444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Старый » Мировое господство (СИ) » Текст книги (страница 13)
Мировое господство (СИ)
  • Текст добавлен: 7 ноября 2026, 16:30

Текст книги "Мировое господство (СИ)"


Автор книги: Денис Старый



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

Берг-оп-Зон. Австрийские Нидерланды.

26 июня 1727 года.

Французы шли вперёд. Их линия выглядела монолитной, мощной: ровные ряды, покачивающиеся над головами штыки, знамёна, почти неподвижные в тяжёлом воздухе. Под барабанный бой тысячи ног мерно топтали траву, и казалось, эту массу невозможно остановить. Всё это могло бы произвести впечатление, если бы русские собирались выйти навстречу, построиться такой же линией и обмениваться выстрелами, пока у одной из сторон не сдадут нервы.

Борис Августович усмехнулся, не отрывая бинокля от глаз. Он всё же ожидал от французов чего-то нового, а не хорошо отработанного старого. Впрочем, Виллара тоже можно было понять: маршал рассчитывал на войска, которые знал, на приёмы, приносившие ему победы, на стойкость своей пехоты. Только теперь перед этой пехотой лежало подозрительно пустое пространство, а противник почему-то не спешил показываться.

– Подайте воздушным шарам знак: с первыми выстрелами могут начинать работать своим оружием, – приказал фельдмаршал Саксонский, опуская бинокль.

Лицо его изменилось настолько, что стоявший рядом адъютант невольно выпрямился. Исчезли и усмешка, и привычная светская приветливость; остался человек, уже решивший, сколько чужих жизней потребуется для победы. Борис Августович знал, насколько ужасны воздушные стрелы. Даже ему, насмотревшемуся на последствия их применения, они казались более бесчеловечными, чем воздушные бомбы.

Хотя он прекрасно понимал, что дело лишь в восприятии. Бомбы убивали эффективнее, поражали больше людей, зато их действие было привычнее: вспышка, грохот, дым. Здесь же смерть обрушивалась сверху почти беззвучно, прошивала человека и пригвождала к земле, а стоявший рядом порой даже не успевал понять, отчего упал товарищ. Русские это уже видели. Французам только предстояло увидеть.

Борис Августович давно научился использовать не только преимущество вооружения, но и страх противника. Сломать строй можно было потерями, а можно было ужасом, заставившим солдата забыть и присягу, и офицера за спиной. Лучше всего действовало и то и другое одновременно. Оставалось дождаться, когда неприятель подойдёт достаточно близко.

Французы наступали, наверное недоумевая, почему русские не выходят им навстречу. Офицеры наверняка уже хорохорились: так напугали этих московитов, что те и воевать не решаются! Можно было представить самодовольные улыбки, взмахи шпаг, ободряющие насмешки, которыми поднимали дух солдат. Впрочем, злорадствовать им оставалось совсем недолго.

В штабе командующего замерли в ожидании. Кто-то перестал вертеть в пальцах перчатку, кто-то осторожно подался вперёд, всматриваясь в далёкую линию. Начало сражения сейчас зависело не от взмаха руки фельдмаршала, не от приказа генерала при батареях. Решение должен был принять ротный командир, которому подчинили передовые группы зорников.

Русские снайперы начала восемнадцатого века сами определяли, когда смогут уверенно брать неприятеля на прицел. Им предстояло первым же огнём выбить командиров, расстроить управление и подготовить французов к тому, что последует дальше. Саксонский не торопил. Он только сильнее сжал бинокль, когда над французскими рядами блеснула поднятая офицерская шпага.

Наконец донеслись приглушённые дальние выстрелы. И… ничего. Вернее, несколько фигур во французских офицерских мундирах упали: один человек опрокинулся навзничь, другой повис на руках подскочившего солдата, третий исчез между сомкнувшимися рядами. Но над кустами, откуда стреляли, не поднялось привычного дымного облака.

– Этого не может быть… – негромко проговорил Саксонский и медленно покачал головой.

Он точно знал, где залёг взвод зорников, прибывший с новыми винтовками и совершенно новыми патронами. Ему докладывали: петербургские химики получили уникальную вещь – бездымный порох. На бумаге всё выглядело убедительно, но поверить до конца оказалось трудно. Слишком уж близко к волшебству находилось подобное изобретение, а показательные стрельбы командующий сам отменил, узнав, сколько имеется боеприпасов.

Двести патронов. Всего двести на тридцать двух стрелков, и каждый предназначался для неприятеля. Изготовить больше пока не удалось, да и массового производства в ближайшее время не предвиделось: в России остро не хватало азотной кислоты, получение которой только начинали налаживать. Но даже это ничтожное количество сейчас давало преимущество, цену которому ещё предстояло осознать.

Тридцать два стрелка с оптическими прицелами продолжали огонь удивительно быстро. Их винтовки заряжались с помощью обойм, и после короткой возни у затвора зорник снова припадал к прикладу, выбирая следующую цель. Они лежали в кустах, почти сливаясь с землёй. В грохоте барабанов, рёве труб и многоголосом крике определить, откуда доносились хлёсткие, похожие на удары плетью выстрелы, французам было крайне трудно.

Да и вскоре стало не до этого. Перед наступавшей линией почти одновременно вспухли полосы белого дыма: открыли огонь два полка штуцерников с привычными русскими винтовками и конусными пулями. Дым пополз над травой, затянул кустарник, повис между редкими деревьями. Во французских рядах словно невидимая коса прошлась по людям: образовались провалы, качнулись знамёна, барабанный бой захлебнулся и снова возник, уже неровный, торопливый.

Французы будто получили слаженный залп от стоявшей напротив линии. Только никакой линии перед ними не было, а стреляли с расстояния, на котором привычная пехота ещё не могла вести действенный огонь. Большинство русских лежало, остальные укрывались за складками местности. Они не представляли собой ростовых мишеней, какими сейчас являлись сами подданные короля Людовика.

Несколько французских подразделений всё же остановились и ответили. Над их головами прокатилось дымное облако, пули взбили землю далеко впереди русских позиций. Офицеры ещё пытались восстановить движение, махали шпагами, поворачивались к солдатам – и именно в эти мгновения их находили зорники. Саксонский видел, как один командир поднял шляпу, сделал шаг перед строем и вдруг сел на землю, словно у него подкосились ноги.

– Артиллерия. Воздушными. Из гладкоствольных единорогов, – приказал командующий, не повышая голоса.

Не прошло и тридцати секунд, как распоряжение дошло до выдвинутых вперёд русских батарей. У орудий замелькали люди, один за другим взметнулись банники, расчёты отступили от колёс. Грохнул первый выстрел, почти сразу второй, и вслед за ними заговорила вся назначенная к стрельбе артиллерия. Воздушные бомбы пошли к французской линии.

Они разрывались над головами солдат, ещё пытавшихся удерживать строй. В воздухе вспыхивали короткие грязные клубки, и вниз с резким свистом обрушивались стальные шарики. Французы пригибались, закрывали головы руками, падали на колени, хотя это почти не спасало. Линия уже была изрядно прорежена, а теперь за несколько десятков секунд потеряла остатки прежней стройности.

Уцелевшие офицеры кричали, но их голоса тонули в разрывах и воплях раненых. В передовых подразделениях едва ли не каждый третий командир уже выбыл из строя. С каждой новой серией разрывов падали ещё десятки солдат, и задние шеренги начинали теснить передние, не понимая, почему те остановились. Люди спотыкались о лежавших, поднимали ружья, мешавшие соседям, и всё чаще оглядывались назад.

Зорники с бездымными патронами тем временем расстреливали последние боеприпасы. Их целями становились те, кто ещё пытался управлять этой массой: офицеры, адъютанты, командиры со знаками отличия. Больше пятидесяти французских начальников уже лежали на поле. Плотное организованное построение на глазах превращалось в растерянную толпу, которая пока ещё по привычке сохраняла очертания линии.

А потом сверху посыпались флешетты – стальные иглы, здесь получившие название воздушных стрел. Их почти невозможно было разглядеть в падении. Солдат вдруг валился лицом в траву, другой хватался за пробитое плечо, третий застывал на месте с нелепо запрокинутой головой. И только когда очередная связка с сухим частым стуком ударила по земле, люди начали поднимать лица к висевшим над ними шарам.

Французы выкатили вперёд несколько пушек. Вероятно, рассчитывали поддержать пехоту, а если та побежит – остановить преследовавших её русских картечью. Теперь стрелы попадали и в артиллеристов, и в лошадей, заставляя упряжки метаться между орудиями. Одно животное рухнуло в постромках, другое потащило за собой передок, и расчёт бросился в стороны, спасаясь уже от собственных колёс.

Попав в голову, тяжёлая стальная игла могла глубоко прошить тело. Удар в плечо дробил кость, пробивал грудь, оставлял рану, с которой человек уже не мог ни сражаться, ни самостоятельно уйти. Над полем стоял крик; отдельные голоса вдруг становились отчётливо слышны между разрывами, и от этого происходящее казалось ещё страшнее. Стрелы продолжали падать, а укрыться от них было негде.

Французы дрогнули. Сначала назад подались несколько человек, потом развернулась целая группа, и через мгновение движение захватило соседей. Офицер попытался преградить дорогу бегущим, но его сбили, даже не заметив. Люди бросали ружья, расталкивали друг друга, перескакивали через раненых, и линия окончательно распалась.

Такого ужаса, наверное, не выдержал бы никто из ныне живущих. Возможно, и самые отчаянные герои древности спасовали бы перед этим филиалом ада на земле. А ведь ракеты ещё даже не полетели. Пока над полем находились два русских шара, применять их было нельзя: собственное оружие могло погубить важнейших наблюдателей.

Воздухоплаватели видели действия неприятеля раньше, чем о них могли доложить наземные разъезды. Пока один из солдат вытряхивал из мешков очередные порции воздушных стрел, другой следил за пространством вокруг, а офицер передавал сведения условными знаками. Более сложные сообщения писали крупными буквами на полотнищах, которые вывешивали за борт корзины. Через бинокль или хорошую зрительную трубу связисты могли разобрать эти короткие донесения.

Именно оттуда пришло предупреждение: французы готовят артиллерийский огонь. У замаскированных батарей началось движение, к орудиям подносили снаряды, расчёты занимали места. Вскоре стало понятно и то, чем собираются стрелять. Воздушные бомбы имелись теперь и у французов.

– Нарезным орудиям – один залп по неприятельской артиллерии на всех участках. После выстрела расчётам в укрытия! – приказал Саксонский и повернулся к начальнику штаба. – Передовым батареям тоже укрыться. Шары оттягивать назад.

Он категорически отказывался рисковать людьми ради ещё нескольких удачных попаданий. Потери следовало свести к тому минимуму, который вообще возможен на войне, даже если французы благодаря этому избегут окончательного разгрома. Борис Августович слишком хорошо представлял, чего стоят доставшиеся ему солдаты. За каждым стояли годы обучения, потраченные порох и свинец, работа офицеров, оружейников, интендантов.

Этих людей учили попадать, а не просто заряжать оружие и дружно спускать курки. Их кормили так, чтобы они могли переносить тяжести похода, работать лопатой, таскать орудия и после всего этого ещё сражаться. Без хорошего питания, без мяса и отдыха никакого крепкого бойца не получишь, сколько ни кричи на плацу. Всё это требовало денег, времени и немалых усилий.

Растрачивать такое войско он не собирался. Некоторые солдаты впоследствии могли бы благодарить командующего за спасённую жизнь, но сам Саксонский едва ли назвал бы своё решение милосердием. Во всяком случае, объяснял он его всегда скрупулёзным подсчётом. О живом человеке за этими подсчётами Борис Августович предпочитал вслух не рассуждать.

Нарезные пушки ударили далеко, туда, где за передовыми батареями начинался французский лагерь. Часть неприятельских орудий стояла у самой его окраины, рядом с повозками, палатками и наскоро устроенными укрытиями. Саксонский невольно задержал дыхание, наблюдая первые разрывы. Убивать Виллара, по существу одного из своих учителей, ему не хотелось.

Хотя главным учителем этого русского полководца, уже не просто подававшего надежды, давно стал император. После сегодняшнего дня имя Саксонского должно было прогреметь по всей Европе, возможно, и далеко за её пределами. Но сейчас Борис Августович думал не об этом. Он искал в бинокль движение возле французского штаба и сердился на себя за то, что вообще его ищет.

Несколько бомб перелетели батареи и разорвались почти в центре лагеря. Среди палаток вспухли дымные облака, заметались крошечные отсюда фигурки, понеслась сорвавшаяся с привязи лошадь. Осколки и стальные шарики не разбирали, кто находился внизу: гвардеец, штабной офицер, повар или музыкант. Досталось обозным повозкам, походной кухне, палаткам прислуги и устроенному неподалёку публичному дому.

Французские военачальники и в поход тащили немалую часть привычного удобства. За армией двигались вещи, слуги, запасы вина, посуда – всё, что позволяло хотя бы отчасти воспроизвести жизнь замков и особняков. Теперь эта теснота мешала людям разбегаться. Между повозками застревали раненые, испуганные лошади рвали привязи, а упавшая палатка накрыла сразу нескольких пытавшихся выбраться наружу.

Русские батареи прекратили огонь. У орудий почти сразу стало пусто: расчёты скрылись в подготовленных траншеях, за брустверами и под перекрытиями. Продолжали стрелять только штуцерники, понемногу смещавшиеся вперёд и занимавшие новые укрытия. Зорники с обычными патронами тоже искали цели на предельной дистанции, особенно там, где за отступившей пехотой начала выстраиваться конница.

– Что они хотят сделать кавалерией? – негромко спросил Саксонский, всматриваясь в ряды всадников.

– Ваше высокопревосходительство, полагаю, собираются устроить охоту на наших зорников и штуцерников, – ответил один из генералов, опуская зрительную трубу.

– Бессмысленно, – произнёс фельдмаршал после короткой паузы. – Наши рассредоточатся, а на подходе начнут выбивать их десятками. Если решатся идти в лоб, то и сотнями. Впрочем, господа, разве мы должны жалеть своего врага? – добавил он, обернувшись к сопровождавшим.

Несколько человек улыбнулись. Скорее даже не потому, что требовалось поддержать немудрёную шутку командующего. Они радовались другому: Борис Августович искренне, без усилия называл французов врагами. И делал это уже далеко не впервые.

Опасения всё же существовали. В офицерских собраниях шептались, что Саксонский может вспомнить прежнюю жизнь, французскую службу, людей, с которыми когда-то делил стол и опасности. Теперь подобные разговоры казались нелепыми. Достаточно было взглянуть на его неподвижное лицо и услышать, каким голосом он отдаёт приказы.

Французы ударили воздушными бомбами по русской артиллерии. Первые разрывы легли с недолётом, взметнув над травой рваные клубы дыма. Стальные шарики всё же долетали до батарей: щёлкали по дереву, звенели о металл, взбивали землю возле колёс. Один с резким ударом врезался в передок, другой выбил щепу из орудийного лафета.

Но людей у пушек уже не было. Они сидели в траншеях, пригнув головы, слушали свист над брустверами и ждали команды. Земля осыпалась за воротники, кто-то вполголоса ругался, кто-то судорожно сжимал ладонями уши. Примерно так же совсем недавно пытались укрываться французы, только времени подготовиться у них было куда меньше.

Зато теперь окончательно обнаружились позиции неприятельских батарей. Решение не вступать сразу в отчаянную контрбатарейную борьбу оказалось правильным. Французы хорошо маскировали орудия: часть стояла за переломами местности, часть пряталась у построек и под деревьями, где даже с воздушного шара было трудно разобрать детали. Теперь их выдавали вспышки и клубы порохового дыма.

Связисты торопливо переносили сведения на карту. Возле Саксонского называли ориентиры, уточняли расстояния, передавали донесения от наблюдателей. Французская артиллерия продолжала стрелять, уверенная, вероятно, что подавляет русские батареи. Фельдмаршал терпеливо ждал, пока будут отмечены последние замеченные позиции.

К этому времени воздушные шары уже оттянули назад. Один пришлось спустить почти до земли: ветер относил его в сторону, и удерживавшая команда едва справлялась с канатами. Второй ещё висел над русским расположением, но опасный участок неба был свободен. Борис Августович выслушал доклад и коротко кивнул.

– Всем, что есть. Ракетами, пушками – по указанным батареям, – приказал он. – Штуцерники продолжают работать. Подайте им знак, чтобы далеко вперёд не высовывались.

И тут началась такая канонада, что отдельные выстрелы перестали различаться. За неполную минуту с направляющих сошло около пяти сотен ракет, а следом заговорили более двухсот артиллерийских орудий. Земля под ногами мелко дрожала, воздух давил на грудь. Один из штабных открыл рот, пытаясь что-то сказать, но Саксонский только покачал головой: всё равно ничего нельзя было услышать.

Над русскими позициями потянулись дымные следы. Ракеты уходили вверх неровными огненными росчерками, переваливали через вершину полёта и обрушивались на неприятеля. Часть разлеталась в стороны, но при таком количестве это уже мало что меняло. Над французскими батареями и лагерем один за другим вставали разрывы.

А потом появились очаги пламени. Зажигательная жидкость выплёскивалась из ракет, растекалась по земле, прилипала к дереву, ткани, одежде. Не все французы успели укрыться, да и траншей с настилами на всех не хватало. Люди выскакивали из неглубоких ям, когда огонь затекал внутрь, и попадали под следующие разрывы.

Горели зарядные ящики, палатки, повозки, сухая трава. У одной батареи взметнулся особенно высокий столб дыма, и тяжёлый взрыв на мгновение перекрыл общую канонаду. Орудие подбросило, рядом исчезла целая группа людей, а спустя несколько секунд до русского штаба долетел запоздалый глухой удар. Над лагерем уже поднималась сплошная тёмная пелена.

Есть такое выражение: земля горит под ногами. Здесь оно полностью отвечало происходящему. Французы метались между огненными пятнами, тащили раненых, бросали их, снова подхватывали, пытаясь найти хоть какой-нибудь проход. Из дыма выскочили несколько всадников; одна лошадь упала, остальные понеслись дальше без всякого строя.

– Маршал Виллар утверждал, что калмыки и башкиры, наши, между тем степные воины, никчемны, – говорил фельдмаршал как раз-таки предводителям калмыков, башкир, казаков, ну и до кучи еще и полковнику гольштинских кирасир. – Вы все никчемны и он вас не боится. Так вот… Готовьтесь доказать обратное. Через полчаса вы должны обрушить французов и увлечь их в бегство.

Разозлил… эти теперь мотивированы показать, что время конницы еще не ушло. Ну а пока…

– Пусть выдвигаются линейные полки побатальонно. Быстрым маршем, бегом. Выстрел, в штыковую пока французы. Но двести метров… двести пятьдесят шагов проходят и возвращаются, уступают место кавалерии, – отдавал приказы Саксонский.

Последние в этом бою.

– Мне весьма интересно, что сможет противопоставить этому маршал Виллар, – произнёс Борис Августович, обращаясь и к генералам, и к самому себе.

– Более ничего, – говорили ему офицеры русской армии.

– Вот и я не вижу, как он переломит сражение. Но, господа, когда мы захватим обозы и самого маршала, вот тогда и выпьем французского шампанского за победу.

В голосе его впервые за всё утро ослабло напряжение. Он ещё не позволял себе праздновать победу, но уже видел: задуманный порядок действий выдержан, неприятель отвечает именно так, как от него ожидали, а русское войско сохраняет силы. Рядом кто-то выдохнул с явным облегчением. Саксонский услышал это и вдруг понял, как долго все они ждали момента, когда можно будет хотя бы немного расправить плечи.

До начала сражения он то и дело отгонял воспоминания о Франции. Не сказать, что прежняя жизнь удерживала его слишком крепко, но оставались люди, лица, яркие парижские вечера, молодость, которую невозможно вычеркнуть одним решением. Теперь эти воспоминания никуда не исчезли. Просто они больше не мешали смотреть на поле и желать поражения тем, кто стоял напротив.

Мориц окончательно становился Борисом Августовичем. Здесь находились его солдаты, его офицеры, люди, ждавшие от него приказа и доверявшие ему собственные жизни. Здесь была служба, в которой он сумел стать тем, кем давно хотел. И за всем этим стоял русский император, давший ему возможность командовать такой армией.

Глядя в бинокль на ужас, обрушившийся на неприятеля, императорский зять вдруг подумал, что пора принять и новую веру – православие. Мысль пришла неожиданно, но показалась удивительно естественной. Если Господь настолько благоволит русским, если даёт им подобную силу и такие победы, значит, и молятся они правильно. Борис Августович опустил бинокль и впервые за утро позволил себе коротко улыбнуться.

Вот только у императора насчёт собственного зятя имелись несколько другие расчёты. И именно сейчас, пока над французским лагерем поднимался чёрный дым, эти расчёты впервые прозвучали вслух – далеко отсюда, в Петербурге.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю