времяпровождение обещало быть приятным. Пощипать этих напыщенных гусей – что могло быть лучше?
«Гуси» горели азартом и весьма раззадорились. Саймон забавлялся. Он шутил с герцогом, тот пьяно хохотал, хлопал своего нового приятеля по плечу и смотрел влюбленными глазами. Саймону оставалось лишь надеяться, что целоваться тот не полезет.
Он приступил к последней части своего плана – обобрать герцога до нитки. Если его светлость не остановится вовремя – в чем Саймон не сомневался, – то останется даже без своей кареты, запряженной четверкой великолепных вороных. «Ну, ничего, как-нибудь обойдется, – хмыкнул про себя Саймон, – а подхалимам-приятелям работа будет: придется тащить своего знатного дружка к невесте на руках!»
Рачительная хозяйка трактира обновила выпивку на столе.
– Вот это женщина! – проводив ее пышные формы сальным взглядом, громко воскликнул Рокуэлл, и недовольно скривившись, добавил: – А моя…
Видимо, ожидавшаяся помолвка не давала ему покоя.
– Ну не печальтесь, ваша светлость. Может статься, ваша женушка окажется не такой уж и ледышкой, – подмигнул ему Саймон.
– А-а… – разочарованно махнув рукой, протянул герцог. – Если бы вы видели ее мамашу, мой дорогой друг, то не сказали бы этого. От этой высохшей воблы даже муж сбежал, иначе мне не пришлось бы тащиться из Лондона в такую даль. Вы, верно, слышали о лорде Корби?
От неожиданности Саймон поперхнулся пивом и закашлялся.
– Лорд Корби? – просипел он сквозь кашель.
– Да, я как раз женюсь на его дочери.
Но это невозможно! – металось в голове у Саймона. – Или возможно?
Итак, не только Мич Петля и охрана лорда посчитали его мертвым, – но и супруга. Хороша женушка, ничего не скажешь! Месяц вдовства – и вновь выскакивает замуж! Черта с два он отдаст Еву этому напыщенному павлину!
Кровь из носа, но ему нужно попасть в замок, и как можно быстрее! И, кажется, он знал, кто его туда проведет.
– Ах, вам невероятно везет, ваша светлость, – вздохнул Саймон, ловко меняя уже приготовленные, обещавшие победу, карты на другие.
Проигрыш дался ему на удивление легко. И это был сознательный проигрыш. Герцог сиял от счастья, Саймон же выглядел подавленным.
– Скажите, мой дорогой друг, мне показалось, или имя лорда Корби что-то значит для вас? – поинтересовался Рокуэлл, с довольным видом придвигая к себе очередную кучку золотых.
– Лорд Корби мой сосед. Не близкий, но все же… Мой отец много раз приглашал его на наши праздники, но лорд столь горд, что ни разу не посетил наш скромный дом. Однако уж никак не ожидал я, что нашу уважаемую всеми в округе семью не пригласят на помолвку дочери милорда, – печально поведал Саймон. Грубая наспех состряпанная ложь не нравилась ему самому, но ничего лучше в голову не пришло.
– Так я вас приглашаю! – тут же воскликнул герцог, пьяно упиваясь собственным великодушием.
Саймон, торжествуя в душе, изобразил смущение и сделал вид, что собирается возразить, но Рокуэлл не желал ничего слушать.
– Я не приму от вас отказа! Завтра мы отправляемся к лорду и моей невесте, и я желаю, чтобы вы примкнули к моей свите!
– Я так польщен, ваша светлость. Вы так добры, – пробормотал Саймон, вставая и отвешивая герцогу легкий поклон. Он был доволен. Скоро его жена будет в его руках. Очень скоро.
Его жена… Как это было странно! Саймон никогда не думал о женитьбе. Что он, гонимый судьбой, без крыши над головой, без денег и положения, мог предложить своей избраннице? А, тем более, своим детям?
Да, он, урожденный наследником графа, оказался изгоем, преступником, и беглым каторжником.
Но, во всяком случае, он жив, – в отличие от отца, четвертованного в Тауэр-Хилле за измену королю. Саймон вздрогнул, когда перед глазами неожиданно возник тот мрачный день, с моросящим дождем, с толпами людей, собравшимися на Тауэрском лугу, чтобы поглазеть на казнь аристократа, – это ведь был не какой-нибудь бедолага-вор, которого вздергивают в Тайберне, а сам граф Беркшир, еще недавно могущественный знатный вельможа!..
Сразу после казни отца двое слуг, муж и жена, оставшиеся верными семье графа Беркшира, отвезли его единственного сына в городишко в Северной Англии, где у них был домик, купленный на щедроты хозяина.
Саймон был болен, страшная смерть отца произвела на него столь тягостное впечатление, что у него началась нервная горячка, едва не сведшая его в могилу. И он не воспротивился этому переезду.
Но, едва оправившись от хвори, Саймон сбежал от своих благодетелей. Клятва мести, принесенная им у эшафота, жгла его огнем. Он должен расправиться с тем, кто послал отца на смерть!
Однако, едва Саймон оказался в Лондоне, его схватили люди лорда Корби. Они не скрывали, кто был их господином и, хотя и молчали о дальнейшей судьбе пленника, Саймон понял: лорд собирается расправиться и с ним, чтобы сын не смог отомстить за смерть родителя.
Ему удалось бежать, и с тех пор он отложил планы мести, опасаясь в любую минуту быть схваченным. Он затаился. Лучше всего это было сделать в лондонском Ист-Энде, этой клоаке, населенной беднотой, а также ворами и преступниками всех мастей.
Последующие два года Саймон попробовал себя в трущобах восточной части столицы на различных, нередко противоречащих закону, поприщах: он был и разносчиком газет, и мойщиком посуды в трактире, и вором-карманником, и карточным шулером. К восемнадцати годам он неплохо владел складным ножом и отмычками, и даже порой дрался за деньги на кулаках.
И вот тогда-то стрела Амура впервые настигла юношу, и прекрасная баронесса околдовала его. Саймон тогда спасался от гвардейцев, он успешно ограбил богатый дом на окраине города, но наткнулся на улице на ночной патруль. Баронесса ехала в карете, и грабитель, не видя иного выхода, прямо на ходу ввалился в экипаж – и оказался у ног ослепительной красавицы-брюнетки. Он собирался вытащить нож и припугнуть находившихся в карете, но, увидев только леди, да еще столь бесстрашную, отказался от своего намерения.
Молодая женщина не остановила карету, она с интересом и без всякого ужаса разглядывала Саймона. Во взгляде ее читалось одобрение как худощавому стройному телу молодого человека, так и его наглости. Саймон насторожено смотрел на нее, гадая, чего ожидать от богатой красавицы. Она же послала ему обольстительную улыбку и заговорила с ним своим мелодичным голоском на самые обыденные темы.
Баронесса привезла его в свой особняк – и в ту же ночь Саймон оказался в ее постели.
– Ты такой красивый мальчик, – шептала она, оглаживая его грудь. – Такой молоденький!
Саймон злился, когда она так говорила. Пусть она и старше его, но он мужчина! А она лишь смеялась, видя его недовольство, и снова и снова шептала:
– Такой сильный и стройный. Мне нравится твоя фигура: ни одного лишнего грана веса, а вот мой покойный муж был толст, как боров; это отвратительно!
Он хмурился, ревновал, когда она говорила о других мужчинах, пусть и гадости. Она должна была говорить только о нем, когда они были вместе.
О! Она любила поговорить! Поливала его своими сладкими, приторными речами. И он вяз в них, будто муха в сиропе.
– Ммм… когда ты так смотришь, я таю, – мурлыкала она. – Будто режешь взглядом. Обожаю твои глаза, такие зеленые…
Саймон стал ее рабом. Она знала все о нем, включая его настоящее имя и прошлое. Жизнь, которую он вел, только смешила ее, и она с радостью и охотно принимала то, что он приносил и дарил ей: деньги и драгоценности, прекрасно зная, что он несет ей все, что ему удавалось заработать или украсть.
…Он и не подозревал, что у нее есть еще один любовник, пока в один прекрасный вечер, когда лежал с ней в постели, дверь не распахнулась, и на пороге не возникли трое. Тот, что вошел первым, был знаком Саймону, только имя его вылетело из головы, – он иногда приезжал в особняк графа Беркшира. Это был хорошо одетый господин, невысокий и тощий, с глазами, похожими на бусины – маленькими и злыми. Позади него находились двое, вероятно, слуги, оба громилы с тупыми физиономиями, с дубинками в руках.
– Я не верил, что у тебя есть любовник, дорогая, – сказал тощий. – Ты посмела меня обмануть? Ну-ка, взглянем на твоего милого.
Баронесса взвизгнула, Саймон, как был, голый, вскочил.
– И правда смазлив, – хмыкнул тощий. – И совсем молоденький. Жалко портить личико такого красавца, но он должен поплатиться за то, что посягнул на чужое добро. Возьмите его и отделайте так, чтобы больше ни одна баба на него не позарилась.
Он отступил, а верзилы пошли на Саймона. У него был складной нож, с которым он не расставался. Однако против длинных толстых палок громил это оружие было, как игла против портняжных шил.
Он был сильным и гибким, к тому же обладал невероятной кошачьей ловкостью, принесшей ему славу в притонах Ист-Энда. Жизнь его повисла сейчас на волоске, и он сражался отчаянно и решительно. Каким-то чудом он ранил обоих слуг; он бы и с их хозяином расправился, но тот благоразумно ретировался.
На шум и крики появилась целая орава слуг баронессы. Им удалось скрутить Саймона, а его сладкоречивая любовница и слова не сказала, чтобы его отпустили. Слуги удерживали Саймона до прибытия королевских гвардейцев.
Хотя его противники остались в живых, суд был скорым и суровым. Баронесса на суде плакала и божилась, что во всем виновен Саймон, что он вор и залез к ней в спальню, чтобы украсть ее драгоценности.
Эта ложь дотоле обожаемой женщины была как вонзившийся в сердце нож. Саймона приговорили к десяти годам каторги в Виргинии. В тюрьме, дожидаясь высылки за океан, он наслушался многих других историй, связанных с женщинами. И осознал: все они по сути своей вероломны и лживы, и ни одной верить нельзя.
Все, что пережил дальше Саймон, было из-за красивой и хитрой сучки – ужасное путешествие в трюме переполненного каторжанами корабля, в кандалах, в вони, грязи и сырости. Затем – год в невыносимых условиях на плантациях в Джеймстауне, откуда, казалось, некуда бежать. Бич надсмотрщика, палящее солнце, лихорадка, изнурительная однообразная работа с рассвета до заката…
Кормили каторжан отвратительным пойлом, от которого отвернулись бы даже голодные свиньи. А следы на его теле после пребывания в колонии останутся навсегда – шрамы на спине, на запястьях и лодыжках, говорящие любому, кто их увидит: вот опасный преступник и каторжник. Именно тогда под палящими лучами солнца Саймон обзавелся темным загаром, который, казалось, въелся в его кожу навеки.
Впрочем, портрету последнего отпрыска графов Беркшир всё равно не красоваться в галерее предков, – так стоит ли так уж переживать за перенесенные унижения и издевательства, за исполосованную плетью спину и следы от кандалов на руках и ногах?
Тогда Саймону удалось освободиться от цепей и совершить побег. Более того – он обокрал своего хозяина, вытащил из сейфа, где тот хранил свои сбережения, деньги, и на них купил себе место на корабле, плывущем в Европу. Так получилось, что на этом обратном пути Саймон полюбил море, – и решил попробовать себя в качестве матроса. И остался на судне на целых шесть лет, под конец даже сделавшись помощником капитана.
Однако, Саймон всегда помнил главное – он поклялся отомстить, и обязан был выполнить свой обет.
Он вернулся в Англию – и узнал, что лорд Корби оставил свой пост и уехал из Лондона в провинцию. Значит, туда же должен был последовать и мститель.
Лорд жил очень уединенно, никуда не выезжая. Но его поместье тщательно охранялось. Весь последний год, уже став атаманом Джеком Громом, Саймон пытался найти подходы к особняку своего врага. Но люди лорда были преданны хозяину, собаки, охранявшие парк вокруг дома ночами, огромны и злы, а сторожа неподкупны.
Мстителю оставалось надеяться только на то, что лорд-затворник когда-нибудь все же покинет свое поместье, а пока – пока Саймон был Джеком Громом, неуловимым разбойником, за голову которого было обещано крупное вознаграждение. Женщины появлялись в его жизни довольно часто, но все это были краткие, похожие на случки, встречи, не затрагивавшие ни сердца, ни души. Саймон не хотел этого чувства под названием любовь, оно причиняло боль, превращало в раба… Впрочем, он был уверен, что теперь достаточно хорошо контролирует себя, и не поддастся на женские чары, как бы красива ни была женщина.
ГЛАВА 4
Ева шла в библиотеку, чтобы положить на место книгу и взять другую. Чтение и любимая музыка – эти две вещи хоть немного отвлекали ее от горьких мыслей и мучительных сомнений.
Правильно ли она поступила, дав согласие на брак с герцогом Рокуэллом? Мать, конечно, была счастлива; зато отец, позвав Еву к себе, очень серьезно поговорил с нею, настаивая на том, чтобы она всё хорошо обдумала, прежде чем принять такое важное для всей своей будущей жизни решение.
Лорд, безусловно, видел и замечал многое: в том числе, что дочь не питает никаких теплых чувств к выбранному жениху. И это печалило и тревожило его.
Еве не без труда удалось рассеять сомнения отца. Те аргументы, которые казались неотразимыми для леди Корби: титул, связи, знатность жениха – не имели в глазах лорда Корби такой важности. Ему хотелось одного: чтобы дочь была счастлива; а как она сможет стать таковою без любви или хотя бы уважения к супругу?
Возможно, Ева одна не смогла бы убедить отца. Но ее спасло появление матери, которая бросилась на защиту решения Евы, как опытный солдат на подмогу осажденной крепости. Сколько девушек выходит замуж не по зову сердца, а по решению родителей? И ничего, живут прекрасно и очень даже счастливы! Любовь и уважение приходят позднее, для этого достаточно времени после венчания. А муж Еве необходим, и немедленно – особенно после того, что случилось… И о чем не следует вспоминать.
Ева поддакивала матери, стараясь не смотреть в грустное лицо отца. Оно становилось все мрачнее по мере того, как леди Корби приводила все новые и новые доводы в пользу брака с герцогом, и дочь безропотно соглашалась с ней во всем. Наконец, лорд взмахом руки отпустил их обеих, и Ева вздохнула с облегчением…
Но каждую ночь ей снились дурные сны, а однажды она даже проснулась от собственного крика: ей приснилось ужасное искаженное ненавистью лицо мужа, с седою всклокоченной бородой и неистово сверкающими светлыми глазами.
…Ева была уже на пороге библиотеки, когда оттуда послышались голоса. Она узнала их: это были ее отец и мать. Кажется, они обсуждали список гостей. Ева затопталась на месте, не зная, двигаться ли вперед или повернуть назад.
Голос отца недовольно говорил:
– Зачем вы пригласили баронессу Финчли? Вы же знаете, я ее видеть не могу.
– Гвендолин моя кузина, – отвечала мать. – И единственная близкая родственница.
Лорд Корби усмехнулся и что-то проворчал. Ева знала баронессу, видела несколько раз на светских раутах и вечерах. Это была ослепительно красивая брюнетка, выглядевшая ненамного старше Евы.
Встречаясь с двоюродной племянницей, Гвендолин прежде всего придирчиво и откровенно осматривала ее с ног до головы, как будто оценивая внешность, фигуру и туалет девушки. И обычно этот осмотр заканчивался тем, что на лице баронессы возникало выражение, напоминающее Еве гордость и радость, и как бы говорящее: «Нет! Она не красивее меня!»
Но в последний раз, когда они встретились на балу у французского посланника, и Гвендолин, как всегда, подвергла Еву своей процедуре, баронесса явно расстроилась, и даже что-то злобное мелькнуло на ее красивом лице. Когда женщины обменивались родственным поцелуем, Еве даже показалось, что Гвендолин хочет укусить ее… Но нет, конечно, это была просто игра воображения.
– Слишком длинный список, – продолжал, между тем, отец.
– Все это только самые близкие друзья и родственники, – желчно отвечала мать.
– Я просил вас: не более тридцати человек! А здесь целая сотня. И неизвестно еще, скольких гостей привезет жених… Пожалуйста, просмотрите список еще раз и вычеркните половину.
– Но это невозможно! – трагическим голосом воскликнула мать. – Неужели вы не понимаете – здесь самые аристократические фамилии столицы! Если мы забудем хоть одну – это будет неслыханно!
– Неслыханно будет, если отцу на помолвке дочери станет плохо, – напряженно ответил лорд Корби. – Я неважно себя чувствую и предупредил вас об этом. Мне тяжело принимать столько гостей.
Сердце Евы сжалось. Ей отец ничего не говорил и, если б она своими глазами не видела врача, выходящего из папиной спальни, она бы ничего не знала.
– Вы просто слишком привыкли к затворничеству, – нисколько не взволнованная этим предостережением, чуть не с презрением сказала леди Корби. – А ваша болезнь – всего лишь отговорка.
– Думайте что хотите, – резко ответил лорд, – но список должен быть сокращен! Или я сам займусь им.
Мать забормотала что-то неразборчивое. Ева слышала, как отец ходит по библиотеке, тяжело ступая по ореховым половицам. Девушка сделала шаг к двери и уже положила руку на ручку, как вдруг лорд Корби сказал:
– Саймон Реджинальд Шелтон… Вам это имя ничего не напоминает?
Ева так и замерла, ладонь на дверной ручке мгновенно вспотела.
– Ничего, – холодно отозвалась мать. – К чему этот вопрос? Мы же договорились, милорд, забыть об этом человеке.
– Его звали так же, как сына моего несчастного друга, графа Филиппа Беркшира. Странное совпадение! – задумчиво произнес отец.
Мать фыркнула:
– Это того, которого казнили за измену королю?
– Да. – Шаги папы стали тяжелее, Еве даже показалось, что он подволакивает ноги. – Его самого. Обвинения были тяжкие и неопровержимые. Я поверил им… и людям, которые их давали. Суд, который я возглавлял как лорд-канцлер, был скор и суров. Графа приговорили к четвертованию и казнили через несколько дней.
– Я что-то помню… Но это было так давно! – небрежно сказала мать.
– Вы не знаете всего, миледи. – Слова отца прозвучали глухо и придушенно. – Обвинения были сфабрикованы, свидетели являлись лжецами и клеветниками. Ни одного слова правды! Но я слишком поздно узнал об этом. Филиппа казнили как государственного преступника. И я был одним из виновников его смерти. Он пытался поговорить со мной – но я не слушал… Пытался добиться правды – но я и суд пэров отвергли его настояния и просьбы…
– Не это ли мучает вас столько лет? – с сарказмом спросила леди Корби. – Не это ли сделало вас отшельником и заставило покинуть свет и свой высокий пост?
– И это тоже, – с тяжким вздохом признался лорд. – Единственным искуплением моей вины была бы забота о сыне и наследнике Филиппа, Саймоне. И я попытался найти мальчика… Вернее, почти юношу – тогда ему было пятнадцать. Он скрывался в трущобах Лондона, оставшись после казни отца нищим и бесприютным сиротой. Я почти преуспел в моих намерениях, мои люди задержали его… Но он, вероятно, испугавшись, ускользнул от них.
– И это к лучшему, – заметила мать, – трущобы наверняка быстро сделали свое дело, развратили и озлобили его, превратив в преступника. Честные люди там не живут.
