Текст книги "Золото Блубёрда (ЛП)"

Автор книги: Девни Перри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Девни Перри
Золото Блубёрда

Пролог

Дорогая Илса,

Помнишь те дни, когда ты была маленькой, и я рассказывал тебе истории? Я рассказывал их тебе, когда мы ходили на рыбалку, чтобы тебе не было скучно. Я рассказывал тебе о ковбоях и бандитах пока готовил ужин, а ты сидела на кухонном столе, болтая босыми ногами. Я рассказывал тебе сокращенную версию книги, которую только что закончил читать, пока мы сидели на причале, любуясь закатом.

Я скучаю по тем дням. Скучаю по тому, как ты клала голову мне на плечо и держала меня за руку. Скучаю по звуку твоего смеха. Скучаю по пересчету веснушек на твоем носу.

Ты уже давно выросла из моих историй, но есть одна, которую я тебе никогда не рассказывал. Это моя любимая легенда, и звучит она так.

Во времена золотой лихорадки Монтана была диким местом, где добывалось самое чистое золото в стране. Первопроходцы стекались сюда, мечтая разбогатеть. Шахтеры, преступники и бизнесмены прибывали верхом на лошадях, в повозках и дилижансах

(прим. ред.: дилижанс – это транспортное средство для междугородной перевозки пассажиров и багажа

,

а также вид междугородного общественного транспорта. Это многоместная повозка (карета) на конной тяге, перевозившая пассажиров и почтовые отправления)

Некоторые путешествовали в одной одежде, и выжить в наши суровые зимы им удавалось только благодаря упорству и решимости.

Монтана поддерживает только железную волю. А эти шахтеры и первые поселенцы были крепкими, как гвозди, и жили практически на гроши. Изо дня в день выживали за счет надежд и молитв.

Представь себе города, построенные из палаток и ветхих зданий. Лачуги и землянки. Салуны с навесами и вращающимися дверями. В обычных магазинах за пенни продавали мешок муки, коровье молоко в банках и леденцы.

У каждого мужчины на поясе висел пистолет, а женщин не хватало, чтобы приручить этих мужчин. Там были коррумпированные представители закона, тайно возглавлявшие банды дорожных агентов. И, чтобы поддержать мир, вмешались миротворцы.

Вот тут-то легенда и становится интересной. Что, если эти миротворцы не всегда были на стороне добра или зла?

В Герреке, одном из самых известных шахтерских городов тех дней, существует утерянная легенда о том, что однажды печально известная банда украла вагон золота. После ограбления банда миротворцев отправилась в погоню за ворами. Но вернулись они с пустыми руками. А золото исчезло навсегда. Но так ли это?

По Герреку поползли слухи, что миротворцы на самом деле нашли воров. Но вместо того, чтобы вернуть золото его законным владельцам, забрали его себе, спрятав подальше, выжидая момента, когда они смогут покинуть город, не вызвав подозрений.

Только ждали они слишком долго. Слухи переросли в обвинения, и горожане ополчились на своих миротворцев. Все миротворцы, отправившиеся на поиски украденного золота, были повешены за предательство. Информация о тайном местонахождении украденного золота была захоронена вместе с ними в безымянных могилах.

Золото действительно было утеряно, и его больше никто не видел.

Такова история легендарного потерянного золота Геррека.

Мне следовало рассказывать тебе больше историй, медвежонок. Приезжай в Монтану. Приезжай ко мне, чтобы я мог рассказать тебе больше историй.

С любовью, папа

Глава 1

Илса

Январь, 1983

Когда-то давно я называла этот домик в Каттерс-Лэйк своим домом.

Пока я медленно кружилась, прошлое смешалось с настоящим. Тогда и сейчас.

Тогда.

Потрескивающий камин и ровное постукивание маминых вязальных спиц. Запахи сигар и сахарного печенья. Гостиная маленькая, но чистая и радостная. Маленькая девочка с грязью под ногтями, свернувшаяся калачиком на коленях у отца, который рассказывает ей историю.

Сейчас.

Пылинки проплывают мимо грязных окон. Спертый воздух со слабым запахом давно издохшей мыши. Беспорядок, переходящий в хаос. Потрепанное кресло с откидной спинкой и одинокие, тихие комнаты.

Папина хижина оказалась меньше, чем я помнила. Потолки казались слишком низкими, стены – слишком тесными.

Вероятно, этого следовало ожидать, учитывая, что в последний раз я была в этом доме, когда мне было шестнадцать. За последние десять лет многое изменилось. Но стоило мне закрыть глаза, как я снова становилась той маленькой девочкой, свернувшейся калачиком на коленях у своего отца.

Мое самое раннее воспоминание было об этой хижине. Об этой гостиной. Мне было три, может быть, четыре года.

В печи горел огонь. Папа соорудил его для мамы перед тем, как отправиться на подледную рыбалку на озеро, потому что мама не любила разводить огонь. Она получала занозы от дров.

Окна были покрыты инеем. Диван отодвинули в угол, чтобы освободить место для рождественской елки. Мы с мамой украшали ее елочными игрушками, пока она жаловалась на невыносимый снегопад.

В тот день я узнала, что значит «невыносимый».

Мама была расстроена, потому что нам пришлось отменить поездку за покупками в Миссулу, когда перекрыли дороги. Я была слишком мала, чтобы точно запомнить ее слова, но то, как она говорила о Монтане, всегда сильно отличалось от папиных чувств.

Он был солнечным лучиком. Она была мрачной. Его образ жизни был для нее несчастьем.

До весны, когда мне исполнилось шесть, когда растаял снег, зацвели нарциссы, до того, как мама усадила меня в свой оливково-зеленый «Олдсмобиль» и уехала из Далтона.

Уехала от папы.

После этого мама стала спокойнее. Счастливее. Но ее радость оборвала его смех. Они поменялись ролями. Она расцвела. Он увял.

Дневной свет и отчаяние.

И где-то посередине – я.

Всегда посередине. До сих пор. Отец был мертв, и я теперь не была посередине.

Дрожь пробежала у меня по спине. Предплечья покрылись гусиной кожей. Огонь, который я развела в камине, разгорелся вовсю, но еще не прогнал холод.

Прошло двадцать лет с тех пор, как я в последний раз проводила зиму в Монтане. Я и забыла, как сильно может быть холодно. Я вернулась в Далтон на неделю, и температура с каждым днем падала все ниже и ниже. Но, несмотря на холод, зимы были прекрасны. Даже мама не могла поспорить с великолепием заснеженной Монтаны.

За затянутыми пленкой окнами солнце скрылось за зубчатым горным горизонтом. Его угасающий свет окрасил мир в голубые и фиалковые тона. Деревья казались скорее цвета индиго, чем зелеными. Под их стволами двор был покрыт снегом. За лодочным причалом от одного ледяного берега до другого простиралось замерзшее озеро.

Когда-то я любила это озеро. Я проводила бесчисленные часы играя на галечном пляже и плавая на старой надувной лодке.

Странно, что я помню Рождество десятилетней давности, но не могу вспомнить, кто учил меня плавать. Это был папа? Сколько я себя помню, я просто умела плавать.

Он тоже был хорошим пловцом.

Просто недостаточно хорошим.

Мое сердце сжалось, боль стала постоянным спутником на этой неделе. Большую часть прошлой недели я избегала этого дома, с головой уйдя в свою новую работу преподавателя в средней школе Далтона. А когда я была здесь, я пряталась в своей детской спальне, куталась в одеяла, отгоняя воспоминания и холод. Но недели выживания в этом беспорядке оказалось достаточно.

Я приехала в Монтану, чтобы разобраться с состоянием моего отца. Чтобы почистить этот домик и продать его весной.

Попрощаться.

Вчера я занялась кухней. Сегодня вечером, возможно, я возьмусь за диван в гостиной. Он был погребен под горой коробок, пакетов и всего остального, что папа собирал последние десять лет.

Когда я приехала в прошлые выходные, мне едва удалось попасть в дом, поэтому я сосредоточилась на уборке основных помещений. Ванной комнаты. Моей спальни. Помещений, которые были необходимы мне, чтобы пережить мою первую неделю в Далтоне.

Со всеми остальными, ну… невежество не было блаженством, но оно было моим любимым хобби. Вот только игнорировать кучу хлама, которую мой отец накопил в этом крошечном домике, было просто невозможно.

Папа нагромоздил коробки почти до потолка, оставив только узкие проходы для перехода из комнаты в комнату. Прихожая все еще была завалена вещами, которые я убрала со своей кровати, чтобы поспать.

Был ли этот беспорядок моим наказанием за то, что я не навестила папу раньше? Как долго он так жил?

Я должна знать ответ. Но Айк По всегда был для меня загадкой, даже до того, как я перестала приезжать в Монтану на летние каникулы. Теперь, когда его не стало, эта загадка так и останется неразгаданной.

Может быть, в этом море коробок я узнаю больше о том, каким человеком был мой отец до своей смерти.

Я подошла к ближайшей стопке и встала на цыпочки, чтобы взять коробку, лежавшую на самом верху. От картонки поднялось облачко пыли, когда я поставила ее у своих ног. Что бы там ни было внутри, оно издало металлический звон.

Приоткрыв крышку коробки, я внимательно осмотрела содержимое.

– Банки.

Пустые банки. Судя по всему, папа питался томатным супом бренда «Кэмпбелл» и консервированной кукурузой из зёрен суперсладких сортов.

Я отодвинула банки в сторону, чтобы убедиться, что в коробке больше ничего нет. Затем вынесла все это на улицу и добавила к растущей куче на заснеженной подъездной дорожке. В следующих трех коробках было еще больше пустых банок. Они присоединились к куче, предназначенной для выброса.

Когда я доставала пятую коробку, более тяжелую, чем остальные, и, надеюсь, не полную банок, зазвонил телефон, прервав мою уборку.

Было воскресенье. Трой всегда звонил по воскресеньям.

Страх сменился волнением – волнением, которое больше походило на привычку, чем на искренний интерес.

В течение многих лет я с нетерпением ждала этих воскресных звонков. Я была уверена, что, несмотря ни на что, я буду дома, когда зазвонит мой телефон. Мне нравился знакомый голос Троя воскресным вечером. Мне нравилась последовательность разговора с моим другом. Моим лучшим другом.

Были ли мы лучшими друзьями? Когда-то. Я не была уверена, кем мы были сейчас.

Может быть, мы были двумя людьми, которым нужно было перестать разговаривать по воскресеньям.

И все же я отложила коробку в сторону и подошла к телефону, сняв трубку с рычага.

– Алло?

– Привет. – В одном слове Троя было столько жалости, что ее хватило бы на тысячу папиных пустых банок из-под супа.

Неужели все скорбящие люди доходят до того, что им чертовски надоедает получать сочувствие?

– Как дела? – спросил он.

– Хорошо, – солгала я.

– Илса, – произнес он мое имя таким мягким голосом, что мои плечи поникли. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы распознать ложь.

– День за днем будет лучше. – Я подошла к ближайшему окну, до предела натянув спиральный телефонный шнур.

За мутным стеклом сгущалась ночь. Было еще рано, только начало пятого, но из-за коротких зимних дней солнце уже село, уступив место долгим зимним ночам.

Папа говорил, что на земле нет такого места, где было бы столько звезд, сколько на берегу озера Каттерс после наступления темноты. Может быть, после того, как я вымою эти окна, то смогу их увидеть.

– Как прошла первая неделя в Монтане? – спросил Трой.

Я застонала.

– Тяжело. Но у меня есть работа.

– Да? Это здорово. Как она?

– Ну, я не знаю, чем предыдущий учитель занимался с этими детьми, но точно не математикой.

– Все так плохо, да?

– Очень плохо. Я дала всем контрольный тест по материалам прошлого семестра. Только половина студентов младших и старших курсов сдали экзамены. Треть второкурсников. А из пятнадцати первокурсников сдали только двое. И когда я говорю «сдали», я имею в виду, что каждый из них набрал по семьдесят процентов.

– Ой. Мне жаль.

– Нам некуда стремиться, кроме как вверх, верно?

Трой усмехнулся.

– Вот он, этот солнечный оптимизм.

Уголки моих губ тронула улыбка.

– Ты же меня знаешь. Я никогда не откажусь от ребенка.

– А тебе и не следовало бы. А как дела с домом? Как продвигаются дела?

– Я пока не добилась большого прогресса.

Всю прошлую неделю я была сосредоточена на работе. Каждое утро я приезжала в город пораньше, а вечером допоздна оставалась в школе, пытаясь разобраться в записях предыдущего учителя и хаотичной картотеке. У каждого ученика, казалось, была своя версия учебного пособия, и либо все они подвергали меня какому-то странному ритуалу дедовщины, либо никто из них на самом деле не знал, над какой главой они работали, когда она ушла перед зимними каникулами.

Поездка от Каттерс-Лэйк до Далтона занимала тридцать минут, и к тому времени, как я каждый вечер возвращалась домой, я была слишком уставшей, чтобы заниматься уборкой. Хотя в эти выходные я добилась некоторого прогресса.

Вчера я навела порядок в кухонных шкафчиках, вымыла посуду и столешницы, чтобы можно было готовить и пользоваться раковиной и плитой. Сегодня утром я провела несколько часов в прачечной, убирая старые ботинки, пальто и коллекцию рыболовных снастей отца в сарай. Дверь в его спальню оставалась плотно закрытой. Я еще не была готова войти туда и разобрать его одежду.

– Я не знаю, что сохранить, – сказала я Трою. – И тот факт, что я не знаю, что сохранить, а что выбросить, заставляет меня чувствовать себя виноватой.

Хорошая дочь, которая знала своего отца, не колебалась бы. Она бы знала, что он считал важным. То, что он хотел бы, чтобы осталось у меня.

Хорошая дочь оплакала бы потерю своего отца.

Мне было больно находиться здесь. Я скучала по нему. Сожалела. Но я не плакала, ни разу. Еще нет.

– Ты уверена, что хочешь сделать это одна? – спросил Трой. – Мы можем нанять кого-нибудь для уборки. Потом ты сможешь выставить его на продажу и все.

– Нет, – прошептала я.

Не то чтобы эта мысль не приходила мне в голову. Но мысль о том, чтобы позволить незнакомцу рыться в вещах моего отца, только усугубила бы чувство вины.

Возможно, я была ненамного лучше незнакомца. Но, по крайней мере, я принадлежала ему. А он – мне. Кроме того, куда еще мне было идти?

– Мне нужно самой это сделать, – сказала я.

– Тогда, пожалуйста, позволь мне приехать и помочь. – Он уже в десятый раз предлагал приехать в Монтану.

И в десятый раз я сказала:

– Нет, все в порядке.

– Илса.

И снова мое имя. На этот раз никакой жалости, только резкое неодобрение. Как будто я была ребенком, которого нужно отругать.

Я никогда раньше не слышала от него такого укоряющего тона. Или, может быть, слышала, но я была настолько ослеплена своей любовью к нему, что не заметила этого.

– Как Лори? – спросила я. Я вложила в свой голос столько искреннего любопытства, сколько смогла.

– Не делай этого. Не меняй тему разговора.

– Я ничего не делаю. Я ценю твое предложение помочь, но это то, что я должна сделать сама. – Я просмотрю каждую коробку. Разберусь с банками, пылью и всем остальным, что обнаружу под этой крышей.

Потому что, может быть, если я смогу узнать, кем был папа в последние годы своей жизни, я смогу проследить его путь. Вернуться к тем ранним воспоминаниям, когда я была счастливой девочкой, которая смотрела на своего отца так, словно он повесил луну на небо.

Если я начну с самого начала, возможно, я найду тот момент, когда заблудилась.

– Я хочу быть рядом с тобой, – сказал Трой.

– Знаю.

Это было хуже всего. Если бы я попросила его приехать сюда завтра, он бросил бы все, чтобы приехать из Аризоны в Монтану.

Но быть здесь? Это всего лишь география. Был ли он в моей гостиной или в его собственной, были ли мы за тысячи миль друг от друга или в нескольких шагах, ничего бы не изменилось. Он мог быть здесь. И не быть

со мной

.

– Ты не ответил на мой вопрос, – сказала я. – Как Лори?

– Она хорошо. Сегодня на джаззерсайзе (прим. ред.: джаззерсайз – это направление танцевального фитнеса, сочетающее элементы джазового танца, йоги, пилатеса и движений кикбоксинга).

– Звучит весело. – Я стиснула зубы. Расспрашивать о его последней девушке было сродни пытке, но я расспрашивала последние три месяца, с тех пор как узнала, что они встречаются.

В тот же вечер, вернувшись домой после ужина, я обнаружила, что у моего дома находится полицейская машина, а на крыльце стоит офицер, готовый сообщить мне, что мой отец умер.

Перед этим мы с Троем ужинали в ресторане. Он сказал мне, что встретил кое-кого, и, возможно, Лори —

та самая

единственная.

Возможно, я не заплакала, когда тот полицейский рассказал мне о папе, потому что мое сердце уже было разбито.

Все было бы проще, если бы Лори не была такой хорошей женщиной. Она была милой, и те несколько раз, когда мы втроем встречались, чтобы выпить, она была исключительно добра. Она заискивала перед Троем, всегда прикасалась к нему, хвалила его, хвасталась им, как будто я еще не знала, что он умный, забавный и обаятельный.

Как будто я не любила его.

Я познакомилась с Троем первой, но это не имело значения. Время никогда не было на нашей стороне.

Долгие годы мы избегали и отрицали взаимное влечение. Вначале я не хотела рисковать нашей дружбой, а когда набралась смелости и призналась ему в своих чувствах, было уже слишком поздно. Он встретил другую.

Сьюзи. Потом Холли. Потом Бренду. Потом Тифф.

Я не стала ждать. Я пошла дальше, стала встречаться и попыталась найти кого-то особенного для себя. И никто из нас никогда не признавался, что хотел большего, чем дружба. Но чувства были. Была надежда, что в конце концов наступит подходящее время.

Три месяца назад, впервые за много лет, я была одна, и он был одинок. Когда Трой пригласил меня на ужин, я подумала, что это свидание. Наконец-то.

Глупая я.

Он рассказал мне все о Лори за хлебными палочками в моем любимом итальянском ресторане.

– Ты говорила со своей мамой? – спросил он.

– Ни разу с тех пор, как позвонила ей и сообщила, что добралась до Далтона.

Мама не хотела знать, как я проводила время в Монтане. Ее раздражало, что я переехала за тысячу миль, чтобы навести порядок после отца. Ее бесило, что я просто не взяла недельный отпуск на работе, не разобралась с этой хижиной и не вернулась домой. Она винила его в том, что я уехала из Аризоны. Но все это было лишь уловкой, чтобы скрыть свое горе.

Всю свою жизнь она была влюблена в моего отца, даже после того, как подала на развод. Мама больше никогда не выходила замуж. Она никогда не проявляла интереса к другим мужчинам. И все же, как бы сильно она ни любила папу, она ненавидела его в то же время.

Ее бесило, что он предпочел Монтану ей.

Двадцать лет назад, когда она сказала ему, что больше не может здесь жить, что не выдержит еще одной суровой зимы и нуждается в большем, чем мог предложить его маленький городок, он позволил ей собрать наши вещи. Он наблюдал из окна этого самого домика, как мы уезжали.

Мама бесчисленное количество раз говорила мне, что переезд в Монтану был ошибкой. Что папа не заботился обо мне настолько, чтобы десятилетиями покидать Далтон, так зачем мне менять свою жизнь, чтобы привести в порядок то, что осталось от его жизни?

Возможно, она была права.

Может быть, если бы папа не написал мне то письмо, я бы осталась далеко-далеко отсюда.

Но с того дня, как письмо пришло в мой почтовый ящик, ровно через два дня после его смерти, я не могла с ним расстаться.

Поэтому, когда я закончила последний семестр в старшей школе, где преподавала, в Финиксе, я собрала свои вещи, отправив большую часть вещей на хранение в гараж моей матери. Затем, несмотря на протесты мамы и Троя, я переехала в Монтану.

Каким-то чудом мне удалось найти работу преподавателя. Это было временно, пока другая учительница была в декретном отпуске, но я не собиралась оставаться в Далтоне.

Может быть, как только я закончу учебный год, как только закончу убираться и продам папин домик, я перееду на Восточное побережье. Может быть, я попробую Калифорнию, или Колорадо, или Коннектикут. Куда? Это была проблема другого дня. Все, что я знала, это то, что Аризона стала историей. Мама любила солнечный свет и жаркое лето. Я хотела жить в месте, где есть все четыре сезона.

– Есть какие-нибудь предположения, когда ты сможешь вернуться домой? – спросил Трой.

Сказать ему, что я не собираюсь возвращаться, было еще одной проблемой.

– Нет. Но мне лучше отпустить тебя, пока этот звонок не стал слишком дорогим.

– Я могу позволить себе междугороднюю связь, Илса.

– Знаю. Но я бы хотела еще поработать, прежде чем закругляться.

– Хорошо. Не переусердствуй.

– Ничего не обещаю.

– В следующее воскресенье?

– Я буду здесь. – Несмотря на мучительное чувство, что нашей дружбе приходит конец, я была здесь в воскресенье и отвечала на телефонные звонки, как только они раздавались.

– Я беспокоюсь о тебе, – сказал он.

– Не нужно. Со мной все будет в порядке.

Он усмехнулся.

– Конечно, я буду беспокоиться о тебе, Илса. Я люблю тебя.

Это было как удар ножом в грудь. Любил ли он меня? Любила ли я его? Или Трою было просто удобно, как в своей любимой старой футболке?

Даже если это была любовь, все это не имело значения. Давным-давно, в этом самом доме, я поняла, что одной любви недостаточно.

– Удачной недели. – Я положила трубку на рычаг.

Сколько бы он ни звонил, я никогда не заканчивала разговор прощанием. В глубине души я очень боялась, что он воспримет это как разрешение перестать звонить.

– Боже, что, черт возьми, я делаю? – Стена из коробок мне не ответила, когда я повернулась к гостиной. – Какова вероятность, что во всех вас – банки?

Есть только один способ выяснить это.

Следующая коробка, которую я вытащила из стопки, была полна фотографий. Я отнесла ее на кухню, достала их и разложила на столешнице.

Это были снимки, сделанные на Полароид, большинство из которых были черно-белыми, коричневыми и серыми. Но в каждой квадратной белой рамке было мое лицо. Все до единой фотографии были сделаны во время моих летних визитов.

У меня защипало в носу, в горле образовался ком, но глаза оставались сухими.

Я не заплакала, когда полицейский сообщил мне о смерти отца. Я не плакала во время двухдневной поездки из Финикса в Далтон. Я не проронила ни слезинки с тех пор, как приехала в Монтану, даже когда переступила порог дома.

Айк был никчемным отцом для никудышной дочери.

Никто из нас не заслуживал слез.

Я выбрала из огромной стопки несколько своих любимых фотографий, а остальные убрала с прилавка в пустую коробку. Затем она присоединилась к остальным на улице.

Следующая коробка была полна носков и белых футболок. Все было аккуратно сложено, рубашки лежали аккуратными квадратиками.

Папа научил меня складывать одежду. Мама была безнадежна, когда дело касалось стирки, и довольствовалась тем, что доставала чистую одежду из корзины, а не складывала ее в заброшенные ящики комода. Летом после того, как мы переехали в Аризону, в первое лето, когда я приехала навестить папу, он увидел мой разбросанный чемодан и кучу одежды на полу и научил меня, как ее складывать.

Боль в носу вернулась с удвоенной силой.

Я закрыла крышку, оставив все внутри нетронутым. Мне не было смысла хранить его футболки и носки, но вместо того, чтобы вынести их на улицу, я отправила коробку на полку в прачечной. Она не могла лежать рядом со стиральным порошком и отбеливателем бесконечно долго, но пока я не была готова выбросить его одежду.

Следующая коробка была такой же загадочной. Белые бумажные салфетки заполняли ее сверху донизу, и каждая из них была украшена аккуратным папиным почерком. Я взяла одну из самых верхних в стопке.

Это был список дел, первое слово в котором было написано с заглавной буквы, а задачи отделены знаками препинания. Каждый пункт был перечеркнут прямой линией, за исключением последнего.

Купить апельсины.

Подстричь газон.

Сменить масло.

Написать письмо Илсе.

Письмо.

Оно не было вычеркнуто, по крайней мере, на этой салфетке. Найду ли я другую с вычеркнутым пунктом о письме? Потому что он написал это письмо. Оно лежало у меня в сумочке, надежно спрятанное в конверт, в котором пришло.

Зачем он хранил эти списки на салфетках? Составлять их было нормально. Хранить? Не очень.

Банки. Списки.

Мусор.

Все это признаки того, что психическое здоровье моего отца ухудшалось в последние дни его жизни. Знаки, которые я пропустила, потому что меня не было рядом.

Прошлым летом папа позвонил мне и умолял приехать. Впервые за много лет он пригласил меня в Далтон.

Приезжай навестить меня, медвежонок. Проведи неделю на озере. Я бы о многом хотел с тобой поговорить.

Хорошая дочь приложила бы к этому усилия. Вместо этого я была слишком занята поиском оправданий. Слишком занята тем, что доказывала свою точку зрения.

Папа ни разу не приехал навестить меня в Финиксе. Ни разу за двадцать лет. Он пропустил мой выпускной в средней школе. Дни рождения. Рождество. Почему я должна была ехать на летние каникулы в Монтану?

Отказ был моей формой мести.

Вина и сожаление, густые, как черная жижа, поползли по моим венам. Изменило бы это что-нибудь? Смогла бы я помочь ему? Задала бы я вопросы, на которые так и не смогла найти ответы.

Порыв холода ворвался в хижину, поэтому я подошла к камину и подбросила в печь еще одно полено.

По крайней мере, мне не пришлось рубить дрова. У входной двери был запас дров, которых мне хватит на две зимы. Не то чтобы я собиралась остаться здесь больше чем на одну.

Когда новое полено разгорелось, я встала и оглядела множество коробок, моя энергия иссякла. Боже, здесь было так много коробок. Завтра, после работы, я откопаю диван.

Я пробиралась по узкой тропинке среди беспорядка, собираясь прокрасться в свою спальню и натянуть пару теплых носков и фланелевую пижаму, чтобы почитать несколько часов перед сном. Держа руку над выключателем, я бросила взгляд на коробки.

И увидела человека в темной лыжной маске в грязном кухонном окне.