Текст книги "Мировое господство (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Никто.
И ладно бы речь шла о той России, которая существовала ещё несколько лет назад. По старым австрийским подсчётам, её мобилизационный ресурс не превышал миллиона человек. Много, чудовищно много, но всё-таки это предел всем силам. Русским требовалось держать войска на огромном востоке, следить за Швецией, пусть та теперь и сохраняла лишь внешние признаки самостоятельности, охранять тысячи вёрст границ.
Ещё недавно в Вене ожидали совершенно другого: после смерти Петра Россия должна была провалиться в дворцовые перевороты, а возможно, и в настоящую гражданскую войну. Трон шатался, наследование оставалось запутанным, слишком многое держалось на одном человеке.
Только теперь всё сложилось иначе. Россия уже могла поставить под ружьё людей куда больше, чем Австрия, а русская экономика, если верить докладам, за последние два года совершила такой рывок, что европейские спецслужбы внезапно начали смотреть на восток куда внимательнее.
Правда, смотреть оказалось мало. Русская Тайная канцелярия работала настолько эффективно, что покойный император Карл в какой-то момент лично приказал немногочисленным австрийским агентам в России затаиться. Не вести активной работы. Не рисковать. Сначала понять, как вообще противостоять русской контрразведке, а уже потом снова что-то предпринимать.
В комнате стало особенно тихо. Свеча на столе коротко затрещала, и оба почему-то одновременно посмотрели на огонёк.
– Я предлагаю ускорить наш разговор, – произнёс Венцель после долгой паузы. Он взял бокал, но пить не стал. – Потому что, кажется, уже понял, зачем вы пришли.
Ротенбург слегка улыбнулся и устроился глубже в кресле.
– Тогда я слушаю.
– Вопрос состоит в том, какие границы Франция, Пруссия и Англия готовы признать за Священной Римской империей, – сказал канцлер. Теперь его голос звучал деловито, почти безэмоционально. – Признаете ли вы Прагматическую санкцию? Признаете ли существующий порядок власти в Австрии? Ответьте мне на это, и тогда я отвечу вам.
Ротенбург ожидал именно такого поворота. Конечно, никто в Вене не решится внезапно провозгласить европейское единство против России, если сама Австрия перед этим будет расчленена участниками антиавстрийской коалиции.
Австрия зажата, но ей нужно выбрать менее болезненные тески. И тут не все было очевидным.
– Король Пруссии ограничится Силезией, – сказал он. – Я почти могу это гарантировать.
Венцель сразу нахмурился и чуть наклонил голову.
– Почти… Только Силезией?
– Только ею, – подтвердил француз. – И вы должны понимать, что сейчас вам нечем прикрыть даже Саксонию с её умершим польским королём…
Ротенбург замолчал. Не случайно. Ему хотелось увидеть реакцию. Венцель медленно поднял голову. Взгляд стал совсем другим.
– Я полагаю, вы сейчас меня не обманываете? – спросил он через силу и медленно поставил бокал на стол.
Вот теперь француз понял окончательно: Вена ещё не знает. А знает ли Россия?
Все с ног на голову становится с этой смертью. Но Польша…
– Теперь еще и Польша становится зоной войны? Вы полагаете ее использовать против России? – спросил канцлер.
Сколько всего… Даже гибкий и быстрый ум Венцеля не мог сообразить, как поступать. Но предложение французов все больше начинало… Нет, не нравиться. Казаться рациональным.
– Война всех против одной России… – задумчиво и тягуче произнес канцлер.
Глава 3
Вена.
10 мая 1727 года.
Смерть Августа Сильного меняла многое. Речь Посполитая могла выйти из союзных отношений с Австрией, Саксония с новым правителем тем более не стремилась ввязываться в большую войну. Небольшая, но вполне боеспособная саксонская армия могла исчезнуть из австрийских расчётов, как и крепости, способные хотя бы сдержать Пруссию.
– Это меняет дело? – слишком поспешно спросил Ротенбург и тут же мысленно выругался. – Вы молчите, но смерть Августа, который не давал возможность возродить истинную Польшу, которая будет искренне ненавидеть Россию, многое меняет. А еще русским так отрезаются коммуникации. Они не смогут с севера действовать. Мы же и с датчанами попробуем договориться. И в Швеции, может так получиться, что найдутся здравые люди, любящие свою страну.
– Вы слишком откровенны.
– Я ничего не сказал вам такого… лишь предположения, не более.
Венцель заметил торопливость. Угол его рта едва заметно дёрнулся.
– Вы не ответили на мои вопросы, – жёстко сказал канцлер, мгновенно возвращая себе самообладание. Он поставил бокал чуть сильнее, чем требовалось, и вино плеснуло на стенку. – Силезия? Если это действительно единственный удар, который нанесёт Пруссия, то мы можем продолжать.
Француз едва заметно вздохнул.
– Господин канцлер, вы прекрасно понимаете, что с Австрийскими Нидерландами вам тоже придётся распрощаться. Иначе мой король Людовик не получает ничего. Тогда в чём для Франции смысл соглашения?
Венцель на несколько секунд прикрыл глаза. На лице ничего не изменилось, но правая рука на подлокотнике сжалась.
– Смысл в том, что Франция при таком исходе становится одним из лидирующих государств Европы, – произнёс он. Внутри всё сжималось, но внешне канцлер сохранял холодную решительность. – А моя держава всё равно окажется унижена. Даже одной уступки достаточно, чтобы это понять.
– Наше предложение прозвучало, – сказал Ротенбург и слегка наклонил голову.
– А Англия? – Венцель криво усмехнулся. – Неужели вы оставите её ни с чем? Это было бы слишком благородно для французской дипломатии: просто оставить, и даже не попытаться своего протестантского союзника обобрать.
Ротенбург позволил себе короткую улыбку.
– Отнюдь. И вы ошибаетесь в отношении французов. Мы верны своему слову.
– Вы не француз, – усмехнулся Венцель.
– Я подданый французского короля и на этот счет сомнений нет. Но позвольте вернуться к вопросу, о котором вы напоминали, – австриец все же торопился. – Весь флот Ост-Индской компании, которая сейчас неимоверно разрослась благодаря русским деньгам и политическому покровительству, отойдёт англичанам. Ну и Ганновер, конечно. Георгу, как мне порой кажется, достаточно дать гарантии безопасности его малой родины, чтобы он согласился почти на всё. Если бы не Уолпол, Англию временами вообще можно было бы не учитывать.
– Не стоит недооценивать Англию, – тихо сказал Венцель.
– Я и не недооцениваю Уолпола, – ответил француз. – И не говорите мне, что министр Уолпол – это не Англия. Слишком большое влияние имеет этот министр на короля Георга. Как вы… На австрийский трон.
Тяжёлое молчание повисло в комнате. Свечи потрескивали, одна потекла особенно сильно, и густая капля воска медленно поползла по серебряному подсвечнику. За закрытым окном снова послышался стук копыт, потом чей-то короткий окрик, и всё стихло. Слуга у двери оставался неподвижным, но Ротенбург заметил, что тот уже несколько минут держит правую руку слишком близко к полам ливреи.
Венцель прекрасно понимал, что ему предлагают.
И так же прекрасно понимал другое: русский Царьград, возможно, являлся не меньшей катастрофой для Австрии, чем потеря Силезии. Может быть, даже большей. Никто в Вене до конца не понимал действия Петра и не мог предсказать, чего он захочет через год. Сегодня он создаёт новые государства на Балканах, завтра вспомнит о славянах внутри владений Габсбургов, послезавтра решит, что русскому флоту необходимо постоянное присутствие в Адриатике.
Можно было надеяться, что русские вместе с австрийцами разгромят коалицию. Они уже показали, что воевать умеют. Правда, пока в Европе успокаивали себя тем, что Османская империя просто оказалась слишком слабой и русские лишь вовремя почувствовали эту слабость. Мол, любое серьёзное европейское государство могло бы сделать то же самое.
А если нет?
Если Россия и Австрия действительно победят всю коалицию, Священная Римская империя почти неизбежно станет вторым номером в этом союзе. Не вассалом, конечно. Никто не произнесёт такого слова вслух. Будут говорить о вечной дружбе, братстве оружия, общих интересах и взаимной безопасности. Только если однажды Пётр потребует, например, расширить свободы славянских народов внутри австрийских владений, кто сможет ему отказать?
Венцель посмотрел на сидевшего напротив человека. Впервые за всю встречу выражение его лица стало не канцлерским, а просто человеческим – усталым.
– Вы мой враг, – произнёс он неожиданно тихо.
Ротенбург не шевельнулся, только внимательнее посмотрел на собеседника.
– По крайней мере, враг, которому я могу сказать это в лицо, – продолжил канцлер и провёл ладонью по лбу. Его голос впервые за весь разговор дрогнул. – Уже одно это создаёт определённую свободу. Пётр тоже мой враг. Но ему я не могу сказать этого. Никто из нас не может.
Ротенбург чуть подался вперёд.
– Потому что он пока ваш союзник?
– Потому что он слишком сильный союзник, – резко ответил Венцель и тут же замолчал. – Потому что он отомстит нам всем. И не нужно, вот мой совет французским маршалам, думать, что Россия воюет со слабым противником. Османы были более чем сильны. Впрочем… Франция очень деятельное участие принимала в этой войне.
– И потому мы знаем силу русских. Потому я здесь, а не кричу, что мы одним своим видом способны уничтожить русских. Потому и вы со мной говорите, потому что…
– Мы все боимся Петра, – сказал Венцель и француз кивнул. – Проблема в том, что Австрия слишком много кого боится. Но с какими-то страхами нужно бороться.
Вот оно. Оба это услышали. И оба поняли. Канцлер тяжело поднялся с кресла.
– Я на вашей стороне, – сказал он, глядя уже не на француза, а куда-то поверх его плеча.
Последние слова дались ему почти физически тяжело. Венцель был уже не молод и умел прекрасно владеть собой, но сейчас сдержаться не сумел. Слёзы всё-таки выступили на глазах. Не истерика, не рыдание – просто две предательские дорожки, которые он не успел остановить.
Он резко отвернулся и пошёл к двери. Слуга тут же отступил в сторону, пропуская хозяина, и только теперь Ротенбург окончательно убедился, что под ливреей у того действительно спрятано оружие.
Канцлеру уже было всё равно, увидит ли француз его слабость. Дверь закрылась.
Несколько мгновений Ротенбург сидел неподвижно. Он слышал только потрескивание свечей и собственное дыхание. Потом медленно выдохнул и позволил себе почти незаметную улыбку.
Работы впереди оставалось чудовищно много. Никто не знал, что произойдёт после возвращения Евгения Савойского. Военачальник вполне мог не просто отвергнуть подобную линию, но и приказать арестовать канцлера вместе со всеми, кто решит видеть в русских не только союзников. Но сейчас один из двух, а возможно, уже и первый человек Империи фактически принял предложение.
Ротенбург взял оставленный бокал и посмотрел на багровое сладкое вино. Повертел его в пальцах, ещё раз понюхал и скривился уже без необходимости скрывать реакцию.
– Какая гадость, – пробормотал он с искренним отвращением.
Один из оставшихся в комнате «слуг» посмотрел на него почти оскорблённо.
Француз заметил.
– Ничего личного, – сказал Ротенбург и слегка приподнял бокал в его сторону. – Просто у каждого народа имеются свои слабости.
Слуга промолчал, но желваки на его щеках двинулись.
Ротенбург медленно вылил остатки вина прямо на белоснежную скатерть. Тёмно-красное пятно быстро расползлось по ткани, впитываясь в неё неровными краями. На белом оно выглядело почти чёрным.
Француз поднялся, поправил камзол и направился к двери. Уже взявшись за ручку, всё-таки обернулся.
Посмотрел на скатерть. Сомнений, что именно она ему напоминала, не возникло. Кровь.
И без этой крови разрубить гордиев узел европейских политических хитросплетений, похоже, уже не получится.
* * *
Москва.
10 мая 1727 года.
Собрание, а это называли Экономический Собор, шло второй день. Вчера были одни вопросы освещены, сегодня другие предстоит.
Можно было бы вложиться и в один день, но…
– Так не принято… так не гоже… а посидеть, попить, поснедать? Утро вечера мудренее… – и еще сотня отговорок, чтобы только не работать больше трех часов кряду.
Сорняков и Неплюев видели это и… Понимали, что приходится работать с теми, какие есть, но растить своих, выстраивать свои, государственные торговые компании.
– Может когда такие вот государевы Конторы появятся, и вы шевелиться станете? – чуть ли не кричал Скорняков.
Сегодня он осмелел. Он понял, что таком обществе не поставишь себя, так чем бы не назвался, министром, или еще каким вельможей с титулами, уважение у купцов не сыщешь.
И многим на это уважение наплевать. Многим… но Скорнякову такое было невыгодно по службе.
– Да не пужайте, господин министр, – Демидов, оглянувшись на честной купеческий и промышленный люд, чуть более заострив внимание на Татищеве – молодом, да дерзком начинающем промышленнике, на Строгоновых… – Не пугливыя тут. Пережили уже и голод, переживем и богатство.
Многие рассмеялись. Такой выпад против молодого, но, как оказалось, с характером министра, сразу давал авторитет Демидову, чуть ли не как лидеру.
– Господин Демидов, вы не забыли, что имеете уже концессии в этих Конторах? – встрял Неплюев, резко остужая пыл крупнейшего русского промышленника.
Многие купцы и промышленники посмотрели на Демидова, как на предателя. Тот замолчал. Крыть было нечего.
– Вернемся к проектам совместной торговли с Ост-Индской компанией, – возвращал в рабочее русло вторую встречу торговых и промышленных негосударственных людей Скорняков.
– Да что говорить, нет у нас моряков. Все на этом, – сказал Воронов и махнул рукой. – И с нерусскими дела вести – горе познать.
Неплюев усмехнулся. Вернулись к теме.
– Там есть разные, и честные тоже, – резко поправил Скорняков. – Капитан, который умеет довести корабль до Индии и обратно, мне пока дороже десяти патриотических речей о том, что он не русский.
Журавлёв нахмурился и подался вперёд.
– Пётр Иванович, вы корабли предлагаете строить. Хорошо. А кто на них пойдёт? Военный флот всех моряков выгреб. В Архангельске попробуй толкового штурмана найди – либо уже служит, либо цену себе назначает такую, будто он адмирал. В Царьграде теперь эскадра нужна, на Балтике флот нужен, в Севастополе нужен. А торговому человеку где экипаж брать?
Вот теперь зашумели особенно громко. Судя по всему, Журавлёв попал в больное место.
Скорняков переглянулся с Неплюевым. Канцлер едва заметно кивнул: отвечай.
– Нанимать, – сказал министр.
– Кого? – Журавлёв развёл руками. – Воздух?
– Голландцев.
Несколько лиц вытянулись.
– Шведов. Датчан. Немцев. Греков. Англичан, если английский моряк согласится служить за русские деньги. Хоть чёрта с рогами, если он умеет прокладывать курс и не сажает судно на мель.
– А русские где? – раздалось из середины зала. – Дайте таких, чтобы мы и договориться могли. Что с немчурой? И не поговорить.
Скорняков резко повернулся на голос.
– Учиться будут русские. А после их станет так много, что хватит на всех. Но торговать уже нынче же нужно.
Он выдержал паузу.
– В Царьграде откроем навигацкую торговую школу. Не для военного флота – отдельно для купеческого. Государь уже одобрил сам принцип. Хотите льготный кредит на корабль – извольте принять учеников. На каждом судне определённое число русских матросов и учеников штурманов. Через пять лет будете меньше нанимать иностранцев. Через десять, даст Бог, сами начнёте продавать их соседям.
– А до пяти лет? – упрямо спросил Журавлёв.
Неплюев впервые за несколько минут вмешался сам.
– Так сказано же… До пяти лет, Иван Семёнович, не брезгуйте людьми, которые умеют делать то, чего пока не умеете вы.
Журавлёв сжал губы, потом медленно кивнул.
– Разумно.
– И пираты, – вдруг добавил Скорняков. – Уже нынче есть в Петербурге и Риге пираты, бывшие, которые желают добрых дел.
В зале стало тихо. Демидов даже перестал гладить бороду.
– Кто? – переспросил Воронов.
– Пираты, Данила Иванович. Часть людей с Мадагаскара согласилась на амнистию. Те, кто не замешан в убийствах русских подданных и согласится оставить прежнее ремесло, получат возможность служить. Среди них есть отличные моряки.
– Господи помилуй, – перекрестился кто-то.
– На корабль разбойников? – возмутился Журавлёв.
– Бывших разбойников, – уточнил Скорняков. – И не капитанами вам их назначают. Матросами, боцманами, мастерами. Под надзором. А вы их учите жить по закону, они ваших людей учат морю.
– И ночью горло перережут, – мрачно заметил Воронов.
– Тогда не нанимайте, – пожал плечами Скорняков. – Государь даёт возможность, а не приставляет пирата к каждому купцу указом.
Смех на этот раз получился нервным.
Неплюев видел: идея многим не нравилась. Но и отвергнуть её окончательно никто не спешил. Купеческая натура боролась со страхом. Если человек умеет провести корабль через половину мира, то даже бывший пират внезапно приобретает вполне определённую стоимость.
– Теперь другой вопрос. Деньги, – сказал канцлер. – Государственный Коммерческий банк.
В зале словно сразу стало холоднее. Вот теперь начнётся настоящее.
– По царьградским займам шесть процентов – много, – сразу произнёс Воронов. Он даже не стал ждать пояснений. – Корабль строить долго. Потом снабдить. Потом товар купить. Потом море. Потом ещё неизвестно, вернётся ли. Шесть процентов при таком риске – государь простит, но это почти как ростовщику идти.
– Четыре хотите? – спросил Скорняков.
– Четыре.
– Три, – донеслось откуда-то справа.
Все засмеялись.
– А лучше, чтобы банк ещё и приплатил, – сухо заметил Демидов.
Неплюев посмотрел на Скорнякова. Тот спокойно раскрыл другую папку.
– Четыре процента, – сказал министр, и смех мгновенно оборвался. – Для тех, кто строит собственное торговое судно на русской верфи и обязуется не менее пяти лет держать его под русским флагом. Продали иностранцу раньше – льгота прекращается, разницу возвращаете банку.
Воронов перестал улыбаться.
– Государь уже решил?
– Государь предложил, – поправил Неплюев. – Решим после этого собрания.
Теперь купцы зашептались совсем иначе.
– Херсон? – спросил Журавлёв.
– Херсон, Севастополь и другие утверждённые верфи, – ответил Скорняков. – Чем больше построите, тем быстрее расширим перечень.
– А залог?
– Корабль.
– Один корабль?
– И товар первого рейса.
Воронов поморщился.
– Тяжко.
– Поэтому четыре, а не шесть, – отрезал министр.
Спор продолжался ещё минут десять. Купцы хотели уменьшить залог, Скорняков не уступал. Неплюев почти не вмешивался. Он прекрасно понимал: если государство возьмёт на себя весь риск, предприимчивость очень быстро превратится в искусство получать казённые деньги и красиво объяснять, почему дело прогорело.
Но настоящий шум поднялся, когда речь зашла о банковских билетах.
– Бумага? – Демидов впервые за всё собрание посмотрел на Скорнякова почти с недоверием. – Вы мне предлагаете железо продавать за бумагу?
– Нет, – терпеливо ответил министр. – Я предлагаю не возить серебро обозами от Москвы до Царьграда. Банк выдаёт расписку здесь, его отделение в Царьграде принимает её там.
– А ежели банк тот скажет, что бумаги не знает? – спросил Журавлев.
– Тогда управляющий отделением отправится считать деревья в Сибири.
Несколько человек хмыкнули.
– Бумага чем обеспечена? – спросил Евреинов. Он единственный выглядел не испуганным, а заинтересованным.
– Вы читали научные трактаты государя об экономике? – с уважением в голосе спросил министр.
– А то как же, – разгладим бритый подбородок, усмехнулся купец.
– Тогда много ответов там найдете и ценных советов. А мы обеспечим все… золотом.
– Каким? – прозвучал коллективный вопрос. – Что добывается в Миассе, на Урале, то все идет в казну, на армию и флот.
Канцлер посмотрел на него.
– Султанским золотом.
На несколько секунд наступила такая тишина, что стало слышно, как кто-то возле стены кашлянул.
– Значительная часть золота, полученного из султанской казны, поступает в резерв Государственного Коммерческого банка, – продолжил Неплюев. – Бумага банка является требованием к банку, а не обещанием неизвестного человека. Захотите металл – получите металл по установленным правилам.
Демидов задумчиво провёл большим пальцем по бороде.
– Если менять будут без разговоров…
Скорняков поспешил сказать:
– Будут на то государево слово. Кто откажет – тот преступник и можете жаловаться на него, в миг отправиться…
– Считать деревья в Сибири, слыхали уже.
Торговые и промышленные люди рассмеялись.
– А кто заплатит, если корабль утонет? – спросил Журавлёв.
– В каком смысле? – не понял Неплюев.
– В таком. Мы нынче красиво говорим про Средиземное море. А там корсары. Алжирцы, тунисцы, кто угодно. Корабль стоит денег, груз стоит денег. Взял я банковский заём, построил судно, нагрузил железом, полотном, пенькой. Его взяли пираты. У меня ни корабля, ни товара, а банку четыре процента плати и долг возвращай?
– Вот потому, – сказал Скорняков и медленно закрыл папку, – государь предлагает создать Морской страховой фонд.
Слово оказалось непривычным, но смысл поняли быстро.
– Платить ещё и туда? – немедленно спросил Воронов.
– Безусловно.
– Прекрасно! – тот вскинул руки. – Сначала банку, потом фонду, потом матросам, потом портовым, потом ещё Бог знает кому. Может, проще деньги сразу казне отдать и домой ехать?
Несколько человек согласно загудели. Неплюев посмотрел на него спокойно.
– Можно. Отдавай. И свое разрешение на торговлю и производство отдавай. И ступай себе с миром, – зло, теряя терпение сказал Скорняков.
Неплюев посмотрел на своего подчиненного с укором.
– Прошу простить, – повинился министр, но только перед канцлером.
Воронов осёкся. Угроза забрать разрешение на торговлю – это крах дела. Некоторые приглашенные на разговор торговцы даже чуть отодвинули свои стулья от Воронова, словно он бы прокаженным.
Неплюев же сказал:
– Но если желаете торговать, Данила Иванович, извольте понимать разницу между расходом и убытком. Страховой взнос – расход. Потерянный корабль без страхования – убыток. Государь предлагает вам разделить риск между сотней владельцев судов, чтобы гибель одного корабля не разоряла один дом.
Воронов потёр переносицу, потом бороду и нехотя кивнул.
– А сколько? Не серчайте, но спрашиваю для всего общества, – голос торговца уже не был таким самоуверенным.
– Это и предстоит рассчитать, – ответил Скорняков. – Причём часть страхового сбора будет направляться на содержание эскадры, прикрывающей русское торговое судоходство.
Вот теперь лица изменились. А на Воронова, пусть он и говорил то, что другие думали, смотрели, как на дурня. Мол, он не понял простого. Сами не поняли, но это ведь не важно.
– То есть платить будем за военные корабли? – спросил Журавлёв.
– За то, чтобы алжирец десять раз подумал, прежде чем полезет на ваше судно.
– Тогда другое дело, – неожиданно произнёс Демидов. – Если я плачу и вижу пушку, которая за эти деньги меня защищает, это не побор.
– Именно, – кивнул Неплюев. – И без ваших денег будут экспедиции флота и армии. Средиземное море нужно очистить от всех пиратов. Так что защита будет. На том держава наша строится. А вы более за все думайте, как и чем торговать, да не прогадать ни для своей мошны, ни для государевой казны.
– Но отчётность нужна, – добавил Демидов и прищурился. – Чтобы фонд не оказался бочкой, куда купец льёт деньги, а чиновник снизу дырку просверлил. Будет перед нами отчет? Какой есть слуга государев мы ведаем. Не всегда то персона честная.
В зале раздался одобрительный шум. Неплюев посмотрел на Скорнякова.
– Запишите. Ежегодный открытый отчёт фонда вкладчикам.
Министр записал.
– И выборных от купечества в надзор, – тут же добавил Евреинов.
Скорняков поднял голову.
– Вот вы уже и власть делить начали, – сказал министр.
– Не власть. Деньги свои считать.
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
– Двое представителей от крупнейших вкладчиков, – решил Неплюев. – Совещательный голос и право знакомиться со счетами.
– Трое, – мгновенно сказал Евреинов.
– Двое.
– Тогда один от Москвы, один от Петербурга, один от южных портов.
Канцлер прищурился.
– Матвей Григорьевич, вы сейчас торгуетесь со мной? – с усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего говорил канцлер. – Вы все, что? Разговор наш по-людски за слабость приняли? Так вот мой голос вам…
Тишина установилась такая, что пролетающая муха казалась шумом высокого водопада.
– Как сказано, так и будет. Много вольницы у вас было, и нынче она остается. Но утаивать подати государевы никто не станет. И что делать… коли не слушаете воли государевой, споры учинили, так ступайте ка вы прочь. Пусть останутся те, кто работать и службы служить хочет.
– Прощевайте, ваше высокопревосходительство. Бесы путают, сделаем, как есть, – после долгой паузы за всех ответил Евреинов.
Разговор, скорее теперь это был монолог министра Скорнякова, больше проходил уже без сопротивления.
Поговорили и о механизации, о том, что нужно обращать внимание на новые территории и заходить на них представительствами, пока еще император благоволит русскому купечеству.
И все находило отклик. Прониклись.
И почему в России зачастую бывает так, что не за совесть, а за страх? Но у нее же особенная стать.
В Россию можно только верить.
После него поднялся Евреинов.
– Я подготовлю проект Левантийской компании. Капитал, доли, управление, порты, предполагаемые товары. Через месяц представлю Министерству экономики.
– Через три недели, – сказал Скорняков.
Евреинов поморщился.
– Через месяц.
– Двадцать пять дней.
– Двадцать восемь.
– Хорошо.
– Вот видите, – Евреинов улыбнулся. – Вы тоже учитесь торговаться.
Журавлёв заявил, что готов заложить два торговых корабля, если получит обещанный четырёхпроцентный кредит и сможет нанять иностранных штурманов без лишней канцелярской волокиты. Воронов после долгого ворчания согласился войти в Морской страховой фонд, но потребовал прислать ему расчёты до первого взноса. Молодой Савва Яковлев ничего больше не говорил. Он сидел, быстро записывал услышанное и время от времени посматривал на Демидова. Неплюев заметил этот взгляд и почему-то подумал, что из мальчишки действительно может получиться что-то интересное.
Когда совещание наконец закончилось, купцы не бросились к дверям.
Вот это удивило канцлера больше всего.
Люди сбивались небольшими группами прямо в зале. Спорили уже между собой, считали что-то на бумаге, обменивались именами приказчиков, говорили о Херсоне, Царьграде, железе, кораблях, страховке. Евреинов уже держал Журавлёва за пуговицу кафтана и что-то доказывал ему насчёт будущей компании. Воронов стоял рядом и вмешивался. Демидов медленно шёл к выходу, но Савва Яковлев всё-таки набрался смелости и догнал его.
Акинфий Никитич остановился.
Молодой человек что-то сказал.
Демидов нахмурился, потом ответил. Савва снова заговорил.
Заводчик несколько секунд смотрел на него, после чего махнул рукой в сторону двери – иди, мол, со мной.
Они вышли вместе.
Неплюев проводил их взглядом.
– Вот ради этого, – тихо произнёс Скорняков рядом.
– Чего именно?
Министр кивнул на зал.
– Они после собрания не расходятся. Они считают.
Иван Иванович ничего не ответил.
Он смотрел на купцов, продолжавших спорить там, где государственный разговор уже официально закончился.
Пожалуй, Скорняков был прав.
Император требовал невозможного – заставить огромную страну двигаться не только потому, что её толкает вперёд его железная рука. Сделать так, чтобы однажды она начала двигаться сама.
И, может быть, именно сейчас Неплюев впервые увидел, как это может произойти.




























