Текст книги "Мировое господство (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
Глава 12
Прага.
4 июня 1727 года.
Битва за Прагу – так должны будут окрестить то, что сейчас происходило и что произойдет в ближайшем будущем. Кто-то захочет затереть решающее участие России, иные скажут, что без русских не получилось бы не только задержать пруссаков, они было бы уже под Веной. И взяли бы столицу Священной Римской империи, тут же провозглашая, что новой столицей стал Берлин, а правящий дом… бранденбургской династии.
Все могло быть. Но пока…
Русский отряд Корнея Чеботаря входил в Прагу. Впереди шли ударники. Это отдельные группы, спаянные десятки, где у каждого своя роль: зорники, рукопашники, и они могут действовать как автономно, так и объединяясь с другими группами, что было порой критически важно для специфики боя в городских условиях.
Не было еще ни одной армии мира, ни одного подразделения, которое было бы так готово к городским боям, так вооружено, когда один боец стоит и троих, и четверых.
И теперь им предстояло быстрым и точным огнём не только войти в город, но и занять определённые позиции, чтобы уже туда можно было подкатить тачанки с гранатами или картечницами, всё чаще называемыми пулемётами. Корней отлично понимал, что на узких улицах артиллерия далеко не всегда сможет помочь, зато несколько картечниц, поставленных на перекрёстке, способны остановить целый батальон.
– Говорят, что скоро и пулемёты будут с патронами, – кстати заметил один из сподвижников Чеботаря, шагая сразу за его спиной, буквально в двух метрах.
– С нашим государем я не удивлюсь, если он изобретёт ещё и рихуновскую трубу, в которую дунуть – так сразу все враги и полягут, – усмехнулся Корней.
– Такую бы нам сейчас, – вполне серьёзно ответил боец. – И чтобы дуть поменьше. А то после перехода дыхания не хватит.
Чеботарь хмыкнул. Солдатская шутка оказалась весьма кстати, хотя никто из окружающих даже не подумал посмеяться над самим государем.
Одно только упоминание имени императора действовало на этих людей удивительным образом. Они шли впереди, казалось бы, на смертный бой, хотя имели все шансы обмануть старуху с косой. И ведь речь шла даже не о торжественном собрании, когда в солдатских кругах зачитывались новые указы государя, статьи из газет или офицеры рассказывали, как славно живётся при императоре Петре Алексеевиче. Достаточно было просто произнести его имя, чтобы у многих просыпалась почти фанатичная преданность и желание как можно быстрее выполнить поставленные задачи. Они искренне верили, что государь не отправит их на бессмысленную смерть, а потому готовы были идти туда, куда ещё недавно никто не решился бы сунуться.
Пруссаки, кстати, заметили, что некая немалая группа пытается войти в город, и потому усилили натиск на одном из флангов, с севера. Там ещё держались австрийские подразделения, но по всё более частой стрельбе становилось понятно, что неприятель старается окончательно выбить их с занимаемых позиций. Если пруссакам удастся прорваться, русские могут получить удар во фланг ещё до того, как развернутся в городских кварталах.
Висевший почти над городом, но немного оттянувшийся на восток воздушный шар тут же подал сигнал тревоги. Небольшое приспособление, которое называли «голосящей крутёлкой», позволяло, вращая рукоять, издавать очень громкий и противный звук. Теперь этот вой разнёсся над ближайшими улицами, заставив нескольких австрийских солдат невольно пригнуться.
– Оглядывайся на север и не дай пруссакам возможности к нам зайти. Возьми картечницы, – приказал Чеботарь тому самому говорливому сподвижнику.
Тот кивнул и немедленно побежал к своему подразделению. Корней даже не стал проверять, правильно ли его поняли. Люди были обучены, каждый знал своё место, и теперь оставалось лишь не мешать им исполнять приказы.
Сам же он уже находился у распахнутых ворот. Австрийцы, которые встречали русских, завидев их приближение, даже не стесняясь, просто отхлынули в сторону и побежали по Венской дороге. Туда, где ещё оставались пусть и разгромленные, но всё-таки какие-то силы императорского дома Габсбургов. Некоторые бросали ружья, другие на ходу срывали с себя ранцы, чтобы бежать быстрее.
– Как крысы бегут, – сплюнул Чеботарь, наблюдая за отступающими.
Не нравилась ему сама идея, что русская кровь должна обильно проливаться в каждом городе, где имеются хоть какие-то интересы Российской короны, в то время как сами защитники этих городов бегут как последние трусы. Союзники союзниками, но ведь и у русских солдат были семьи, жёны, дети. Почему именно им всякий раз предстояло исправлять чужие ошибки?
Однако мнение о защитниках, вернее, о настоящих защитниках Праги, очень быстро изменилось, когда Чеботарь увидел не мундиры австрийских войск, а разношёрстную массу горожан, которые с оружием наперевес создали своеобразный коридор, пропуская русских.
Многие из этих простых мужчин были с повязками, с окровавленными лицами, усталые, грязные, едва державшиеся на ногах. Один пожилой ремесленник опирался на ружьё, словно на палку, другой придерживал перевязанную руку, а совсем молодой парень с лицом, перепачканным сажей, пытался помочь товарищу поднять упавший ящик с патронами. На некоторых ещё виднелись рабочие фартуки, у иных поверх обычной одежды были надеты подобранные где-то солдатские ремни и подсумки.
И сразу у Чеботаря и всего его ударного кулака, состоявшего из двухсот двадцати бойцов, всплыли воспоминания о том, как они дрались на улицах Белграда. Настоящие патриотичные сербы выглядели примерно так же. Те же усталые лица, та же злость в глазах и готовность сражаться за собственные дома, даже когда надежды почти не осталось.
– Никитка, давай бери своего богемца, иди командовать этим ополчением, нечего им под ногами у нас без толку шляться, – приказал Чеботарь ещё одному своему заместителю. – Только смотри, чтобы они нас за пруссаков не приняли. А то ещё свои же в спину пальнут.
Никитка… Так его мог называть только Чеботарь. На самом деле Никита Порфирьевич Лашкарь был уже полковником. Причём не из тех, кто получил чин за красивую фамилию или умение понравиться начальству. Он заслужил его в боях, а император, хотя и крайне редко награждал кого-либо поместьями, пожаловал ему немалое количество земель с крестьянами. Правда, крестьянами освобождёнными, жившими по договорам, но всё же в приличном числе. Для человека, ещё недавно не имевшего ничего подобного, награда оказалась более чем существенной.
Лашкарь коротко поклонился и направился к горожанам. С ним пошёл богемец, который должен был объяснять приказы и помогать разобраться, кто из местных командует тем или иным отрядом. Корней проводил их взглядом и поймал себя на мысли, насколько хорошо иметь таких подчинённых. Отдал приказ – и можешь быть уверен, что он будет исполнен. Даже не обязательно смотреть в ту сторону, на север, где, судя по всему, пруссаки уже добивали австрийский заслон.
Добивали, но ведь ещё не прорвались.
– Значит, надо будет поставить русской водки всем выжившим австриякам, которые не дали ударить нам в бочину, – вслух произнёс свои мысли Корней Чеботарь.
– А если много выживет? – поинтересовался один из сопровождавших его офицеров.
– Значит, много водки поставим, – отрезал генерал. – Мне не жалко. Особенно если они ещё немного продержатся.
Пройдя несколько кварталов, русский генерал понял, насколько вовремя они вошли в город. Баррикады на улицах были оттянуты уже практически к самому выходу. Оставалось, наверное, сделать ещё один, даже незначительный шаг прусским войскам, и тогда они могли бы полностью очистить Прагу и от австрийских солдат, и от самих жителей.
Улицы выглядели страшно. Разбитые окна, обвалившаяся черепица, брошенные телеги, перевёрнутые бочки. На мостовой лежали убитые, которых уже некому было убирать, а возле одного из домов двое горожан пытались оттащить раненого товарища подальше от перекрёстка. Над крышами тянулся дым, пахло гарью, порохом и чем-то ещё, неприятным, знакомым каждому, кто хоть раз оказывался на поле боя.
– А ну, расступись! – кричали впереди.
Защитники города толпились в большом количестве возле трёх основных улиц, которые вели к западным воротам. Их было много, но нельзя сказать, чтобы много было в этом толку. Одни стреляли, другие мешали стрелять, третьи пытались командовать, причём одновременно и совершенно по-разному. Корней сразу понял, что без наведения порядка вся эта масса людей не продержится и часа.
Тут же, не ожидая нового приказа, хотя соответствующее распоряжение было получено ещё раньше, когда на нарисованной карте города определялись огневые позиции подразделений полудивизии Чеботаря, зорники начали занимать места на крышах. Одни поднимались по лестницам, другие пробирались через чердаки, третьи устраивались возле слуховых окон. Их задачей было прежде всего обнаруживать и поражать неприятельских офицеров, артиллеристов и тех, кто представлял наибольшую опасность для наступавших русских.
В русской армии слово «снайпер» не использовалось. Даже несмотря на то, что несколько раз император обронил его в разговорах, оно никак не приживалось. Так что приказ был отдан не снайперам, а зорникам. Зорниками называли тех, кто зрит через оптический прицел, а порой и тех, кто умеет рассмотреть цель и, самое главное, поразить её на большом расстоянии даже без использования оптики.
– Бах! Бах! Бах! – ещё не успел передовой штурмовой отряд Чеботаря протиснуться через изнурённых защитников Праги, как уже зазвучали выстрелы.
И нет, это не прусские ружья разряжались. Это били русские зорники. Били часто, один выстрел следовал за другим, и по этой частоте Корней понял, что они видят цели. И что целей этих много.
– Пух! – полетели гранаты, пущенные гранатомётчиками.
Значит, враг вообще близко.
И тут раздался слаженный залп прямо по направлению к Чеботарю. Воздух словно разорвался от одновременного грохота десятков ружей. Возможно, генерала спас бы стальной щит, который несли впереди, но между русскими и неприятелем ещё находились несколько рядов защитников Праги. Они никак не могли протиснуться, чтобы уступить место союзникам, и теперь поплатились за это жизнями.
Люди падали один за другим. Кто-то рухнул молча, кто-то закричал, хватаясь за грудь или живот. Молодой горожанин, только что пытавшийся пропустить русских вперёд, вдруг осел на колени, удивлённо посмотрел на окровавленную ладонь и повалился набок. Его товарищ попытался поднять раненого, но тут же сам получил пулю.
Чеботарь уже хотел повесить винтовку на плечо и достать два револьвера, ожидая, что прямо сейчас начнётся штыковая атака. В тесноте баррикад скорострельная винтовка была хороша, но два револьвера позволяли действовать ещё быстрее, особенно когда неприятель окажется буквально в нескольких шагах.
Однако, к его удивлению, как только он подошёл к краю баррикады, то увидел, что прусские пехотинцы прямо сейчас быстро и слаженно заряжают свои ружья. Одни уже насыпали порох, другие забивали пули, третьи поднимали оружие, готовясь повторить залп. Действовали они настолько уверенно, что становилось понятно: перед русскими не какие-нибудь плохо обученные рекруты.
А вот гренадёры…
– По гренадёрам прицельным! – закричал Чеботарь, заметив, как несколько неприятельских солдат отделяются от общего строя.
Почти сразу раздались хлёсткие, словно удары плётки, хлопки русских винтовок. В этом отряде были лучшие из лучших. Те, кто умел не только точно стрелять, но и самостоятельно соображать, что и как делать, видеть поле боя, а некоторые, возможно, даже обладали настоящим стратегическим мышлением. Во всяком случае, Корнею редко приходилось дважды объяснять им очевидное.
Так что, не сговариваясь, зорники били по тем гренадёрам прусской армии, которые уже успели поджечь гранаты и теперь приближались к баррикаде, намереваясь забросать защитников города взрывными снарядами. Один из пруссаков вдруг запрокинул голову и рухнул навзничь, другой выронил гранату, третий, получив пулю, успел сделать ещё несколько шагов, прежде чем упасть прямо перед своими товарищами.
Послышались взрывы. Гранаты разорвались буквально в построении пруссаков, которые ещё мгновение назад готовились атаковать. Над их рядами поднялись клубы дыма, кто-то закричал, солдаты шарахнулись в стороны, нарушая строй. Один из офицеров пытался восстановить порядок, размахивал шпагой и что-то орал, но очередной выстрел с крыши заставил его замолчать.
Чеботарь забрался наверх баррикады, чуть было не упал, наступив на рассыпавшиеся кирпичи, но удержался. С высоты он наконец увидел неприятеля целиком. Прусские солдаты занимали улицу почти от одного дома до другого, за их спинами виднелись новые подразделения, готовые вступить в бой. А между ними уже метались раненые, мешая товарищам двигаться вперёд.
Корней вскинул винтовку и открыл огонь. Выстрелы следовали один за другим. Он выбирал тех неприятельских стрелков, которые не пострадали от разорвавшихся гранат и теперь пытались вновь построиться для залпа. Рядом заработали другие винтовки, а с крыш всё чаще били зорники, успевшие оборудовать свои позиции.
Пруссаки ещё некоторое время пытались удержаться. Их офицеры кричали команды, солдаты поднимали ружья, кое-где даже прозвучали отдельные ответные выстрелы. Но противник оказался в непривычном положении. Русские стреляли быстрее, били точнее, а главное – не давали неприятелю времени восстановить порядок после каждой потери. Там, где только что стоял офицер, уже лежало тело, а солдаты, оставшись без команды, начинали оглядываться и отступать.
– Они отходят! – закричали сверху.
Чеботарь вскинул бинокль, посмотрел сначала на улицу, потом на воздушный шар. Там уже подавали знак, что враг отступает. Значит, наблюдатели видели то же самое и с высоты. Пруссаки не просто отошли от баррикады – они начали оставлять ближайшие перекрёстки, стараясь оттянуть подразделения туда, где можно было снова выстроить оборону.
– Штурмовыми группами выдвинуться вперёд, насколько возможно, и занять позиции! – приказал генерал, спрыгивая с баррикады. – Горожанам объяснить, что их баррикады переносятся вперёд. Самим ничего не таскать! Мне нужно, чтобы у вас руки не дрожали, когда будете нажимать на спусковые крючки!
Приказы немедленно начали передаваться по подразделениям. Щитоносцы снова вышли вперёд, за ними двинулись стрелки. Где-то уже скрипели колёса подвозимых картечниц, а горожане, ещё недавно едва державшиеся на ногах, теперь смотрели на русских с таким изумлением, словно те действительно явились сюда по воле самого Господа.
Корней поправил ремень винтовки и оглянулся. Позади оставались разбитые баррикады, убитые защитники города и узкие улицы, по которым продолжали подходить его солдаты. Впереди отступали пруссаки, ещё не осознавшие, с каким неприятелем им пришлось столкнуться.
Сражение за Прагу началось.
Нет, оно продолжилось. Но теперь оно началось для русского воинства. И есть вероятность, что начало конца для пруссаков.
* * *
Новомосковск.
Новомосковская губерния. Русская Калифорния.
5 июня 1727 года.
Первый тревожный знак появился утром, но в целом день не задался. В город пришли трое кашайя. Не по дороге – лесом. Один был ранен, наконечник стрелы прошёл через мягкие ткани руки, второй хромал, третий настолько устал, что почти сразу сел прямо возле ворот.
Лаптева вызвали из конторы, и он прибежал без камзола, в одной рубахе, с пистолетом за поясом, саблей наперевес. Дмитрий Прокофьевич терпеть не мог, когда его отрывали от бумаг без объяснения причины, но стоило увидеть кровь на руке кашайя, как раздражение исчезло.
– Кто? – спросил он коротко и, остановившись перед Койо, сразу посмотрел на раненого.
Койо уже говорил с пришедшими и ответил не сразу. Пока слушал, несколько раз нахмурился, а потом посмотрел на Лаптева так, как смотрел только тогда, когда сведения ему самому не нравились.
– Мивоки, – сказал он негромко. – Они напали. Они… кричали, что не подчинятся, что нужно выгнать бледных.
– Какие? Все?– уточнил Лаптев и свёл брови.
Мивоки были многочисленным племенем, мало того, составляли немалую долю тех, кто работал на золотых приисках. Этот бунт сорвет все планы, а может и больше…
– Люди Таво, – ответил Койо после короткой паузы.
Лаптев нахмурился сильнее. Он знал это имя. Не близко, но несколько раз Таво приходил торговать, и Дмитрий запомнил его как человека молчаливого, но далеко не глупого.
– Из-за чего? – спросил губернатор и сунул большие пальцы за пояс.
Лаптев недоумевал. Явно же Таво был ранее доволен торговлей. И немало железа ему продали и даже арбалеты, которые в последнее время пользовались популярностью у индейцев. Ну и бисера с бусами, несколько зеркал. Между собой туземцы охотнее бусами торгуют, чем серебром и золотом.
– Русские, – ответил он, и в голосе появилась настороженность.
– Что русские? – резко переспросил Лаптев.
– Они говорят, русские забрали землю, – пояснил Койо и пристально посмотрел на губернатора.
Лаптев медленно выдохнул.
– Чью? – спросил он уже тише.
Койо снова заговорил с кашайя. Ответ оказался ещё страннее.
– Их, – сказал он и развёл руками.
– Где? – спросил Дмитрий и почти сразу сам понял нелепость вопроса.
Койо снова развёл руками. Вот именно.
Лаптев почувствовал неприятный холод под рёбрами. Он не любил событий, которым не мог сразу подобрать объяснение, и обычно в такие моменты становился особенно спокойным – настолько спокойным, что подчинённые предпочитали не попадаться под руку.
– Поднимай гарнизон, – приказал он стоявшему рядом сержанту. Говорил губернатор ровно, но пальцы уже машинально легли на рукоять пистолета. – Без тревоги. Просто всех собрать. И отправь человека за Чириковым.
– Что случилось? – спросил сержант и уже потянулся поправить пояс, привычно готовясь выполнять приказ.
– Пока ничего, – ответил Лаптев и посмотрел на ворота. – Хочу, чтобы так и осталось.
Через час пришло второе донесение. На южной дороге пропала русская подвода. Ещё через два часа нашли возницу, двух охранников-казаков мёртвым, а лошадей увели. Рядом в пыли лежала английская кремнёвая скоба от ружья. Чириков долго смотрел на маленький кусок металла, переворачивая его ногтем, потом достал платок, вытер с поверхности грязь и снова прищурился.
– Твою мать! Казаки же сейчас за своих с цепи сорвутся, всех в капусту покрошат! – сокрушался Лаптев.
Казацкие станицы, были на окраинах губернии, но не так, чтобы и далеко. Лаптев предоставил определенную вольницу Американскому казачеству, поставив только несколько неоспоримых условий. И одно из них, как то – жить с туземцами в мире, может быть нарушено.
– Испанцы? Голландцы? Англичане? Чьи уши торчат? Эти нападения неслучайны, – размышлял Лаптев, наворачивая круги внутри своего кабинета.
– Англичане, – сказал Чириков.
– Англичане, – согласился губернатор и провёл пальцами по небритой щеке.
На этом странности не закончились. К полудню не вернулись двое казаков, посланных утром вдоль южного тракта. Не задержались – именно не вернулись. Одного из их коней нашли ближе к вечеру. Животное бродило между кустами с оборванным поводом и тёмным пятном засохшей крови на седельной сумке. Самого казака рядом не было, второго коня не нашли вообще.
– Объявляю Чрезвычайное положение, – решился губернатор.
– Не надо! – взмолился Чириков.
Он знал, чем это положение чревато и для него и для туземцев, для всех…
Глава 13
Новомосковская губерния.
Июнь 1727 года.
Чрезвычайное положение по губернии – это полная мобилизация всех ресурсов, людей. Это вооружение колонистов, а также всех подданных государя. Таких было уже немало и среди туземцев. Много людей. При этом замораживалась и добыча золота.
– Может, не нужно? – советовал Чириков губернатору. – Не выполнишь план добычи, худо будет.
– Нужно… Они нынче такие злые будут, добытчики, что только я направлю, всё кровью зальют.
– Не нужно крови, – испуганно сказал Койо, который тоже был на этом эмоциональном совещании. – Это не мивоки, это другие. Сапог… много сапог… и мивоки, но меньше. Вот, на тебя похожи.
Чириков и Лаптев переглянулись.
– Морские? Уже здесь и… – Лаптев задумался. – Что им надо? Золото?
– Думаю, что всё… Разрушить, сжечь, напасть неожиданно и уничтожить колонию.
– Потом месть со стороны России, обязательно туземцам, начнётся война, где нам придётся несладко, – поддерживал и развивал мысль губернатор. – И почему они всё меряют по себе? Вот как убого ведут себя со здешними обывателями, за людей их не принимают, всё интригуют…
Объявление чрезвычайного положения имело последствия. К вечеру по улицам уже ходили слухи, что испанцы ведут армию с юга, что мивоки вырезали русский острог, что англичане высадили тысячу человек, что золото кончилось, что золото, наоборот, нашли размером с церковный колокол и теперь за ним пришли все европейские державы сразу.
Ночью пропала рыбацкая лодка. Вот это уже было хуже. Её должны были увидеть возле северного мыса ещё до темноты, но не увидели. Утром на берег вынесло весло, никакой крови на нём не было и вообще никаких следов. Лодка исчезла, как и четыре человека, а вместе с ними пропало ощущение, что всё происходящее пока можно объяснить обычной стычкой местных.
Через несколько часов к городу пришли две женщины из кашайя. Не мужчины, не послы – женщины, с детьми, без корзин и без обычных товаров. Койо после разговора с ними изменился в лице. Он редко показывал эмоции открыто, но сейчас губы у него сжались в тонкую линию.
– Что? – спросил Лаптев, заметив это, и шагнул ближе.
– Они уходят из деревни, – ответил Койо, потирая ладонью предплечье.
– Почему? – спросил губернатор.
– Ночью видели людей, – сказал Койо и кивнул в сторону юга.
– Каких? – Дмитрий прищурился.
Койо задумался, подбирая слова.
– Белые. Не русские, – ответил он наконец.
Во дворе стало тихо. Даже писарь, который до этого скрипел пером над каким-то списком, перестал писать и поднял голову.
– Где? – спросил Дмитрий и опёрся ладонями о стол.
– У реки. Шесть. Может, восемь. Один говорил с Таво, – сказал Койо.
Женщины говорили дальше. У Таво появились ружья. Много. Совсем новые. Ночью из его деревни ушли мужчины. Некоторые старики ругались, несколько семей отказались участвовать и ушли к родственникам севернее. Лаптев слушал, медленно барабаня пальцами по столу, и чувствовал, как тревога превращается уже не в предчувствие, а в систему. Слишком много отдельных нитей. Каждая по отдельности ничего не значила, вместе они складывались в петлю.
После полудня исчез дымовой пост на южном мысу. Не люди – сигнал. Там постоянно держали небольшую смену, которая могла поднять дым днём и огонь ночью, если увидит незнакомые паруса. В условленное время пост не подал обычный знак. Послали верховых, и те вернулись уже в сумерках. Из четырёх наблюдателей двое были мертвы, один тяжело ранен, четвёртого не нашли. Сторожевая хижина сгорела, а на земле возле скалы лежала небольшая латунная деталь от пистоля.
Чириков повертел её в пальцах и помрачнел.
– Что там? – Шум и гам раздавался у ворот городской цитадели.
Лаптев посмотрел в окно. Между прочим, оно было остеклено. На месте нашли и хороший песок, и соду исправно привозили, и скоро начнут на месте производить.
– Казаки пожаловали, – усмехнулся Чириков. – Вот жаль, что нет у меня художника. Такое нужно рисовать.
Разношёрстная толпа казаков. Если бы они появились в таком составе и в таком виде в Москве или ещё где, но в европейской части России, то подумали бы – скоморохи идут. Почти половину численного состава Американского казачьего войска составляли индейцы.
Это были обученные воины, которые и маты знали, и брагу пили, правда, в этом ремесле сильно уступали другим, например казакам татарского происхождения. И такие были тоже. Пока до Америки добирались, то многие могли и веру сменить, и стать верноподданными русского царя.
Полторы тысячи человек всего в войске. Пока пришло более трёх сотен.
Ночью около складов поймали человека. Живого. Он почти успел поджечь смоляные бочки. Схватили его двое алеутов, которые лежали у пристани под перевёрнутой лодкой и собирались вовсе не сторожить, а пить где-нибудь незаметно от русских начальников. В итоге пьянка спасла склад, и Лаптев после недолгого размышления решил на этот раз не спрашивать, откуда у них была бутылка.
Человек оказался местным, из южных мивоков. Молодой, перепуганный, при нём нашли английский нож и серебряную монету. Лаптев долго смотрел на него, потом поставил перед пленником кружку воды. Тот сначала не прикоснулся, а потом выпил почти залпом.
– Кто дал? – спросил Лаптев и придвинулся ближе.
– Дозволь! – то ли попросил, то ли потребовал казачий атаман Фома Кузин.
– Опосля. Ты же, медведь, прибьёшь его, – не позволил губернатор.
Но порыв атамана возымел действие. Индеец испугался. Вот только всё равно не говорил. Трясся.
– Скажи ему, что его не убьют, если станет говорить. Вот он убивать будет, – сказал Лаптев, указывая на атамана.
Койо перевёл. Наступила долгая пауза. Молодой мужчина поднял глаза, несколько раз посмотрел то на Лаптева, то на Койо, казака боялся, старался не смотреть на большого бородатого, да ещё и со шрамом на лице, мужика. Заговорил. Не сразу, по кускам. На побережье есть белые люди. Много. Они обещали оружие. Таво говорил, что русские скоро уйдут, что море будет принадлежать другим белым, что надо ударить тогда, когда начнётся стрельба с воды.
Лаптев почувствовал, как внутри что-то холодеет.
– Когда? – спросил он и невольно подался вперёд.
Койо повторил вопрос на местном языке.
Ответ был коротким.
– Завтра, – сказал Койо и посмотрел на губернатора
* * *
Петербург.
Июнь 1727 года.
Что такое счастье для руководителя страны? Ну, пусть это звучит странно применительно к нынешнему времени, для правителя страны? Ответов на самом деле может быть много, столько, сколько существует направлений деятельности у активного правителя, или насколько разнообразны развлечения у правителя, который бездействует. На меня же словно бальзамом на сердце действовало то, что я приезжаю в город, в свою столицу, а тут уже достроены здания, которые не были закончены в тот момент, когда я отсюда уезжал. Даже ещё одно крыло Зимнего дворца было достроено. Столица встречала меня бурной деятельностью, суетой, движением людей и повозок, всем тем, что должно быть присуще главному городу поистине великой державы.
Причём радовали меня не столько новые фасады и украшения, сколько сам факт, что без моего непосредственного присутствия люди продолжают работать, строить, принимать решения и доводить начатое до конца. Ведь это, пожалуй, один из важнейших показателей того, насколько правильно устроено управление государством. Если стоит государю уехать, и всё замирает в ожидании его возвращения, значит, плохо такой государь управляет.
А если возвращается и видеть, что сделано даже больше, чем было приказано, то вот оно, настоящее удовольствие. Хотя, конечно, тут главное не обольщаться, не расслабляться и не парить в облаках, поскольку за красивыми фасадами вполне могут скрываться такие безобразия, о которых лучше узнать раньше, чем они превратятся в государственную катастрофу.
Так что я всегда старался смотреть не на фасад, за угол, как там… Это, конечно, образно.
Вот и сейчас я пытался посмотреть за фасад, как там оно. Лучше всех об этом по должности обязан был человек, который сидел в карете напротив меня.
– Рассказывай, Антон Мануилович, что у тебя, – сказал я главе Тайной канцелярии Девиеру, когда тот встретил меня на подъезде к столице.
Византийская императрица, то есть моя жена, уже отправилась в Петербург в ускоренном темпе, чтобы подготовить, а скорее всё-таки озадачить всех людей, которые должны заниматься приготовлениями к моему приезду.
Я не хотел триумфа, но прекрасно понимал, что триумф хочет меня. Вернее, его хотят жители Петербурга, гости столицы из других городов и регионов поистине необъятной страны. Людям просто необходимо, чтобы таких торжеств было как можно больше, чтобы каждый гордился тем, в какой именно стране живёт, какому государю служит и к какой великой державе имеет честь принадлежать.
Люди ведь в нынешнем времени не такие, чтобы расхолаживаться и просто купаться в неге собственного величия. Они ещё не забыли, что такое работать и служить, и прекрасно понимают, что всякое государственное могущество требует усилий.
Поэтому я считал абсолютно правильной политику, при которой каждый верноподданный будет уверен, что живёт в самой лучшей стране мира. Пусть даже это убеждение несколько опережает действительность. Важно, чтобы человек не только гордился уже достигнутым, но и стремился сделать свою страну ещё лучше.
Ну а пока следовало поговорить с человеком, которому я предоставил очень много вольностей в его делах. Настолько много, что порой сам задумывался, не слишком ли далеко зашёл. Вроде бы Девиер пока всё делает правильно, действует в рамках общего курса, который я наметил ещё два года назад, но уточнять этот самый курс, а в отношении Антона Мануиловича прежде всего методы, которыми мы идём к поставленным целям, было совершенно необходимо. Тайная канцелярия – организация особенная. Если обычному чиновнику можно позволить ошибиться и затем исправить последствия, то здесь ошибка способна обернуться такими неприятностями, что исправлять окажется уже нечего.
– Изловили мы французов, ваше императорское величество. Да там, где и не предполагали, что они могут быть, – докладывал мне Антон Мануилович.
– Почему замолчал? Предлагаешь, чтобы я гадать стал, где ты их поймал? Может, в башкирских степях? – поинтересовался я, наблюдая за собеседником.
Карета качнулась, но явно не поэтому глаза Девиера вдруг округлились. Он даже немного подался вперёд, словно хотел убедиться, что я действительно ничего не знаю. А мне стало любопытно, насколько удачно получилось моё предположение. Башкирские степи я назвал почти наугад, хотя, разумеется, имел некоторые основания подозревать, что иностранцы уже добрались и до наших восточных владений.
– Неужели попал? – усмехнулся я. – И, возможно, где-то в районе Миасса?
– Так и есть, государь, в районе Миасса их и изловили, – подтвердил Девиер, уже не скрывая удивления. – Причём там были ещё и два англичанина. Они независимо друг от друга действовали, и, что важно, изловили тех англичан двое других англичан, которые ещё когда-то по проекту «Русское золото» прибыли в Россию.
Вот это уже было действительно интересно. Не столько сами пойманные шпионы, сколько обстоятельства их поимки. Одно дело, когда неприятельских агентов обнаруживают люди Тайной канцелярии, которым за это платят жалованье, и совершенно другое, когда иностранцы, приехавшие к нам в поисках заработка и лучшей жизни, сами начинают защищать интересы России. Значит, кое-что у нас получается не только в промышленности и военном деле, но и в отношении людей к государству.




























