Текст книги "Священное сечение"

Автор книги: Дэвид Хьюсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

– При открытии в доме обнаружили мертвую туристку, – подключился к рассказу Липман. На экране возникло изображение тела. – На сей раз женщину. Местную жительницу. Представляете картину?

– И вновь никакого секса? – осведомился Фальконе.

Липман покачал головой.

– Могу я взглянуть на заключение судебно-медицинской экспертизы? – спросила Тереза Лупо.

– Исключено, – ответил Липман. – У нас под рукой нет копий заключений. Кроме того, не понимаю, зачем вам это нужно.

– Может быть… – пробормотала она.

– Я сказал «нет». Следующий снимок.

Здание могло быть тем же, за исключением окна в галерее, которое имело другую форму.

– Тоже Джефферсон, – заговорила Дикон. – Виргинский университет находится за углом. Ротонда представляет собой уменьшенную наполовину копию Пантеона. Всего через четыре дня. Тело мужчины расположено в центре зала и очень напоминает то, что мы видели сегодня. Теперь убийца обрел свой стиль и строго придерживается образца.

На экране появилось четкое изображение трупа. Руки и ноги находились под теми же углами, что и у женщины в римском Пантеоне.

– Теперь он работает скальпелем гораздо лучше, – заметил Липман.

– Плюс, – добавила Дикон, – очень тщательно размещает тело. Голова обращена на юг. Преступник будет располагать свои жертвы именно таким образом. И с этого момента он меняет положение рук и ног. Иногда вот под таким углом. Иногда сводит ноги вместе, а руки ставит под углом девяносто градусов к торсу.

Липман недовольно кашлянул. Такие детали его мало интересовали.

– Очень странно, что маньяк укладывает свои жертвы головами на юг, – продолжала Эмили, – так как в большинстве таких зданий для этого нет очевидной причины. Они не выровнены в определенном направлении. Потом мы поняли. В самом Пантеоне вход и высокий алтарь выходят на юг. Вот почему он клал тела таким образом, как будто планировал то, что случилось вчера ночью. Будто Пантеон являлся для него конечным этапом.

– Трудно ли делать это? – спросил Коста.

– Что именно? – уточнил Липман.

– То, что он рисует на спинах.

Липман обратил взор к коллеге, будто не слишком хорошо разбирался в вопросах, выходящих за рамки рутинных процедур.

– Нелегко, но и не слишком трудно, – начала объяснять она. – Позже я могу вам вкратце рассказать. А пока надо продолжить.

Появилось еще одно фото. Маленькое круглое здание, спрятанное в лесу, однако имеющее знакомое происхождение.

– В тот раз мы уже занимались им, но преступник усложнил нам работу: сделал перерыв до середины июля. Возможно, его что-то беспокоило. Теперь все произошло в классическом загородном доме в Чизвике, к западу от Лондона. И снова жертвой стала американка.

На экране появилась еще одна копия Пантеона, стоящая у озера.

– Через десять дней преступление совершено в Стоурхеде, графство Уилтшир, на юго-западе Англии. Может быть, он знает, что мы идем по пятам, и увеличивает расстояние между убийствами. Или хочет, чтобы мы что-то поняли.

Знакомый фасад здания в Венеции заполняет стену.

– Конец августа. Иль-Реденторе. У Палладио, имеющего много общего с Пантеоном. На сей раз жертва мужчина.

– Сколько всего? – спросил Фальконе.

– Мы знаем о семерых, исключая убитую вчерашней ночью, – ответила Эмили. – Возможно, есть и другие. Преступник умен. Он свободно переезжает из страны в страну и убивает через непредсказуемые промежутки. Только в последние месяцы нам удалось соотнести всю имеющуюся информацию и доказать, что имеется определенный образец, который идет дальше тех первых убийств в Штатах. Наверняка нам известно лишь то, что он убил пятерых мужчин и трех женщин. Все они американцы. Белые. Из среднего класса. Обыкновенные люди. Похоже, он выбирал их наугад, дабы продемонстрировать свою цель.

– И в чем она заключается?

Дикон поиграла пультом, и на экране появился сложный снимок. Семь одинаково расписанных спин, а рядом графическое изображение.

– Вот рисунок, нанесенный на спине одной из последних жертв. Возможно, преступник вплотную подошел к тому, чего хочет достичь.

Она включила свет в комнате, потом открыла ящик, вынула толстый черный карандаш, линейку, компас и нарисовала квадрат на листе бумаги, заняв его весь почти до краев.

– На самом деле рисунок – только изображение более сложной идеи.

Очень быстро, с искусством архитектора или художника, Дикон провела в квадрате четыре прямые линии, идущие от той точки, где символ креста встречался с периметром. Потом воспользовалась циркулем, чтобы соединить точки, где встречались извилистые и прямые линии, образуя совершенный круг.

– Вот это называется священным сечением, – сообщила она. – У первых двух жертв даже видны отметки, которыми пользовался преступник, чтобы должным образом соединить его. – Эмили показала им два снимка, сделанных в морге, с ранней версии рисунка. – Если вы присмотритесь, то увидите, что он нарисовал пару линий фломастером, чтобы организовать всю композицию. Другим фактом, предполагающим связь с Витрувианским человеком, является то, каким образом убийца изменяет положение рук и ног. Обнаженное тело, вытянутые вертикально и горизонтально члены – и все это внутри круга и квадрата. Та же концепция.

Она и Коста обменялись взглядами. Детектив понял намек.

– Как в случае с телом, найденным в Пантеоне… Ясно.

– Молодец, – пробормотал Липман и посмотрел на часы. – Итак, агент Дикон, вы у нас архитектор. Так какой же здесь кроется смысл?

– Я просто изучала архитектуру в колледже, – пояснила женщина. – Эксперт из меня неважный. – Она пыталась сформулировать правильный ответ, потом по очереди окинула взглядом каждого из присутствующих, как бы желая понять, насколько они ее понимают. Откровенно говоря, Эмили Дикон и сама ни в чем не была уверена. – На одном уровне мы имеем дело с конструкцией, которой пользовались для объяснения геометрии, стоящей за древней архитектурой. На другом – это метафора безупречности, мистический символ. Он должен представлять собой идеальный и лишенный изъянов союз между физическим и духовным мирами. Помните, в каком положении находилось тело, найденное в Пантеоне?

Она быстро и довольно умело набросала на листе бумаги копию известного рисунка Леонардо.

– Греки первыми обосновали и письменно закрепили идею того, что в основе величественных зданий лежат точные геометрические пропорции. Хотя, возможно, они украли эти знания в Азии или на Ближнем Востоке, ибо ранние постройки там зиждутся на той же теории. Римляне верили в то, что эти пропорции основаны на формах человеческого тела и дарованы людям богами. Витрувий служил в армии Цезаря и только потом стал архитектором. Он написал девять книг, которые составили библию поданному предмету. В течение веков они считались утерянными, и только в эпоху Ренессанса Витрувий вновь стал источником вдохновения для великих архитекторов. Микеланджело постоянно рисовал витрувианские тела с руками и ногами в обоих положениях по периметру, пытаясь проникнуть в суть идеи. Да и не он один этим занимался.

Эмили Дикон положила оба рисунка на стол.

– Витрувий использовал человеческое тело, которое считал сосудом Божьим, в качестве отправного пункта создания пропорций, необходимых для постройки идеального здания.

Ее тонкие пальцы скользили по контурам наброска.

– Витрувианский человек пытается найти квадратуру круга точно так же, как священное сечение. Его еще называют золотым сечением. Тут просматривается нечто религиозное и очень значимое. Сечение символизирует союз земного, физический факт существования квадрата, с невыразимым совершенством небесного, представленного в форме круга. Речь идет… – она взглянула на Липмана, которого уже утомил подробный рассказ, – о поисках некой истины, даже Бога, внутри определенного образа. Скажем, формы здания. Или человеческого тела. Пропорции одинаковы. Посмотрите сюда.

Она обозначила контуры священного сечения.

– Здесь есть все пропорции, какие можно найти в величественном сооружении. Даже прямоугольник, образующий сечение, соответствует классическому арифметическому правилу, которое древние называли золотой серединой. Так обстоят дела.

Коста пытался припомнить то, что проходил в школе на уроках искусства. Им что-то говорили про золотую середину. Правило распространялось на архитектуру, ваяние, живопись, математику и даже на музыку.

Эмили еще не закончила.

– Когда убийца помещает тело в центр Пантеона, он тем самым делает некое заявление. Это как бы частица головоломки, необходимая для создания полной картины. Пантеон просто увеличенная версия геометрического рисунка, который он создает конечностями своих жертв. Круг, рассеченный квадратом. Мертвая женщина лежала там, где некогда стоял Адриан, находясь в центре искусственного космоса и вглядываясь в небо через отверстие в вершине купола. Жертва помещается в эпицентр созданной им вселенной. Одновременно ее созерцает подлинная Вселенная. Этому человеку все известно. Он не какой-нибудь… псих.

– В самом деле? – Липман вздохнул. – Итак, к чему мы пришли?

– Пока не знаю, – огрызнулась Дикон. – Возможно, он чувствует себя святым. Или ищет что-то могущее внести порядок в его мир. Нам не хватает информации, так что пока это лишь догадки. В головоломке недостает одной важной детали. Преступник умен, образован и весьма одарен. Что-то вывело его на эту тропу. Если мы узнаем, что именно…

– Но мы этого не знаем, – перебил ее Липман. – И скорее всего никогда не узнаем. Так зачем топтаться на месте? Я вовсе не хочу понимать его мотивы. Мне надо поймать негодяя. Парень убил по крайней мере восемь человек. Все они американцы. Если у нас появится возможность спросить убийцу, когда мы посадим его за решетку, зачем он это делал, – отлично. Однако я буду спать спокойно и в том случае, если его просто прикончат. Нам не удастся поймать зверя, составляя краткий биографический очерк. Надо просто работать. – Он бросил взгляд на Фальконе. – Если нам повезет, мы найдем его с вашей помощью.

Тень улыбки промелькнула на лице инспектора.

– Я не очень-то верю в удачу, агент Липман. И кстати, на счету преступника девять жертв. Прошлой ночью мы потеряли фотографа. Он итальянец, но тем не менее.

Липман тихо выругался, а затем с сердитым видом стал рассматривать фотографии расписанных спин.

– Однако я верю в детали, – продолжал Фальконе. – Почему вы не хотите, чтобы мы ознакомились со всем имеющимся у вас в наличии материалом? Давайте посмотрим, может, вы что-то пропустили.

– Мы ничего не пропускаем, – проворчал Липман.

– Тогда скажу по-другому, – настаивал на своем Фальконе. – Возможно, в данном деле присутствуют факты или события, которые ничего не значат для вас, но кое о чем говорят нам.

К удивлению Косты, Липман не отверг эту мысль.

– Мы работаем в обоих направлениях, – сказал он наконец.

– Что вы имеете в виду? – поинтересовался Фальконе.

– Отныне Дикон ведет расследование вместе с вами. Она будет докладывать мне о ваших успехах. В награду за это вы получите кое-какие досье.

Женщина, сидящая за столом, покраснела от гнева.

– Но, сэр…

Липман жестом велел ей умолкнуть.

– А мне не придется слушать всякую ерунду.

Фальконе кивнул и улыбнулся Эмили:

– Я согласен. Добро пожаловать на борт.

Липман ткнул пальцем в клавиатуру своего компьютера:

– Я пошлю вам некоторые документы по электронной почте. Только предупреждаю, они носят конфиденциальный характер. Если вы ознакомите с их копией кого-то еще, мы обязательно узнаем об этом и я лично потащу вас в палаццо Чиги, где вам устроят выволочку. Само собой разумеется, если последует утечка информации в прессу, вам придется искать другую работу.

– Вы производите впечатление весьма влиятельного человека, – с едва заметной улыбкой проговорил Фальконе.

– Если хотите, – ответил Липман, – можете меня проверить.

– Нет, – возразил инспектор. – Только скажите мне еще кое-что.

– А именно? – спросил агент, не глядя на собеседника.

– Как долго вы находились в Риме и ждали, когда появится преступник? И каким образом он чует вас? И… какого черта нам пришлось ждать, пока убьют двух человек, прежде чем вы сообщили нам, что за монстр бродит по нашим улицам?

Липман окинул его враждебным взглядом.

– Дикон.

Она моргнула, чуть помедлила и схватила пульт. Коста чувствовал, как ее охватывает ненависть. На экране появилось новое фото. Восточный храм с тремя крышами, окруженный красной стеной, расположенный за белой мраморной лестницей.

– Пекин, храм неба, – объяснила Эмили. – Китайский пантеон, если хотите. Космология, пропорции практически идентичны. Некогда он также служил жертвенным алтарем.

– И все еще служит таковым для одного человека, – промолвил Липман, как бы обращаясь к самому себе.

Эмили Дикон изо всех сил старалась держать себя в руках.

– Последнее убийство до римского, о котором нам известно. В сентябре там нашли труп человека пятидесяти пяти лет. Теперь вы знаете методы маньяка. Мы не сразу занялись этим делом, так как не ожидали, что он окажется за пределами Америки или Европы. И… – она щелкнула пультом и показала им еще несколько снимков храма, – имелись также другие причины.

– Покажите им все, – велел Липман.

Дикон показала новый снимок и отвернулась к стене. Человек лежал на спине. Обнаженный, лицо искажено предсмертной судорогой, веревочная петля безжалостно сжимает шею.

– Извините, – проговорила женщина и быстро вышла из комнаты.

Липман вздохнул и взял пульт. Появилась другая фотография. Теперь человек лежал вниз лицом, а на спине у него красовался уже знакомый им всем рисунок.

– После этого, – продолжал Липман, – у нас появилась информация, которая и привела в Рим.

– Какая информация?

– Не спрашивайте меня. Я не могу сказать вам, даже если бы и хотел. Просто поверьте на слово. Мы знали, что он держит путь сюда. И вот я, – Липман на мгновение закрыл глаза, будто испытывая неприятные чувства, – прибыл сюда, ем дерьмовую пищу, живу в служебной квартире, убиваю время. Все потому, что мои хозяева в Вашингтоне велели открыть здесь офис и ждать дальнейшего развития событий. Вы спрашиваете, почему мы ничего не сообщили вам? А чего вы хотели, инспектор? У нас не имелось никаких доказательств его пребывания в Риме. Мы не знали, когда и где он начнет заниматься своими делами, если появится здесь. Что бы вы сказали мне, войди я к вам в кабинет с кучей всяких предположений в руках?

Липман ждал ответа, однако его не последовало.

– Я воспринимаю ваше молчание как знак понимания. Нам необходимо было прибыть сюда и ждать. Теперь мы знаем, что зверь на свободе, и нам остается лишь идти по его следам, чтобы наконец загнать в угол. Он уже и так слишком долго водит нас за нос. Кроме того, – он показал еще несколько снимков трупа, лежащего на полу в пекинском храме, – на сей раз он убил не какого-то глупого туриста, а довольно значительную персону. Атташе при американском посольстве в Пекине, дипломата с большим стажем. Талантливого человека. Он происходит из тех старых английских семейств, которые отдавали своих чад на государственную службу только ради того, чтобы доказать, какие они замечательные граждане, не задумываясь, подходят ли их отпрыски для занятий такого рода. – Липман вновь посмотрел на фотографию мертвого дипломата и вздохнул. – Самый шик заключается в том, есть ли у вас право выбора. Разве не так?

Затем он показал еще один снимок. Тот же человек в смокинге на официальном приеме пожимает руку улыбающемуся китайскому чиновнику. Он кисло смотрит в объектив и сжимает свой бокал, будто это спасательный трос.

– Его звали Дэн Дикон, – объяснил Липман. – Дочь не очень-то на него похожа. Старина Дэн обеспечил дочурке отличную карьеру. Правда, не думаю, чтобы он спросил ее, желает ли она трудиться на выбранном им поприще. Она делает все, что он велит. Получает степень по архитектуре во Флоренции, едет в учебный лагерь для новобранцев. Папочка может уладить все, он знает, как подмазать нужных людей. – Американец выключил проектор и включил свет. – Знаете в чем дело, ребята? – проговорил агент Липман. – Суть заключается в мотивации. Я даю вам мотивированную девушку. Я сам выбрал ее именно по этой причине. Обращайтесь с ней осторожно, пожалуйста. И верните мне в целости и сохранности.

Дом Моники Сойер находился в узком темном переулке возле палаццо Боргезе, к северу от Пантеона. Квартира представляла собой небольшую современную жилую постройку, расположенную прямо на крыше прочного серого здания девятнадцатого века. Наверху это сооружение смотрелось как-то неестественно и походило на домик, сделанный ребенком из игрушечных кирпичиков. Агент по жилью хвастался, что оттуда сверху открывается самый лучший вид на Рим. Чепуха. Однако американка увидела оттуда нечто столь потрясающее, что заставило ее продлить аренду еще на месяц, заплатив по 3500 долларов за одну неделю проживания. Теперь она вволю пользуется террасой, простирающейся на три стороны уродливой современной постройки.

Великолепный свежий белый снег со следами птичьих лапок скрывает теперь красные черепичные крыши, которыми она любовалась, приехав сюда три дня назад. Моника осторожно шла по глубокому снегу, достающему ей до лодыжек, слушая восторженный рассказ Питера О’Мэлли о достопримечательностях Рима. У священника нежный, музыкальный, хорошо поставленный, как у артиста, голос, металлический оттенок которого напоминал Монике о том, в какой степени ирландский язык повлиял на американский. Погода прояснилась, только высоко в небе, освещаемые полной луной, плавали рваные темные облака. Войдя в квартиру, они сразу же включили телевизор. Питер хотел знать прогноз погоды на ближайшие дни. Ему не терпелось вернуться в Орвието. Моника налила себе виски, пока он слушал непостижимый итальянский, доносящийся из ящика. Показывали полицейские машины возле Пантеона, мелькали кадры пресс-конференции, на которой высокий инспектор с козлиной бородкой не смотрел в камеру и всем видом своим давал понять, что не намерен говорить.

Однако это не интересовало Питера. Ему хотелось знать, что готовят ему небеса. Когда новости закончились, он сообщил, что после полуночи опять пойдет снег.

Теперь они сидели на террасе, и Моника, сжимая в руке бокал, слушала его рассказ. Священник больше не пил. Да он и в баре-то не много выпил. Так ей показалось.

Питер О’Мэлли смеялся. Они стояли на северной стороне террасы с видом на какой-то залитый огнями холм.

Священник осторожно взял ее руку в свою.

– Симметрия, – произнес он. – Смотрите.

– Где? – спросила она, чувствуя себя настоящей идиоткой.

– Повсюду. Надо только уметь ее видеть. – Он махнул рукой в сторону мерцающих огней на отдаленном холме. – Вы знаете, что там находится?

– Понятия не имею.

– Тринита-деи-Монти. Церковь на вершине Испанской лестницы.

Моника кивнула. Она ходила туда еще до того, как пошел снег. К ее удивлению, у подножия лестницы приютился «Макдоналдс», возле которого итальянец, одетый под американского Санта-Клауса, звонил в колокольчик и клянчил деньги.

– Я там была.

Питер повел ее к противоположной стене квартиры. Ярко-белое, сверкающее, как свадебный торт, здание на пьяцца Венеция выделялось на фоне округлых ренессансных построек своим огромным куполом.

– Я знаю, – сказала она, гордясь собой. – Только вчера посетила. Красивое здание. Пантеон.

– Жилище всех богов, – заметил он. – Хорошо.

Затем они прошли к западной стене, занимавшей большую часть террасы, включая обширное пространство в десяток ярдов. Там стояли горшки с цветами, старинный каменный стол и находилась вделанная в кирпичную стену рама с решеткой для жарки мяса большими кусками. Рядом – небольшая раковина. Перед огромными окнами сделан навес. Сморщенные и затвердевшие стебли двух чахлых виноградных лоз оплетают колонны, поддерживающие террасу, устремляясь вверх. Несколько почерневших листьев все еще держатся на свернувшихся и похожих на проволоку побегах. Две газовые горелки дают достаточно тепла, чтобы не замерзнуть на открытом воздухе даже в такую ненастную ночь. Как хорошо быть одному в Риме, находясь на такой высоте над всем и всеми, оставаясь невидимым для людей!

Питер указывал рукой туда, где за рекой стояло покрытое снегом круглое здание, ярко освещенное светом прожекторов.

– А это что такое?

– Я же говорила, что впервые в Риме.

– Замок Сан-Анджело. Проведите в уме линию от Тринита-деи-Монти до замка. Проведите другую линию от Пантеона через пьяцца дель Пополо сюда. Что мы получим?

Моника посмотрела на север, куда указывала его рука, откуда дул пронзительный холодный ветер. Потом нырнула под решетку и опустилась на твердый летний стул. Она поняла, на что он намекает. Она ведь не дура.

– Крест. Распятие.

– А мы?

– Там, где встречаются две перекладины? Ну и что, Питер? Не бойтесь меня. Это всего лишь совпадение. Просто… – Она окинула взглядом город, сверкающий под холодной яркой луной, и поежилась. – Так обстоят дела.

Питер прошел под навес, взял со стола ее стакан виски, сделал глоток.

– А что, если тут нет никакой случайности? Может быть, все в мире имеет свою форму.

Он шутит, подумала Моника. Просто играет в какую-то игру.

– В таком городе повсюду можно встретить нечто подобное, – протестовала она. – Я могу сказать: смотрите, вот Колизей. Или Капитолий. Да любое здание. Оно составляет круг. Или квадрат. Восьмиугольник. Ради Бога, мы находимся в Риме. Тут везде присутствует форма.

– Совершенно верно, – согласился Питер.

– Теперь вы говорите как настоящий священник, – вымолвила Моника тихим голосом, не совсем отчетливо произнося слова. – На время я забыла, кто вы такой на самом деле. – Она совсем растерялась. Чувствовать ли себя полной идиоткой из-за того, что впустила к себе в дом и в свой внутренний мир совершенно незнакомого человека? Или пусть все идет своим ходом: что будет, то будет. Он священник. Бояться нечего.

– Вам, должно быть, приходится нелегко, – сказала она. – Вы живете вдалеке от людей.

– Ничего трудного в этом нет. В таком положении больше задумываешься о сути вещей.

– А вам не хочется, чтобы рядом была хорошая заботливая женщина?

Умные глаза затуманились.

– Нельзя скучать по тому, чего у вас никогда не было.

– Я не верю, Питер. Вы не похожи на неудачника.

Питер О’Мэлли – несчастный человек. Он постоянно что-то ищет. Почему?

– Почему вы стали священником? Что заставило такого человека, как вы, избрать подобное поприще?

– Такого человека, как я… – Он усмехнулся, нарушив ту хрупкую атмосферу очарования, которая уже обволакивала их. Моника почувствовала облегчение, ей стало весело и легко. – Да я просто дурак, ищущий магию там, где ее нет. И потом… – Он махнул рукой в сторону великолепного ночного города, спящего под бриллиантовым небом. – Она вдруг открывается вам, и вы понимаете, что волшебство постоянно находилось рядом.

Проблема заключалась в том, что Моника не видела в Питере О’Мэлли священника. Перед ней сидел вполне светский человек, который жил полной, насыщенной жизнью, прежде чем спрятаться в темную безликую раковину своего призвания.

– Магия… – прошептала женщина, размышляя о том, последует ли она туда, куда он зовет ее.

Питер посмотрел на часы. Ее сердце упало.

– В городе полно церквей, Моника. Пойду помолюсь в одну из них.

Через час после того, как они покинули посольство, Эмили Дикон прибыла в квестуру. Черная куртка, темные джинсы. Светлые волосы свободно ниспадают на тонкую шею. Выглядит моложе своих лет и похожа на студентку последнего курса. Она, очевидно, рада была вырваться из-под опеки агента Липмана, хотя и несколько шокирована новым назначением.

Эмили стояла в главном офисе возле письменного стола Косты и осматривала помещение. Служащие, вышедшие в ночную смену, усердно трудились – отвечали на телефонные звонки, просматривали записи на экранах компьютеров, читали отчеты. Фальконе заставил работать практически всех сотрудников. Около пятидесяти мужчин и женщин осуществляли задачу по анализу информации. Они смотрели видеозаписи, беседовали с людьми, живущими в квартирах над магазинами и ресторанами, примыкающими к Пантеону.

– Есть какой-то прогресс? – спросила Эмили.

Перони бросил взгляд на Косту. Ранее они обсуждали с Фальконе вопрос о том, какими сведениями могут поделиться с американцами. Фальконе сказал, что бессмысленно и даже смешно сообщать им что-то, пока итальянцы не накопали действительно стоящей информации. Теперь уже стало ясно, что камеры слежения в Пантеоне не зарегистрировали ничего интересного. А те, что находились на ближайших улицах, сняли лишь свирепую пургу. Так что Фальконе пожал плечами и поднялся наверх, чтобы приватно встретиться с комиссаром Моретти.

– Еще слишком рано, – неохотно отвечал Перони. – Выпьешь чего-нибудь? Может быть, кофе?

Эмили Дикон окинула его острым взглядом голубых глаз.

– Вы не доверяете мне. Понятно. На вашем месте я скорее всего поступила бы так же. Полагаю, все из-за того, что я американка.

– Нет, – протестовал Коста. – Просто все как-то… не совсем обычное.

– Вы не привыкли иметь дело с необычным? – спросила она.

– Вовсе нет. Но иногда проходит какое-то время, пока мы привыкаем. Полицейское управление в чем-то напоминает монастырь.

Перони фыркнул. Тень улыбки мелькнула на лице Эмили Дикон.

– Монастырь? – спросила она, подняв вверх узкую желтовато-коричневую бровь.

– Ну разумеется, – настаивал Коста. – Ладно, иногда для виду мы допускаем к себе нескольких женщин. Однако полиция – закрытое учреждение. Мы редко делимся с другими опытом работы и принципиально подозреваем всех посторонних. Все крупные организации действуют на такой основе. Уверен, ФБР тут не исключение.

Эмили обдумала услышанное.

– Я все поняла.

Мужчины переглянулись. Перони подвинул к Эмили стул, приглашая ее присесть, и ушел за кофе.

Она посмотрела на экран:

– Что это?

– База данных на преступников из балканских стран, – ответил Коста. – Она растет с каждым днем.

– Подозреваемый не из тех краев.

– Вы уверены?

– Да. Я видела сведения о его биографии. Есть кое-какая информация о том, где он останавливался в США. Имеются все его ложные имена и номера фальшивых кредитных карточек. Он действовал очень умело. Мы беседовали с людьми, которые встречались с ним. Все они описывают его по-разному. Этот человек умеет менять внешний вид. Он ловко копирует произношение. Иногда говорит с американским, иногда с английским акцентом. Порой с британским или южноафриканским. Он владеет ими в совершенстве.

– У вас есть его фоторобот?

Вопрос явно назрел.

– Даже несколько. Липман включил их в досье, которое послал вашему боссу. Они все отличаются друг от друга. Полностью. Я вам говорю, мы ведем охоту на очень умного зверя.

Вернулся Перони с напитками. Эмили взглянула на коричневую жижу в пластиковых чашках и сказала:

– Вы называете это кофе? Возле Пантеона есть кафе под названием «Тацца д’оро». Если у нас будет свободное время, можно сходить туда. Там подают настоящий кофе.

Перони рассердился и затараторил на разговорном итальянском, каким пользуются постовые, споря между собой:

– Послушай, детка. Не надо выбрасывать игрушки из коляски. Ты имеешь дело с парнями, которые всю жизнь здесь прожили. Мы знаем «Тацца д’оро» с тех пор, когда туда начали впускать янки.

– С тех пор, как они поняли, что мы даем хорошие чаевые. Где ты жил в Тоскане?

– Возле Сиены.

– Чувствуется по произношению. – Она кивнула Косте: – Он католик, принадлежит к среднему классу, так как в его речи не много ругательств. – Эмили Дикон умолкла. – Теперь вы мне больше доверяете?

– Вроде да, – признал Коста. – Ты явно не в колледже научилась распознавать диалекты.

Она кивнула.

– В детстве я почти десять лет жила в Риме. В хорошем доме на Авентино. Встречи и разговоры происходят сами собой. Кто-то в автобусе с неприязнью смотрит на вас, а потом читает вам лекцию о природе колониализма. Уж римляне-то знают, о чем говорят. Порой кто-то просто плюет вам в лицо. И такое бывает.

– Часто? – поинтересовался Перони.

Эмили сделала глоток из чашки и изобразила на лице кислую гримасу.

– Нет. Я, конечно, преувеличиваю. Такое случалось в пору моего детства. На самом деле… – Казалось, она на миг забыла об их существовании и начала вести разговор сама с собой. – Я о таких эпизодах теперь даже не вспоминаю. Мне здесь очень нравилось, и я не хотела отсюда уезжать.

– Теперь мир стал другим, изменился в худшую сторону, – заметил Коста.

– Согласна. – Эмили заерзала на твердом кабинетном стуле, видимо, чувствуя неловкость из-за того, что так разоткровенничалась с итальянцами. – Однако я все еще жду ответа на свой вопрос. Наш парень явно не с Балкан. Так почему вы проверяете людей из тех краев?

Коста сообщил о девочке, которая при них убежала из Пантеона, и о том, что та, по-видимому, прибыла сюда именно с Балкан. Потом показал Эмили фото, сделанное Мауро. Она увидела юное испуганное лицо.

– Бедная бродяжка, – промолвила она. – Пыталась залезть вам в карман, будучи до смерти напуганной. Они действительно доведены до полного отчаяния?

Коста ненавидел упрощенные объяснения.

– Иногда они идут на крайности. Не хочу никого осуждать, однако на улицах найдется немало людей, кричащих «Цыгане!» по поводу любого мелкого нарушения. У нас хватает и своих преступников. Хотя, честно говоря, многие иммигранты готовы на все, лишь бы выжить. А кто-то делает на их беде свой бизнес. Система жестко структурирована, в ней имеются свои железные правила.

– Хорошо, – сказала Эмили. – Значит, у вас есть шансы поймать ее.

Пришла очередь отвечать Перони. Коста внимательно смотрел на товарища.

– Может, и поймаем, – согласился он.

– У нее здесь семья? Есть возможность вычислить ее через родственников?

– У большинства из этих людей нет родных, – объяснил Перони.

– Когда Липман вызвал тебя, чтобы дать задание, – заговорил Коста, – ты, разумеется, не могла отказаться. Преступник убил твоего отца, и ты хочешь, чтобы справедливость восторжествовала. Ты принимаешь расследование гораздо ближе к сердцу, чем мы. У тебя тут… личный интерес. И это обстоятельство меня беспокоит.

Эмили Дикон в последний раз взглянула на снимок и положила его на стол.

– Я могла бы ответить отказом, когда отец предложил мне Работу в ФБР. В то время у меня уже имелся диплом архитектора. Я могла бы получить степень магистра. Возможно, в Италии. – Она пристально посмотрела на Косту. – Вы не понимаете. Мы Диконы – уважаемый бостонский род. У нас в семье сильно развито чувство долга. Мои родственники работали в правительстве на протяжении ста лет. В министерстве финансов, в Госдепартаменте, в министерстве обороны. Такие уж мы.

Коста хотел бы знать, насколько она верит в то, о чем говорит.