Текст книги "Мировое господство (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Царьград.

14 мая 1727 года.

Я уже вовсю стремился отправиться обратно в Петербург. А то еще сочтет кто-то, что царь не собирается возвращаться. Не знаю даже кто может, но как история учит, всегда найдутся смутьяны, еще и бунт учинят.

Не могу сказать, что Царьград мне не нравился. Было в нём что-то и русское – по крайней мере православное, особенно теперь, когда над городом всё чаще звонили колокола христианских храмов, а возле Святой Софии уже не таились люди, осеняя себя крестом.

Было в нём величие, заставлявшее иногда останавливаться посреди галереи Топкапы и просто смотреть на Босфор, на сотни парусов, на серо-голубую воду и далёкие берега Азии.

И было ещё то, что никогда не заставит меня пожалеть о том, что я взял этот город. Все русские солдаты, сложившие здесь головы, будут увековечены.

Уже создавались братские могилы, над которыми должны были поставить настоящие памятники – лучшие, какие только смогут предложить мои скульпторы. А если захотят поучаствовать в конкурсе иностранцы, то и пусть. Мне было безразлично, на каком языке говорит человек, который умеет работать с камнем, если после его работы мать погибшего солдата сможет посмотреть на памятник и понять: её сына здесь не забыли.

Сам же Царьград оставался городом контрастов. Днём на его улицах шумели рынки, у причалов кричали грузчики, пахло рыбой, специями, поднявшимся в цене в несколько раз, еще пахло дымом, морем. Ночью всё менялось.

Иногда издалека доносился одиночный выстрел, потом ещё один, а утром на мой стол ложилась сводка: там зарезали бывшего янычара, здесь кто-то свёл старые счёты с армянским купцом, в другом квартале христианская семья решила припомнить соседям то, что произошло едва ли не при дедах.

Железный порядок, который наводил Христофор Антонович Миних, уже унёс жизни немалого числа горожан, виновных в таких расплатах за былое. Не хотелось крови, но вмешиваться в каждое его решение я не собирался.

Кто кого убил и за что, выяснялось здесь удивительно быстро. Все обо всём знали, а нынешние убийства порой были лишь последними отголосками обид, уходивших корнями настолько глубоко, что проще было найти монету времён Юстиниана, чем определить, кто начал вражду.

Однако это не означало, что я не держал руку на пульсе. Миних приходил ко мне с докладом раз в два дня. Возможно, приходил бы чаще, но я сам не хотел отвлекать его от дел. Знал: все службы на некоторое время переставали работать с людьми, а начинали работать на бумаге.

Христофор Антонович к аудиенции со мной готовился основательно, будоражил подчинённые службы, требовал самые свежие цифры и составлял свои аналитические записки. Писал он каким-то канцелярским, почти инженерным языком, словно не людьми управлял, а проектировал крепостной вал. Но меня это устраивало. Важнее была суть.

Мы сидели в одной из больших палат бывшего султанского дворца Топкапы. Даже после нескольких недель пребывания здесь я всё ещё временами ловил себя на мысли, что окружающая роскошь кажется декорацией к спектаклю.

Высокий потолок был расписан растительными узорами и золотом, стены покрывала синяя и белая изразцовая плитка, между окнами висели тяжёлые ткани, часть которых я уже приказал снять: не люблю, когда помещение похоже на дорогой сундук.

Через раскрытые окна тянуло морским воздухом, но жара всё равно держалась под сводами, словно запертая там вместе с запахом дерева, воска и нагретого камня. За окнами шелестели кипарисы, и временами слышался крик павлина, оставшегося во дворцовых садах от прежних хозяев. Отвратительно самодовольная птица. Похож на придворного, только честнее, не поет сладкие песни, как чиновник у трона, а орет благим матом, как боцман на корабле.

Я обвел всех собравшихся взглядом.

– Начинайте, Христофор Антонович, – сказал я, открывая свой ежедневник для записи, и беря в руку самопишущую ручку.

– Ваше Императорское Величество, изволите сперва услышать хорошее или дурное? – спросил меня генерал-губернатор Миних, раскрыв перед собой папку и позволив себе едва заметную улыбку.

Я посмотрел на него с удивлением. Вот уж чего не ожидал – шутливого начала от человека, у которого даже хорошее настроение обычно выглядело как слегка ослабленная строевая стойка.

– Я не узнаю тебя, Христофор Антонович, – сказал я и начал снимать камзол, который явно был надет не по сезону. – Неужто и ты способен порой себя повеселить и отступиться от своей извечной серьёзности и хмурого лика?

На улице стояла жара, хотя был всего лишь май. Может, я просто ещё не привык к югу, но находиться в камзоле было, мягко говоря, не слишком приятно. Даже при раскрытых настежь окнах по спине стекал пот, а ворот рубахи уже прилип к шее.

– Прошу простить меня, Ваше Императорское Величество, – ответил Миних и слегка склонил голову, мгновенно возвращаясь к привычной сухости. – Подсчитали прибыль, кою заполучили вы и Российская империя.

Я подался вперёд, уже почти забыв про жару.

– Ну? Говори! – потребовал я.

– Немного времени, ваше величество, нынче же… бумага…

Мы взяли казну султана. И не сказать, чтобы я был особенно доволен тем, что получили от взятия Царьграда. Казна – это всего-то чуть больше миллиона рублей в наших деньгах. Да, можно было учитывать драгоценности, принадлежавшие безвременно покинувшему этот бренный мир османскому султану. Можно было добавить имущество его наследника, также совершенно случайно умершего. Надо же… напоролся на нож. Несколько раз. Бывает.

Провели и ревизию гарема. У тех наложниц султанов, которые были убиты или умерли, забрали драгоценности, золото, дорогие ткани.

Как результат: несколько складов дворцового комплекса оказались забиты шелками, коврами, оружием, посудой и прочими товарами, которые ещё требовалось продать. В целом можно было говорить примерно о двух миллионах рублей со дворца. Если бы я в прошлой жизни не был аудитором, наверное, уже радовался бы и хвалил себя за то, что война с Османской империей почти вышла нам в ноль.

Но я любил цифры и одновременно их ненавидел. Особенно тогда, когда они не позволяли вдоволь насладиться победой. Получалось, что, несмотря на взятие Царьграда, разгром основной турецкой группировки на Дунае и начавшуюся ликвидацию очагов сопротивления, расходы продолжали расти. А прибыли и нет, казна взятая не покрывает.

И это несмотря на то, что много, очень много турок и в том мы не препятствовали, рванули на азиатскую часть бывшей страны. Наивные, конечно, если рассчитывают отбиться от нас и сохранить государственность, хоть близко схожей с прежней.

Но турки ещё держались в укреплённых районах, в горах, в отдельных городах, и кое-где сопротивлялись ожесточённо. Это тоже были деньги. Армия ела ежедневно. Лошади ели ещё больше. Порох сгорал, ядра терялись, сапоги рвались, мосты приходилось восстанавливать. Так что на войну мы потратили около трёх миллионов рублей, продолжаем тратить, а заработали заметно меньше. И это если считать только то, что вообще можно было посчитать.

– Я жду от тебя цифр, – потребовал я от Миниха и нетерпеливо постучал пальцами по столу.

– Нынче же, Ваше Императорское Величество, – ответил генерал-губернатор, не поднимая глаз, и стал раскладывать бумаги из папки. – Вот, если будет угодно вашему величеству ознакомиться. Тут составлена смета.

Через несколько секунд для меня действительно перестало существовать всё остальное. Только цифры и их анализ. Смета была составлена аккуратно, в любимых мной таблицах, почти так, как это могли бы сделать в будущем, но совершенно не было принято в этом мире до моего появления.

Дома многих вельмож, отдельные полковые казны бывшего константинопольского гарнизона, имущество чиновников – всё было описано, оценено по примерным ценам, причём с некоторым занижением, что позволяло смотреть на общую картину без излишнего оптимизма.

И в этом весь Миних. Другой руководитель кричал бы о триумфе, тем самым выпрашивая себе награды, похвалы и продвижения. Миних – нет. Он занизит ожидания, чтобы потом было лучше, чем рассчитывали. Хорошо ли это? Не всегда.

– Вот, господа, – сказал я в какой-то момент, подняв голову и обведя присутствующих взглядом. – Сия бумага говорит о том, что случается с державой, когда чиновники, служащие ей, много воруют.

Я потряс листком в руке, но улыбку сдержать не смог. В Османской империи были свои Меньшиковы, которые столь же изощрённо обкрадывали государство. Чего стоила одна строка, где значилось имущество бывшего начальника портовой таможни.

Чиновник, который формально не относился к высшей элите империи, за время службы нажил состояние примерно в шестьсот пятьдесят тысяч рублей на наши деньги. Один человек. Этого хватило бы, чтобы немалое время содержать русский корпус, который предполагалось держать в Голштинии.

Дом одного из прежних визирей тоже оказался набит драгоценностями. Чего стоили хотя бы золотые канделябры венецианской работы, которые сейчас лежали где-то в опечатанном складе рядом с коврами, серебряной посудой и коробками с драгоценными камнями.

– Теперь я чуть больше доверяю тем турецким вельможам, которые выразили желание мне служить, – сказал я и усмехнулся, отложив лист. – Коли у них такие состояния, то будут сидеть над ними, как сороки над блестящим добром, и служить хоть чёрту. Лишь бы тот не тряс их мошну.

Миних позволил себе короткую улыбку. Чеботарь хмыкнул, адмирал Змаевич слегка качнул головой, а фельдмаршал Матюшкин улыбнулся уже откровенно. Моя несравненная супруга Мария сидела немного поодаль у открытого окна и тоже улыбнулась, хотя её внимание, как я заметил, больше занимала не коррупция бывших османских чиновников, а прохладный воздух, временами проникавший с Босфора.

Выходило, что у вельмож было награблено состояния куда больше, чем оставалось в султанской казне. Немного не хватало до десяти миллионов рублей. Хотя чему удивляться, если только конфискация имущества Меньшикова после моего появления в этом мире составила больше шести миллионов?

У Долгоруковых оказалось меньше, но три миллиона тоже набралось. Остерман тоже… казалось, что аскет и взяток не берет, а миллионами располагал.

И как бы кто ни говорил, что уровень коррупции в России Петровского времени зашкаливал, он всё равно не мог сравниться с тем, что творилось здесь, в Османской империи. Теперь я это знал точно.

– Копии бумаг этих подготовили? Архивариусу сдали? – спросил я у Миниха, перелистывая бумаги.

– Не сомневайтесь, Ваше Императорское Величество. Всё исполнено так, как предписано уставом о службе, – отрапортовал он и чуть выпрямился.

Каждый важный документ теперь должен был дублироваться. Один экземпляр оставался в местном архиве для служебного пользования, другой отправлялся в Петербург. Я намеренно создавал из документов память государства. Через двадцать, пятьдесят, сто лет никто не должен был спорить, что именно происходило в годы, которые потом, наверное, назовут поздним этапом правления Петра Первого. Пусть спорят о мотивах, но не о цифрах.

– Но, как я понимаю, все эти шелка, драгоценности, золотые канделябры нужно либо продать, либо переплавить, – сказал я и отложил последнюю ведомость. – Половину полученных средств оставите здесь. Вы разберётесь, господин Миних, я вам всецело доверяю. Деньги пойдут не только на нужды Царьграда и всей губернии, но и нашим славянским друзьям. Надобно, чтобы у них не возникало сомнений, кому они обязаны и свободой своей, и тем, что дети их в ближайшее время не станут умирать с голода.

Сказал и сам себе не поверил. Словно не мои слова. Раньше я бы не радовался подобным суммам, потому что понимал, да и сейчас прекрасно понимал: наличие серебра, золота и шелков ещё не означает, что мы сможем накормить население Царьграда, которое уже начинало испытывать серьёзные трудности с продовольствием. Можно владеть золотым подсвечником стоимостью в целое состояние и умереть рядом с ним от голода. Золото не едят.

– Между тем, Ваше Императорское Величество, я благодарю вас, что вы не разделяете всецелой радости от полученных средств и ресурсов, – строго, по-военному, продолжил Миних.

Улыбка с его лица давно исчезла. Да и вообще улыбка на нём всегда казалась чем-то случайным, словно человеческая эмоция по ошибке пробралась на лицо фортификатора. Сколько ни смотри на Христофора Антоновича, никогда не поймёшь, радуется он, огорчён или просто мысленно рассчитывает толщину стены.

– Продовольствие взять попросту неоткуда, – продолжил он, положив обе ладони на стол. – Австрийская империя сейчас не способна торговать с нами так, чтобы насытить Сербию, Боснию, греков и всех тех, кто готов давать присягу и клятву верноподданничества вашему величеству. У нас продовольствие оседает в Крыму и Причерноморью. Что-то можно брать и в России, но не много.

– Я так понимаю, только Крым и Южная Европа могут нам помочь? – спросил я, потирая висок. – Что Венеция? Неаполь? Северная Италия? Испания? Готовы продавать нам зерно и иные припасы в достаточных количествах?

Спросил в надежде, может Миних видит ситуацию несколько иначе. Но я уже знал ответ. Нет – не будут они нам продавать ничего.

Если бы международная обстановка оставалась спокойной, торговцы с удовольствием продали бы нам всё, что имели. Дорого, очень дорого, но при нынешнем количестве золота и серебра мы могли бы какое-то время позволить себе покупать хлеб почти по любой цене. Уже сейчас все поля, которые только можно было возделывать под защитой русской армии, начинали пахать и засевать. Но это было поздно. На урожай можно рассчитывать, но его ещё надо дождаться.

А тут ещё Испания, как мне недавно сообщили и за что я собирался сегодня устроить разнос представителю Министерства иностранных дел, что тот не узнал вовремя намерения испанцев, начала войну с Англией за Гибралтар. Воюющая страна не станет совершать особых глупостей и продавать огромные объёмы продовольствия, необходимого для собственного населения и армии. Армия вообще ест много. Очень много. И при этом обладает крайне неприятным свойством – почти никогда не производит еды.

Что касается итальянских полузависимых или полностью зависимых государств, то они вполне справедливо ожидали, что начинающаяся война обязательно коснётся и их. В таких условиях население начинает прибирать к рукам любую еду, способную храниться, чтобы пережить возможную всеобщую кровавую свалку.

– Адмирал Змаевич, вопрос теперь к тебе, – сказал я и повернулся к сербу. – Почему до сих пор турецкий Средиземноморский флот существует?

Я прямо впился взглядом в адмирала на русской службе. Он буквально вчера прибыл в Царьград и выглядел уставшим после дороги. Змаевич степенно поднялся, поправил пояс, посмотрел на меня, словно пытался понять, насколько сильно я прямо сейчас намерен гневаться.

Нормально всё. Сильно ругать не стану. Флот и так работал на пределе возможностей.

– Турки не дали нам генерального сражения, Ваше Величество, – начал адмирал, подбирая слова осторожнее обычного. – Мы смогли потопить пока только два их линейных корабля и один фрегат. Захватили четыре галеры… Люто сражались, один линейный корабль взорвали, когда абордажники уже зачистили палубу.

Змаевич замолчал. Я подождал. Он тоже.

– Ошибаться можно. Врать нельзя, – сказал я наконец и опёрся ладонями о стол. – Прозевали турок? Не рассчитывали, что после взятия Царьграда они ещё смогут хоть как-то действовать на море?

– Ваше Величество, безусловно, правы, – признал адмирал и склонил голову. – Не ожидали столь быстрого рассеяния их сил. И предполагали, что без столицы и снабжения флот рассыплется скорее.

– Долго расспрашивать не стану, почему и как, – ответил я уже спокойнее. – Завтра у меня на столе должна лежать обстоятельная записка о том, как вы намерены исправить положение. Прямо сейчас в Москве идёт собрание купцов, на котором канцлер Неплюев должен заставить их торговать морем. Наша же задача – обеспечить безопасное судоходство. Насколько я понимаю, до этого пока далеко.

Змаевич кивнул и на мгновение сжал губы.

– Есть предложение разделить флот, Ваше Величество, – сказал он. – Галерами закрыть подходы к островам, где турецкие корабли могли бы устроить базы. Крупным кораблям оставить поиск главных сил и прикрытие торговых путей.

С этими словами он посмотрел в сторону Матюшкина.

Фельдмаршал вёл себя несколько высокомерно. Нос задрал высоко, сидел вальяжно. Получил законную похвалу и лавровый листок на голову. Всё же победил! Только у этого товарища теперь было проблем выше крыши, и многие из них он ещё не начал решать просто потому, что задачи были совершенно новыми для русской армии.

– И у тебя, адмирал, и у тебя, фельдмаршал, главная проблема одна: разрозненные отряды, – сказал я и перевёл взгляд с одного на другого. – Турки уходят в леса, в горы, прячутся в городах. Организуются, причём стихийно. Тайная канцелярия утверждает, что европейские государства пока за этим не стоят. Всё происходит само.

Я налил себе апельсинового сока, сделал несколько глотков и поморщился от кислоты. Напиток был прохладным, но кислым до сведения скул. Мария краем глаза заметила мою гримасу и едва заметно улыбнулась.

– Значит, надо дробить и наши отряды, – продолжил я, возвращая стакан на стол. – Всё это пиратство и партизанщину нужно вырезать на корню. Ты, адмирал, верно думаешь: турецкие корабли надо лишить баз. Без них долго не протянут. И правильно смотришь на Матюшкина, потому что без армии тебе это сделать будет трудно. Придётся высаживать десанты на островах и побережье, гоняться за турками по всему Эгейскому морю, а то и дальше, по Средиземному.

– Ваше Императорское Величество, есть предположение, что часть турецких кораблей ушла в Алжир, – сообщил Миних и спокойно перевернул очередной лист в папке.

Почему он мне это сообщает? Ну да ладно. Миних – человек у нас разносторонний. Тем более именно к нему сейчас первоначально стекались тайные сведения, а уже потом я получал обработанную картину. И правильно. Задерживаться в Царьграде дольше я не собирался, пусть все привыкают к Миниху. Ненадолго, правда, до наведения порядка. А потом ему предстоит воплощать в жизнь проект Волго-Донского канала.

– Значит, нужно идти в Алжир, – сказал я и посмотрел на Змаевича. – Разбить любые прибрежные базы, которые они смогут использовать. Русский флот уже не тот, каким был ещё два года назад. У нас новые орудия, достаточно кораблей, чтобы заявить о себе. Более того, это нужно сделать и в политических целях.

Не бывает такого, что государство отвоёвывает или захватывает территории – и сразу наступает всеобщее благоденствие. Войну почти всегда сменяют голод, разруха, обиды и попытки старых хозяев вернуться. Если всё это не решать сразу, проблема разрастается и потом требует гораздо больше крови.

– По своей линии я сделаю, что могу. Пошлю письмо лично королю Испании, – сказал я и повернулся к Змаевичу. – А ты отправишь эскадру к Гибралтару. Надо будет – сочтёшь нужным вступить с англичанами в бой. Но только расчёт должен быть таким, чтобы не проиграть ни при каких обстоятельствах. Пусть испанцы зажимают англичан в гавани, а вы постоите в стороне. Одним присутствием покажете, чью сторону взяла Россия. Но флот мне сохрани.

– Будет исполнено, Ваше Величество, – ответил Змаевич, склонив голову. Однако по тому, как у него блеснули глаза, я понял: моряк уже мысленно видел Гибралтар и считал дистанцию до английских кораблей.

Сказав это, я резко поднялся и подошёл к жене, которая сегодня почти не говорила. Вопросы на совещании в основном относились к другим людям, и всё, что могла, Маша уже делала. По её инициативе организовали фонд помощи. Один раз в день по заранее выданным карточкам кормили нуждающихся, детей позволяли приводить дважды. Пока питание шло главным образом из армейских запасов. Не сказать, что мои солдаты теперь голодали, но рацион пришлось немного уменьшить до тех размеров, которые существовали в русской армии до моего появления в этом мире.

Причём в «Петербургской газете» уже должны были напечатать статью о том, что русский солдат – не убийца, а человек, который способен поделиться своим пайком с ребёнком. Детей чужих не бывает. По крайней мере, эту мысль я собирался вбивать в государственную голову с тем же упорством, с каким вводил новые уставы.

Мария поднялась, когда я подошёл. На фоне тяжёлых турецких тканей она выглядела почти вызывающе живой. Чёрные волосы были собраны высоко, но несколько прядей выбились из причёски и лежали на висках. На ней было лёгкое платье, куда более подходящее здешней жаре, чем мой камзол. Она посмотрела на меня так, словно прекрасно понимала, что совещание закончилось для меня ещё минут десять назад, а я просто не хотел первым показать усталость.

– Господа, на сегодня довольно, – сказал я и оглянулся на собравшихся. – Завтра жду записки. Миних, ты остаёшься хозяином положения. И да, Христофор Антонович, ежели к следующему докладу снова начнёшь с шутки, я прикажу записать этот день в государственную летопись.

Миних даже не улыбнулся.

– Тогда, Ваше Императорское Величество, более шутить не стану, – ответил он с такой серьёзностью, что Матюшкин кашлянул, пряча смех.

Мы с Марией вышли первыми.

Коридоры Топкапы к этому времени почти опустели. Тени от резных решёток ложились на каменный пол, за открытыми арками зеленели внутренние сады. Где-то журчал фонтан, пахло розами и нагретым кипарисом. Навстречу попадались слуги – теперь уже русские, греки, армяне, несколько бывших дворцовых евнухов, которых я не стал выгонять только потому, что они лучше всех знали, где в этом проклятом огромном дворце что находится. При нашем появлении люди отступали к стене, кланялись. Меня это уже почти не раздражало.

Может потому я и собираюсь бежать в Петербург, что чувствую риск остаться надолго в Царьграде. Есть что-то такое… в восточной деспотии, почитания правителя. Могу и пристраститься.

Мария шла рядом молча. Только иногда её плечо касалось моего. В какой-то момент она тихо сказала:

– Ты устал, государь.

Я посмотрел на неё.

– Не настолько, чтобы это признавать, – ответил я и усмехнулся.

– Тогда я никому не скажу, – мягко произнесла она и чуть сильнее прижалась к моей руке.

Мы направились прямо в спальню – огромную, роскошную комнату, где когда-то османские султаны уединялись со своими наложницами.

Теперь мне не было даже брезгливо здесь ночевать.

И уж тем более любить свою женщину.