Текст книги "Мировое господство (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Завет Петра 14. Мировое господство

Глава 1

Москва.

9 мая 1727 года.

Купцы волновались. Их не попросили прибыть на собрание – от них потребовали явиться, и многие этим были недовольны. Причём, если кто проявит строптивость, то купец этот лишится разрешения на торговлю. Теперь такое нужно было брать всем.

Так что прибыли, куда бы они делись.

Правда, власть тоже сделала уступку: не пришлось ехать в далёкий Петербург. Предоставлялось немало времени на то, чтобы прибыть.

Москва всё равно оставалась сердцем внутренней русской торговли, местом, куда сходились дороги и капиталы. Здесь были купцы из Новгорода, Нижнего Новгорода, Архангельска, Казани, Астрахани, южных городов.

Причём южане выделялись сразу: рядом с длиннобородыми русскими в старых кафтанах сидели люди в восточных халатах и тюрбанах. Бухарцы, хивинцы, торговые люди из земель Младшего и Большого жузов – тоже подданные или люди, всё теснее связанные с Россией.

Понадобилось почти полгода, чтобы собрать их здесь. Подготовка началась ещё до того, как Неплюев стал канцлером, но завершить дело предстояло именно ему. И завершить настолько основательно, чтобы государь не усомнился в человеке, которого назначил фактически вторым лицом Империи.

Иван Иванович Неплюев решительно вошёл в помещение, уже изрядно пропахшее потом, табаком. Он поморщился. Сам не курил, да и знал, что многие из купцов не приняли эту вредную, как говорил государь, привычку. По всей видимости, купцы таким образом хотели угодить хоть в чём власти, считая, что и сам царь курит, и все его слуги дымят. Значит, нужно показать, что и они слуги, готовы кашлять, краснеть и бледнеть, терпеть до рвоты, чтобы только покурить.

При появлении канцлера шум оборвался не сразу. Он словно прокатился по залу волной: сначала замолчали сидевшие ближе к дверям, затем увидели вставших те, кто находился дальше, и один за другим начали подниматься. Неплюев не торопился. Прошёл к возвышению, остановился возле длинного стола, положил перед собой папку и только тогда обвёл присутствующих взглядом.

Рядом стоял Скорняков. Он-то несколько растерялся от такого собрания и от того, что люди здесь выглядели, мягко сказать, непривычно. Привык молодой министр уже к другой атмосфере. Привык быть главным, а тут столько недовольных лиц уставились на министра, не понимая, кто он и что от этого человека во многом зависит экономическая политика государства. Молодой шибко.

Зал был набит людьми, которые привыкли считать деньги и не привыкли отдавать их без причины. И они ждали, что будут обирать. Ещё и нововведения… Купцы не успевали привыкать к одному, как, например, к отмене внутренних таможен, как уже вводились новые правила торговли. А они степенные люди, неспешные.

И именно поэтому разговор обещал быть напряжённым.

– Садитесь, господа, – сказал Неплюев.

Стулья загремели почти одновременно.

В первом ряду канцлер сразу заметил Акинфия Никитича Демидова. Тот сидел тяжело, основательно, широко расставив ноги, словно не во дворце находился, а у себя в заводской конторе. Лицо спокойное, борода ухожена, взгляд цепкий. Демидов не вертел головой и не пытался первым привлечь внимание. Ему это было не нужно. В России мало кто из присутствующих мог разговаривать о железе, меди, руде и заводах с таким знанием дела, как он.

А ещё сильно злился Демидов, что его сорвали. Только-только он был готов отчитываться перед самим императором о добыче серебра и золота, и было чем порадовать монарха, чтобы получить какие-нибудь преференции за выполненную работу. А тут… пришлось срываться с Урала, когда обозы с драгоценными металлами только формировались, но лишь к началу лета должны были отправиться.

– Что ж такого важного, что вестовыми не сообщить? Или работы у нас нет, в разъездах пребывать постоянно? Меня только Ганнибал проверил, – возмущался Демидов, полагая, что только императору и под силу его прогнуть.

А вот канцлер… так меняются они, воры, часто. Чего церимониться и с этим.

Рядом расположился Матвей Евреинов – совсем другой человек: аккуратный, суховатый, по-европейски одетый, с тонкими пальцами, которые то и дело касались лежавшей перед ним записной книжки.

Он больше смотрел, чем говорил, и Неплюеву это нравилось. Иван Журавлёв, напротив, уже успел дважды что-то горячо прошептать соседу.

Данила Воронов сидел, сложив руки на животе, с выражением человека, который заранее подозревает государство в желании залезть в его кошель. Как-то и успел позабыть он, что государство дало Воронову возможности к росту и обеспечило в аренду сразу четырьмя большими галерами, бывшими когда-то шведскими. А вот он… Только раз и сходил морем в Стокгольм.

Планировалось же дальше идти, к англичанам торговать, к голландцам, чтобы перехватывать у них лидерство торговли с Россией. Но туда с неохотой собирался Воронов, выжидал, мерил терпение ревизоров государевых, когда они на него дело откроют. Взял же обязательства, а не выполняет.

А чуть дальше оказался Савва Яковлев – самый молодой из заметных участников собрания. На него многие старшие купцы посматривали почти с насмешкой, но юноша держался прямо и старательно делал вид, что этих взглядов не замечает. Мал, да удал. Открывает со своими партнёрами, которые тоже прибыли сюда, торговое представительство в Кенигсберге прусском.

Открывал… сейчас, с начавшейся войной, проект не факт, что будет возможен в ближайшее время. Но всё, он шевелится, хочет за пояс заткнуть других богатеев-купчин.

Неплюев выдержал паузу.

– Государь император повелел говорить с вами не о том, что Россия должна купить, – начал он спокойно. – Покупать умеет всякий, у кого есть серебро. Мы будем говорить о том, что Россия должна продать. И кому. А главное – кто из вас на этом разбогатеет.

Последние слова заметно изменили атмосферу. Кто-то улыбнулся. Кто-то подался вперёд.

– Енто слыхали ужо… не выходит, видать, – сказал Воронов.

Скорняков, стоявший немного сбоку, едва заметно усмехнулся.

– Это вы, господин Воронов? Вам я подписывал субсидии и ссуды… Где деньги?

Неплюев посмотрел строго на Петра Ивановича Скорнякова, всем видом показывая, что тот сильно вспылил. Не нужно сейчас подымать такие вопросы, особенно в присутствии других купцов. Да будь Воронов трижды неправ и даже вор, в обществе такого не признает и с пеной у рта, даже если ему грозит смерть, будет защищать себя. Ибо потерять имя – потерять всё, не только жизнь.

– Я! Да я ничем…

– Молчать! – прикрикнул Неплюев.

Гвардейцы подались вперёд, посматривая на канцлера и ожидая приказа. Любого приказа… пусть даже и залить просторный зал кровью.

Все замолчали. И взгляд Ивана Ивановича неглупые купцы и промышленники считали быстро. Этот не шутит, он может и строго.

– Начнём с Царьграда, – продолжил канцлер через некоторое время, словно бы и ничего не произошло. – Босфор и Дарданеллы отныне для русского купца не чужая калитка, возле которой сидит турок и решает, пропустить вас или нет. По выражению государя, это теперь русские ворота. И государь желает, чтобы через эти ворота пошёл русский товар. И пока желает, но сие не значит, что и дале будет так, чтобы то был русский купец. Не будет вас, будут другие.

Акинфий Демидов первым погладил бороду, было открыл рот, но промолчал. Заговорил Воронов.

– Ворота, ваше высокопревосходительство, хороши, – произнёс он осторожно и перед тем, как продолжить, коротко посмотрел на соседей. – Только возле всяких ворот мытарь сидит. Сегодня русский, завтра грек, послезавтра ещё кто. Купцу всё едино, кому платить, коли платить надобно.

По залу прошёл одобрительный гул. Неплюев не нахмурился. Именно этого он и ждал.

– Потому и говорим сегодня о пошлинах, Данила Иванович. Государь согласен предоставить русским торговым судам беспошлинный проход через Босфор и Дарданеллы. Боле того, надо и сопроводить флот наш дале.

Вот теперь зал действительно загудел.

– Совсем без пошлин? – громко спросил кто-то сзади.

– Не совсем, – ответил Скорняков прежде, чем канцлер успел повернуть голову. Он шагнул ближе к столу и положил ладонь на бумаги. – И вот сейчас, господа, начинается та часть разговора, которая вам понравится меньше. Беспошлинный проход получит русский корабль под русским торговым флагом, если не менее половины груза на нём составляет товар российского происхождения. Не важно, что это: сукно, железо, зерно, пусть и будет ограничен вывоз его.

Гул сменился сразу несколькими возгласами.

– Так это не льгота! Где набрать-то, – выкрикнул один.

– А ты, Никитка, ужо английский товар везти собралси по рекам да проливам в Венецию? Шустер, – сказал ещё один купец, и другие засмеялись.

А тот самый Никитка уже подымался, чтобы отвесить оплеуху шутнику. Никита Фролович Никодимов был огромный, как медведь, мог и зашибить.

– Ещё кто нарушит порядок, – тихо, но вдруг все замолчали, говорил канцлер. – Лишу того разрешения на торговлю, ревизоров неподкупных и разумников нашлю. Вот и поглядим, кто шутковать станет.

Молчание… угроза была куда как серьёзнее, чем и от Никодимова по зубам получить.

– Господа, – сказал канцлер уже жёстче. – Государь открыл проливы не для того, чтобы русский купец превратился в извозчика английского сукна. Корабли должны вывозить русское железо, пеньку, лён, полотно, лес, смолу, кожу, меха, зерно – всё, что мы способны продать. Скоро это и масло подсолнечное и рапсовое, и сахар будет, мёд, воск, готовые свечи, хмельное сколь угодно, покупая задёшево его на государевых винокурнях, по отдельному дозволению и оружие. Обратно везите что угодно законное. Хоть пряности, хоть кофе, хоть шёлк. Но Россия должна зарабатывать на выходе не меньше, чем на входе.

Акинфий Демидов наконец пошевелился. Медленно провёл ладонью по бороде, посмотрел сначала на Скорнякова, потом на канцлера.

– Железо я дам, – произнёс он низким голосом. – Много дам. Только скажите мне, Иван Иванович, как его до того вашего Царьграда довезти, чтобы оно по дороге золотым не стало? От Урала до Чёрного моря путь такой, что железо дешевле в Англии купить получится, чем моё туда доставить. Нет, про то, что пороги на Днепре взорвали, все знаем, но Днепр ещё дальше от Урала, чем Волга. Да и по польским землям течёт.

– Вот, – негромко сказал Скорняков. – Наконец добрались до дела.

Демидов перевёл на него тяжёлый взгляд.

– А мы, Пётр Иванович, по-вашему, чем до этого занимались?

В зале засмеялись, негромко и осторожно. Скорняков улыбнулся.

– До этого вы торговались, Акинфий Никитич. Теперь считаете.

– Так купец, который не торгуется, долго купцом не пробудет, – сказал Воронов.

Но получил уничижающий взгляд от Скорнякова и явно не обещающий райских кущей от Неплюева.

«Точно пришлют проверку», – подумал купец Воронов и поник.

– Волго-Донский канал получает первоочередное финансирование. Проект уже готов, уже началась стройка. Немцев нагнали, турков, вольный люд, – сказал канцлер, возвращая разговор в нужное русло. – Государь требует ускорить работы. Но предупреждаю сразу: Демидовым отдельного канала не будет.

– А коли заплачу? – пошутил, а может, и нет, Демидов.

– А у тебя, Акинфий Никитич, что, лишние пять мильенов есть? Такой расчёт заложен на обустройство канала с Волги на Дон и с Камы, что тебе уже ближе.

Многие с большим интересом уставились на Демидова. Кто был на задних рядах, так и привстали на цыпочках, вытягивая шеи.

«Неужели у Демидова есть пять мильенов лишних?» – такой витал в воздухе невысказанный вопрос.

– Мне отдельного и не требуется, – Акинфий Никитич чуть прищурился. – Мне требуется, чтобы баржа с моим железом не стояла две недели потому, что какой-нибудь казённый писарь бумагу потерял.

– Вот с этим согласен, – сказал Неплюев. – Очерёдность прохождения будет определяться не фамилией владельца, а оплаченным грузовым местом и временем прибытия. Для железа, меди и иных тяжёлых грузов введём отдельные правила. Господин Скорняков подготовит.

Министр коротко кивнул и сделал пометку.

– И ещё, – продолжил канцлер. – Киев и Севастополь, Одесса получают большие складочные места. Не просто амбары. Таможня, охрана, конторы банка, весовые дворы, ремонт, места для перегрузки. Товар должен идти по Империи, а не лежать месяцами потому, что один приказ не знает, что сделал другой.

– За чей счёт склады? – немедленно спросил Воронов.

И покорил себя за несдержанность. Накликает беду…

Скорняков даже не поднял головы от бумаг.

– Вот теперь я узнаю русского купца. Своя мошна своею остаётся, – сказал Неплюев.

Снова раздался смех.

– За казённый – земля, дороги, охрана и основные сооружения, – ответил канцлер. – За ваш – арендуемые помещения сверх установленной нормы. Хотите собственный склад – стройте. Землю дадим в долгосрочное пользование. Но бесплатно дворцы для товара государь возводить вам не намерен.

Воронов недовольно поджал губы, но кивнул. Ответ был хотя бы понятен.

– А я другое скажу, – вмешался Евреинов. До этого он почти не двигался, но теперь закрыл записную книжку и положил на неё обе ладони. – Мы всё говорим: Царьград, Царьград. Хорошо. Но зачем нам останавливаться там? За проливами Средиземное море. Александрия, Смирна, итальянские порты, Марсель. Дальше океан. Если каждому идти самому, нас там передавят. Голландцы компанией торгуют, англичане компанией. Нам нужна своя.

– Правильно, Матвей Григорьевич. На севере есть такая, Ост-Индская с царевым капиталом. И она не работает на нас, не помогает, а на юге и такого нет, – сказал один из архангельских купцов. – Мне-то сие ново. Но коли входить в дела южныя, то знать повинны.

В зале стало тише.

– Какая именно кампания? – спросил Неплюев. – Таких нет. Но…

Он поднял палец кверху.

– Почему не создать? Вам. Или сие сделают купчины от османов, что в Царьграде остались. И назвать её…

Идею, которую, впрочем, уже вовсю обсуждали ранее в министерстве экономики, тут же подхватил Скорняков.

– Русская Левантийская компания. С капиталом купцов и правом привлекать деньги банка. Общие склады, общие представители в портах, свои корабли. Не монополия на всю торговлю, – сказал он.

– И берберских пиратов душить самим? Накладно будет, – резонно заметил Евреинов.

– Флот наш военный там службу нести будет. Надо – и берберов всех, алжирцев, прижмёт. Сие – дело государево. На том и слово моё, – сказал Неплюев.

– А потом эта компания начнёт нам указывать, почём товар продавать, – недовольно бросил Журавлёв. Он потёр большим пальцем край бороды и посмотрел на Евреинова. – Видали мы такие компании. Сначала вместе, потом пять богатых людей сидят и решают за остальных.

– А без компании, Иван Семёнович, – спокойно ответил Скорняков, – за вас будут решать пять богатых людей в Амстердаме.

Журавлёв хотел ответить, но Неплюев постучал пальцами по столу.

– Оба правы. Поэтому монополии не будет. Господин Скорняков, как сие зовётся по науке?

– Компания с открытым капиталом, – тут же подхватил министр. – Ограничение доли одного владельца. Отчётность банку. Право свободного выхода пайщика с установленным сроком. И никаких исключительных прав на весь русский вывоз. Хотите конкурировать с компанией – конкурируйте.

Евреинов задумчиво кивнул.

– Тогда можно работать.

– Можно будет работать, когда деньги внесёте, – поправил Скорняков.

– А вот теперь я узнаю русского министра, – невозмутимо вернул ему Евреинов прежнюю шутку.

По залу прокатился смех, и даже Скорняков несколько раз хлопнул ладонью по столу, признавая удар.

Неплюев дал людям отсмеяться.

– Тем более вам есть с кем работать уже сейчас, – сказал он. – И вот об этом многие почему-то забывают.

Скорняков поднял голову.

– Остендская компания.

Несколько купцов переглянулись.

– Та самая, – подтвердил министр. – Ост-Индская компания в Австрийских Нидерландах, которую государь прибрал к рукам. У неё есть корабли, люди, связи, опыт торговли с Индией и Китаем. Англичане с голландцами хотели её задушить – не вышло. Теперь тем более не выйдет. И государь спрашивает: почему русские купцы смотрят на готовый инструмент и не думают, как им пользоваться?

– Потому что там чужие, – буркнул кто-то. – И сказывали уже тут, что они не желают с нами быть. Посылал я своего приказчика…

Неплюев усмехнулся. Так-то он казался самым серьёзным на этом собрании. Но то, что ему доложили по ведомству Тайной канцелярии Антона Мануиловича Дивиера, касалось приказчика этого купчины.

– А ты своего приказчика в шею гони! – сказал канцлер. – Знаю я, мы много знаем, что в Европе творится, что порастратился он, долгов наделал, аккурат под залог договоров о продаже, да вернулся назад. Ещё и со срамной хворью.

Купец тот залился краской от обиды. А все вокруг смеялись.

– Убью, гниду! – выкрикнул он.

– Убивать не след. Отсылайте таких в Американскую компанию. Там негде гулять, пристроят к службе. И сами смотрите в ту сторону. Америка – вот где капиталы заработать можно, – говорил канцлер. – А приказчика того приведи сперва в Тайную канцелярию. Они его ищут. И, как видно, в Европе есть те, кто не против торг с нами вести. Нужно только не пьяниц и любителей срамных девок слать, а добрых мужей, с разумом в голове, а не в удах.

Все закивали головами, кто-то продолжал смеяться, но старался делать это тихо.

– Толку не будет. Успокоить нужно их. Давайте перерыв сделаем, да на пробу масло топлёное ореховое дадим, сыры, сахар… Пусть сами знают что-то из того, что везти за границу нужно.

Собрание обещало быть долгим. Ещё и трети вопросов не обсудили, которые должно. Потом работа в комиссиях, учёба, что обязательно. И сам министр будет рассказывать, как можно торговать, вести дела, бумаги, где в Европе и мире открыты порты и много ещё чего.

Глава 2

Вена.

9 мая 1727 года.

Конрад Александр фон Ротенбург вошёл в комнату и скупо поклонился человеку, который уже ждал его внутри, хотя нельзя было сказать, что по положению тот настолько превосходил тайного дипломата французского короля.

Начинать разговор с выяснения, кто здесь более титулован, Ротенбург, разумеется, не собирался. Оба мужчины прекрасно знали цену должностям, титулам и тому влиянию, которое не всегда прописывается в бумагах. Тем более что именно сегодня важнее действительно был тот, кто ожидал его в кресле у небольшого стола.

Важнее для Франции, для Австрии, для всей Европы.

Граф Филипп Людвиг Венцель как-никак являлся канцлером Священной Римской империи, а после последних событий его вес в Вене только вырос.

Если Евгений Савойский по-прежнему считался мечом и щитом Империи, пусть сейчас его всё громче порицали за отсутствие в столице и за то, что он со своим корпусом не отражал прусское нападение, а помогал русским добивать турецкую армию на Дунае, то Венцель оставался человеком, который здесь и сейчас держал в руках управление государством.

В первые дни и даже первый месяц после убийства императора Карла власть попыталась взять в свои руки вдовствующая императрица Елизавета Кристина, однако всем было понятно, да и она сама это чуть позже осознала: ей не хватало ни опыта, ни влияния. Женщина она была сильная, с крепким характером и если не стальными, то уж точно прочными нервами, но этого оказалось недостаточно для такого времени.

Затертая своим мужем, обвиненная в том, что не может родить мальчика-наследника, ее не любили. Людям свойственно искать виноватых везде и в каждом, только не в себе, ну и чтобы хоть сколько было логично.

Все ополчились против Австрии? Причины? На поверхности непринятие наследования австрийского престола женщинами, тем более девочкой малолетней. Генетика не была настолько развита, чтобы понимать: рождение мальчиков не зависит от матери.

Маленькая Мария Терезия, безусловно, подавала надежды. Уже сейчас девочка иной раз проявляла такую догадливость, что взрослые мужчины после разговоров с ней переглядывались и начинали тщательнее выбирать слова. Только она всё равно оставалась слишком юной, к тому же незамужней.

Европа могла сколько угодно именовать себя просвещённой, однако стоило кому-нибудь заявить, что людей следует судить исключительно по деловым качествам, не обращая внимания на пол, как любой властный мужчина немедленно начинал подозревать говорящего если не в безумии, то хотя бы в опасной склонности к философствованию.

Венцель указал рукой на кресло, даже не удосужившись встать при появлении гостя. Он ненавидел французов, которые только и ждали ослабления правящего австрийского дома Габсбургов, казались канцлеру стервятниками, лживыми и коварными.

Комната была небольшой и явно выбрана не для официального приёма: тёмные деревянные панели на стенах, тяжёлые портьеры на окнах, два глубоких кресла у накрытого белой скатертью стола, массивный шкаф и несколько серебряных подсвечников.

Свечей горело слишком много для такого помещения. Они давали хороший свет, но вместе с ним и дополнительное тепло, а в углу ещё и неразумно натопили печь. Жаркий вечер превратил коттедж на окраине Вены почти в баню, воздух стоял тяжёлый, душный, пах воском, вином, сухим деревом и едва заметно – потом людей, вынужденных весь день ходить в плотной одежде.

Но они терпели, истекали потом, как австрийская армия кровью, но старались не показывать и вида неудобства.

За окнами было тихо. Не та спокойная тишина загородного дома, которую обычно ценят после шумной столицы, а осторожная, напряжённая. Где-то далеко прошла лошадь, раздался негромкий стук копыт, затем всё снова стихло. Даже слуги передвигались почти бесшумно, и Ротенбург сразу отметил, что оба слишком внимательно следят не за вином и свечами, а за ним.

Если верить, что в аду исключительно жарко, то хозяева дома явно решили слегка приблизить гостей к вечности. Камин продолжал гореть.

Мужчины несколько секунд молча буравили друг друга взглядами. Между ними будто действительно пробежала невидимая молния, наэлектризовав всё помещение. Ни один не хотел первым показать ни торопливости, ни раздражения, хотя оба прекрасно понимали, что встреча может закончиться чем угодно – от соглашения до приказа схватить французского посланника прямо здесь.

Венцель первым нарушил тишину. Он положил ладонь на подлокотник и чуть подался вперёд.

– Я вас не звал, господин Ротенбург, – сухо сказал канцлер, пристально глядя на гостя. Его голос оставался спокойным, но в нём уже слышалось то раздражение, которое легко могло перейти в звериное рычание. – Но, как видите, встреча всё же состоялась. И предупреждаю сразу: если сейчас прозвучит хоть что-нибудь пустяковое, что меня не заинтересует, или вы предложите Австрии склонить голову перед Францией, Пруссией и Англией, я смогу гарантировать вашу безопасность только в пределах столицы. Ровно так, как и обещал. Не заставляйте меня пожалеть о данном слове.

Ротенбург едва заметно кивнул, фактически только глазами. Угроза его не удивила. Более того, он ожидал чего-нибудь подобного и даже был доволен: если канцлер решил предупредить, а не приказал выгнать его сразу, значит, слушать всё-таки собирается.

– Я прекрасно понял условия нашей встречи, господин канцлер, – ответил он спокойно и чуть склонил голову. – И могу заверить: ради пустяков я не стал бы искать человека, который ныне почти не покидает охраняемых помещений. Вы боитесь… Может и есть чего.

Венцель медленно прищурился.

Один из переодетых слуг возле двери чуть повернул голову. Венцель заметил это движение и едва заметно поднял палец, запрещая вмешиваться.

То, с чем Ротенбург пришёл, было настолько важно, что ради этой встречи пришлось раскрыть одного из французских агентов, через которого передали предложение. Если хотя бы половина того, что говорили о Венцеле, была правдой – если он действительно оставался расчётливым, холодным и рациональным государственным деятелем, – разговор не просто состоится. Возможно, к его завершению два человека, искренне ненавидевшие друг друга, если и не перестанут быть врагами, то хотя бы поймут, что у них появился общий страх.

Канцлер ещё раз указал на кресло напротив. Слуга тут же подошёл и налил гостю венгерского вина. Ротенбург проследил за его руками и вновь отметил выправку: движения короткие, точные, спина прямая, взгляд слишком внимательный. И этот человек, и второй у двери подозрительно мало походили на обычную прислугу. Скорее два офицера австрийской армии, которым на вечер велели снять мундиры и надеть ливреи.

«Боишься меня», – подумал французский посланник, принимая бокал.

На лице его не дрогнул ни один мускул. Он и не предполагал, что канцлер явится один. После убийства императора подобная беспечность была бы уже не храбростью, а глупостью, а Венцель дураком точно не был. Тем более, что груз ответственности лег на плечи австрийского вельможи.

В каком-то смысле именно канцлер теперь исполнял функции государя, хотя формально никто этого не провозглашал. По крайней мере до возвращения в Вену Евгения Савойского, который, если верить слухам, вёз с собой ещё и немалые трофеи русско-турецкой войны.

Конечно, все понимали: русские позволили ему взять эти трофеи не просто так. В Австрии почти не осталось людей, настолько приверженных русско-австрийскому союзу, как Савойский. Он едва ли не единственный даже сейчас отказывался всерьёз рассматривать возможность разрыва договора с Петербургом, и именно поэтому его возвращения в Вене одновременно ждали и опасались.

Ротенбург сделал маленький глоток вина. Сладость сразу легла на язык, и он едва не поморщился, но удержался. Сладкое вино… Это как шлюха в порту, никакого шарма.

– Позвольте узнать, господин канцлер, – произнёс он, медленно ставя бокал обратно, – как юная Терезия отнеслась к тому, что русские теперь властвуют на Балканах? На территориях, которые Австрия ещё совсем недавно могла бы считать своими.

Вопрос был настолько провокационным, что Венцель на мгновение перестал даже моргать. Ещё немного – и он мог просто встать, развернуться и закончить встречу прежде, чем она толком началась. Пальцы его медленно сжались на подлокотнике, суставы побелели.

– Вы начали опасно, господин Ротенбург, – произнёс канцлер после паузы. Он говорил негромко, но один из «слуг» возле двери сразу подобрался. – Я надеюсь, это сознательно.

– Разумеется, сознательно, – спокойно ответил француз и вновь поднял бокал. – Иначе зачем нам вообще тратить время друг друга?

– Тогда продолжайте, – Венцель чуть откинулся назад. – Пока продолжайте. Я еще не понял: вы безрассудны, и тогда вы не уедете из Австрии, или умны настолько, что прочитали меня, как книгу. И тогда… поживете немного.

– Позвольте промолчать, чтобы не обидеть вас, – сказал французский тайный агент.

– Ха! – усмехнулся канцлер. – Изящно вы сказали, что считаете меня прочитанной книгой. Но не будем об этом.

Ротенбург отпил ещё немного венгерского вина и даже поднял бокал к свету, словно изучал цвет напитка. Канцлер внимательно наблюдал за ним.

«Настолько хочет разговаривать со мной, что стерпел даже это», – подумал Венцель.

Для француза, привыкшего к винам южных провинций королевства, сладкое венгерское вино могло показаться почти дурным вкусом. Это было всё равно что предложить венский штрудель без орехов и сахарной пудры, да ещё начинить его самыми кислыми, неспелыми яблоками. Однако Ротенбург не просто пил – он всем видом демонстрировал, что даже такой пустяк не способен выбить его из равновесия.

– Безусловно, скрывать тут нечего, – наконец сказал Венцель и медленно провёл большим пальцем по краю собственного бокала. – Австрия весьма озабочена тем, что произошло на Балканах. Только, если говорить откровенно, нам пришлось выбирать, какая опасность сейчас важнее.

Он выдержал короткую паузу, позволяя словам повиснуть в душном воздухе.

– Вы. Пруссаки. Итальянцы, которых вы вооружаете и готовите к сопротивлению единственно законной власти австрийских Габсбургов. Англичане, которые вливают миллионы фунтов в то, чтобы европейцы снова поливали поля кровью, пока они на острове наблюдают. Вот что мы выбрали главной угрозой. Поэтому сейчас мы сопротивляемся вам.

Ротенбург медленно кивнул, словно полностью соглашался с этим выводом. Только глаза оставались холодными.

– Я понимаю вашу позицию, – сказал он и сложил руки на коленях. – Но вы ведь не прорицатель, господин канцлер. И всё же государственный деятель обязан смотреть вперёд. Какой вы видите Империю через несколько лет?

Венцель усмехнулся без всякого веселья. На лбу выступили мелкие капли пота, и он с раздражением провёл по виску пальцами.

– Весьма плачевной, если мы эту войну проиграем. Разве Франция не желает забрать Австрийские Нидерланды? Разве Пруссия удовлетворится одним успехом? Что делать с Фридрихом Вильгельмом, который сумел создать из маленького королевства огромного военного голема и почти напрямую заставил крестьян содержать её своим трудом? Если в его руках окажется Силезия, вы действительно полагаете, что он остановится?

Канцлер подался вперёд, и кресло под ним едва слышно скрипнуло.

– Затем Богемия. Саксония. Может быть, ещё что-нибудь. Зверь, который почувствовал кровь, не всегда умеет остановиться. Допускаю, что новые земли на время займут его силы, их ведь ещё нужно переварить. Но вы предлагаете мне поверить, что на этом всё закончится?

– Нет, – неожиданно ответил Ротенбург и чуть развёл руками. – Я предлагаю вам решить, какой зверь для вас опаснее.

Венцель прищурился.

– Вот теперь вы наконец подошли к тому, ради чего пришли.

– Именно, – француз поставил бокал. – Скажите тогда другое, господин канцлер. Почему вы не смотрите в сторону России как на угрозу?

Венцель замер. Даже один из слуг едва заметно поднял голову.

– Разве непонятно, что русские Балканы – это уже прямая угроза существованию самой Австрии? – продолжил Ротенбург, заметив реакцию. Голос его стал тише, но именно поэтому слова звучали ещё неприятнее. – Вы говорите о прусском короле, но почему думаете, что русский царь остановится? Дубровник и Черногория, Греция и Сербия… фактически уже его. Хорошо, допустим, это не ваше изначально. А дальше? Венеция? Турин? Милан? Что вы будете делать, если весь итальянский полуостров окажется под русским влиянием?

– Вы слишком легко раздаёте Петру чужие города, – сухо заметил Венцель.

– А вы слишком надеетесь, что он их не возьмёт, если представится возможность, – немедленно ответил француз.

Канцлер молчал. Разве он не думал об этом? Он просыпался от подобных мыслей в холодном поту.

Если коалиция будет разгромлена, в Вене сначала станут праздновать. Искренне. Громко. С благодарственными молебнами, вином, фейерверками и речами о спасении Империи. Но ненадолго. Очень скоро возникнет другой вопрос: кто после этого вообще способен будет бросить вызов России?