444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Старый » Мировое господство (СИ) » Текст книги (страница 3)
Мировое господство (СИ)
  • Текст добавлен: 7 ноября 2026, 16:30

Текст книги "Мировое господство (СИ)"


Автор книги: Денис Старый



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Новомосковск.

Новомосковская губерния. Русская Калифорния.

13 мая 1727 года.

Дмитрий Прокофьевич Лаптев стоял на причале Новомосковска и наблюдал за тем, как разгружается очередной транспортник. Стоял хмурый, сосредоточенный.

Приход одного корабля в два месяца считался ещё недавно отличным результатом, почти праздником, благодаря которому поселение могло жить и понемногу развиваться. Сейчас же казалось, что, если бы сюда каждую неделю приходило по одному судну, и этого было бы мало.

Но аппетиты, как известно, растут во время еды, а желание получить как можно больше ресурсов возрастало вместе с самим городом, который уже никто, кроме совсем упрямых канцелярских крыс, да и то в далёком Охотске, факторией не называл.

Лаптев тоже давно привык говорить «город», хотя всякий раз, произнося это слово, невольно оглядывался, будто проверяя, действительно ли несколько улиц, верфь, церковь, склады и острог уже заслужили столь громкое название.

Заслужили. Ибо и улицы были в полсотни домов, частью которые были построены из дерева, но двух-, даже трёхэтажными, с квартирами. И склады немалые. В остроге своя жизнь, казармы, свои склады и несколько домов для администрации.

И это если не считать того необычного для русского глаза зрелища, которое раскинулось далеко от города. Тут были шалаши-вигвамы, полуземлянки, где жили разные люди, по большей части индейцы, что пристроились к русскому городу и уже вливались в его ритм, работу, чётко отслеживая графики выдачи еды.

Но главным центром притяжения и для русских колонистов, и местных был порт. Он уже мог одномоментно принимать сразу три корабля, так сказать, был «на вырост». Тут же были таверны, сразу две. И несмотря на то, что в городе и его окрестностях была налажена работа и не так и много людей могли праздно шататься, питейные заведения почти всегда принимали гостей.

Дорого тут, да. Но и денег в Новомосковске было как бы не больше, чем в средней руки русском городе в европейской части России. Причём чаще расплачивались золотом. И таверны приносили администрации города такие прибыли, что их можно было смело сравнивать пусть с одним золотым рудником. Но ведь золотым!

Впрочем, заработал небольшой винокуренный завод, который и был главным поставщиком выпивки в таверны, и первые урожаи худо-бедно собрали. Но, наверное, важнее было то, что местные племена стали город неплохо снабжать едой, прежде всего дичью. И с индейцами не было нужды торговать золотом или серебром. Они охотнее всего брали железные предметы.

Так что и две кузнечных мастерских, способных разрастись в заводы, работали. Не нашли тут хорошей железной руды, но выход был. Севернее, в губернии-колонии Николаевской, где в честь святого Николая был назван город Николаевом, была руда. А в Новомосковске, бывшем Петрограде, но по велению государя переименованном, была и небольшая гребная эскадра, и два фрегата работали на постоянной основе для Русской Америки. Так что железо было.

Но чего не было тут, так холодов. И с торгового судна под Андреевским флагом как раз продолжали разгружать лёд. Матросы вытаскивали тяжёлые, обмотанные рогожей глыбы из глубокого трюма, где те лежали вперемешку с опилками, соломой и войлоком, и передавали дальше по цепочке.

Люди работали привычно, без отдельного понукания, и Лаптеву не требовалось отдавать указания: часть льда сразу отправляли в большие земляные ледники, вырытые на склоне выше пристани, часть – в погреба госпиталя и магазинов. Всё равно по дороге растаяла едва ли не половина груза, а вокруг каждой выгруженной глыбы уже текли ручейки драгоценной воды. Дмитрий несколько секунд следил за одним особенно крупным куском, с которого капало так щедро, словно казна сама утекала между досок причала, и недовольно дёрнул щекой.

– И половины льда до тебя не довезли, – сказал Алексей Ильич Чириков, стоявший рядом с губернатором Новомосковской волости, сиречь всей Русской Калифорнии, и с сожалением посмотрел на мокрые доски причала. Он говорил спокойно, но при этом привычно щурился на судно так, словно всё ещё мысленно проверял осадку и состояние рангоута. – Жарко. А лёд, зараза, сам себя холодить не желает. Я ему объяснял всю дорогу, что он казённый и обязан терпеть, да он, видно, государевой службы не уважает, – добавил капитан и кончиком сапога подвинул щепку, мешавшую ему стоять.

– И на том спасибо, – с мрачным выражением лица ответил Лаптев и провёл большим пальцем по небритой щеке. Это движение у него давно стало привычкой: если Дмитрий начинал тереть подбородок, значит, считал, прикидывал и почти наверняка находил повод быть недовольным. – Соли у нас не достаёт. Было бы лучше соли, конечно, вместо льда. Ну хоть и немного можно будет сохранить рыбы и мяса в ледниках. А то добываем достаточно, а сохранить не можем. Смешно выходит: вокруг океан, рыбы столько, что рукой лови, а в реках как форель идёт на нерест, то сама выпрыгивает на берег, икры много. И олени по холмам ходят, коровы расплодились, а зимой опять начнут вопить, что жрать нечего, – закончил он и тяжело вздохнул, провожая взглядом очередную мокрую глыбу.

Чириков усмехнулся, но возражать не стал. Он прекрасно знал, что Лаптев не преувеличивает. Новомосковск рос быстрее, чем кто-либо рассчитывал, и уже давно перестал быть аккуратной деревянной крепостью с несколькими складами, кузницей и десятком изб. От старого острога остались стены внутреннего двора, две рубленые башни и массивные ворота, которые теперь находились почти в центре поселения и смотрелись странно, словно старый дед, случайно оказавшийся посреди шумной ярмарки.

Сам Лаптев этот острог любил именно за его нелепую старомодность и несколько раз запрещал разбирать одну из башен на брёвна, хотя плотники уверяли, что дерево пропадает зря.

За острожной стеной стояла небольшая церковь с недавно обитым железом крестом, рядом тянулись казённые дома, контора губернатора, оружейная мастерская, госпиталь и длинный двухэтажный магазин, где держали меха, железо, зерно, порох и товары для обмена.

Ниже, ближе к бухте, раскинулись верфи. Два корпуса новых судов чернели среди деревянных лесов, вокруг визжали пилы, стучали топоры, пахло свежей смолой, красным деревом и морской солью.

Порт гудел, туда-сюда сновали и русские люди, и причудливо одетые или почти раздетые индейцы. Все гомонили, а матросы транспортника уже устремились в таверны, с большим энтузиазмом собираясь оставить немало своих денег в Новомосковске. Который, за неимением иного, стал центром Северного Тихого океана, столь быстро и качественно осваиваемого русскими.

Город жил своей жизнью. Где-то кричала женщина на мальчишку, который пытался тащить с рыбного ряда копчёную тушку, а возле мастерской два плотника яростно спорили, кто вчера оставил долото под дождём.

Новомосковск уже насчитывал несколько тысяч человек, если считать не только русских. И именно поэтому город выглядел так, как не мог выглядеть ни один город старой России. По улице мог пройти бородатый помор в домотканой рубахе, следом за ним – алеут с костяным гарпуном, потом двое кашайя с огромными корзинами за спиной, после чего из-за угла выкатывался приказчик в парике, ругающий грузчиков за то, что те снова перепутали бочки с дёгтем и китовым жиром.

Над всем этим звонил церковный колокол, кричали чайки, лаяли собаки и на трёх языках торговались из-за сушёной рыбы. Лаптев давно научился определять, где именно началась ссора, по громкости: если кричали русские – спорили о цене, если кашайя – чаще о земле или родстве, а если алеуты молчали, но вдруг начинали очень внимательно смотреть на собеседника, тогда Дмитрий предпочитал подходить сам.

Эти тихие, но тихо и прирезать могут, случалось. И не всегда понятно, что же так задело аборигена, что он решился и чужую жизнь забрать, и со своей распрощаться. За любое убийство русского подданного, даже если он с красной кожей и бегает без портков, – смерть.

– Город у тебя, конечно, вырос, – сказал Чириков, оглядываясь, и усмехнулся. Он снял шляпу, провёл ладонью по лбу и тут же надел обратно, не любя стоять с непокрытой головой даже на жаре. – Год назад было место, куда человека отправить – значит, за что-то сильно на него обидеться. А теперь смотри. Скоро кабаки начнут на каждом углу ставить, – продолжил он, покосившись на ряд новых домов у дороги.

– Уже начали, – мрачно ответил Лаптев и указал подбородком в сторону крытого тесом дома возле дороги. – Вон тот вчера закрыл, – добавил губернатор, и уголок его рта чуть дёрнулся.

– Разорился? – спросил Чириков и сразу оживился: чужие хозяйственные бедствия почему-то интересовали его почти так же, как морские карты. Он даже повернулся к указанному дому всем корпусом.

– Нет. Я закрыл. Там хозяин воду в водку лил. Ещё и индейцам без меры наливал. А у нас с этим строго – они быстро становятся пьяницами и уже не оттянуть от бутылки, – сказал Лаптев и посмотрел на капитана так, будто ожидал безусловного понимания. – Найду кого смышлёного на замену, так открою.

Чириков несколько секунд молчал, потом медленно поднял брови.

– За это кабак закрывать? Дмитрий Яковлевич, так ты всю торговлю уничтожишь, – с нарочитой серьёзностью сказал он и покачал головой, словно столкнулся с вопиющим нарушением естественного порядка вещей.

– Он слишком много воды лил, споил многих работников. Город мог превратить в сборище пьяниц и бездельников. Это ещё пусть Богу молится, что на золотые рудники послал чёрным рабом, а не убил на месте, – пояснил Лаптев и развёл руками, будто это объясняло всё на свете.

– Тогда другое дело, – удовлетворённо ответил Чириков и важно кивнул.

– Что с островом Куааиа… чёрт ногу сломит с этими названиями гавайцев, – прямолинейно и неожиданно спросил Дмитрий Лаптев.

Он уже знал в подробностях, порой и разбавленных фантазиями людей, что произошло на том острове, где служил его младший брат, Харитон. Знал и так волновался, что при встрече с братом сам себе дал зарок разбить тому рожу. Учудил Харитоша…

– Да всё там нынче хорошо. Не так, как у тебя, но вполне. Вот и сахарный тростник высадили, и эту им привезли… гевею. На кой нужна, не знаю. Но сказывали, что сам император о том требовал, – Чириков посмотрел на Дмитрия Лаптева, понял, что не о том интересуется губернатор. – Нинуа, та, суженая брата твоего, она поехала в Петербург. Всё с ней было хорошо, видел её ещё в Охотске полтора месяца назад. И с ребёнком всё будет… Как Бог даст.

– А насчёт брата моего не слыхать? – уже не скрывая интереса, спрашивал Лаптев.

– А тут кто как говорит, да больше сказывают, пусть того и не ведают в точности, что государь был настроен повышение дать Харитону. А коли казнить желал бы наш батюшка Пётр Алексеевич, так зачем брата твоего почитай восемь месяцев изматывать поездкой до Петербурга.

– И то верно… Как же далеко мы с тобой добрались, на край, – сказал Лаптев.

Они замолчали, продолжая наблюдать за разгрузкой корабля.

В этот момент от пристани вверх тянули лошадьми тяжёлые телеги. На одной лежали железные полосы, ящики с гвоздями и двумя новыми токарными станками, обратно на корабль грузились мешки ржи, муки и гороха. Но продовольствия было мало. Очень мало.

Лаптев уже мысленно подсчитал, что привезённого зерна хватит Новомосковску недели на три, если не отправлять ничего дальше на север, а отправлять придётся обязательно. Он терпеть не мог такие подсчёты, потому что они неизменно заканчивались одним и тем же: людей становилось больше, а мешков с зерном почему-то не прибавлялось от одного государственного оптимизма.

– Ты мне лучше скажи, почему хлеба так мало? – спросил Чириков. – Аляска просит зерна вдвое больше.

Лаптев развёл руками, но перед ответом всё же машинально посмотрел на судно, будто от взгляда корабль волшебным образом наполнится продовольствием.

– Потому что все просят от меня зерно, горох и остальное. Все… и Охотску тоже подавай, с испанцами велено пока что дружбу вести и ни в чём им не отказывать, пока силы не накопим вдоволь и два фрегата не достроим. Вот, ты привёз часть пушек, уже проще, – говорил губернатор.

Чириков сделал шаг в сторону Лаптева, приблизившись к нему очень близко, и заговорщицки начал говорить:

– От испанцев как раз… Мы заходили в их порт три недели назад. Ты должен знать, что в Тихий океан вошли три английских мощных фрегата. Куда они пойдут, зачем здесь? Этого никто сказать не может.

– Ещё и такой напасти мне не хватает, – сокрушался губернатор.

– Да будет тебе… Что же там с твоими урожаями? Почему ты не можешь прокормить Север? Мне же нужно будет генерал-губернатору Берингу докладывать. Вот смотри, – Чириков стал загибать пальцы. – Камчатка просит. Охотск просит. Аляска просит. Может, пора уже у испанцев закупаться? Все знают про золото, уже не скрыть, слухи разошлись.

– Может, и пора… А урожаи… тут же совсем всё иначе. Не посеять весной, чтобы осенью собрать. Не приноровились. То солнце сожжёт поля, то дожди непрекращающиеся придут.

Там, за частоколами дальних усадеб, за хаотично поставленными вигвамами, начинались поля. На первый взгляд картина казалась вполне благополучной: золотились полосы пшеницы, темнее стояла рожь, зеленели огороды, на дальнем склоне паслось большое стадо коров. Но губернатор видел не красивую картинку, а цифры.

Пшеница на одном поле уродилась неплохо, на двух других ветер прибил её к земле. Рожь вымахала высокой, но колос оказался жидким. Горох пожрала какая-то мелкая местная тварь, которую русские дружно называли сусликом, совершенно не интересуясь, суслик это вообще или не суслик. Капуста росла превосходно, репа тоже, но одной репой людей и корабли не накормишь.

И это ведь первый более-менее урожай. Раньше сажали весной, а летом всё сгорало. Нынче сеют в иные времена.

– Мы землю неправильно понимаем, Алексей Ильич, – продолжил Лаптев после паузы и сердито пнул носком сапога щепку, валявшуюся на причале. – Тут не Россия. И не Сибирь. Зимой вода льёт, летом дождя почти не дождёшься. У моря туман такой, что рубаха мокрая, а земля под ней сухая на палец. Чуть дальше от берега солнце всё сжигает. В низине зерно гниёт, на холме сохнет. И ветер. Господи, этот ветер! – Он раздражённо махнул рукой в сторону полей. – Я скоро прикажу каждого крестьянина к земле цепью привязывать, чтобы вместе с урожаем не унесло.

– А местные как живут? – спросил Чириков и, заинтересовавшись, перестал улыбаться. Он прищурился на дальние поля, словно рассчитывал увидеть там ответ.

– А они пшеницу не сеют, вот как живут, – ответил Лаптев и хмыкнул. – И чем дольше я здесь, тем больше думаю, что дураки в этой истории не они, – добавил он уже тише.

Он махнул рукой проходившему мимо человеку. Тот был невысок, широкоплеч, с длинными чёрными волосами, перевязанными кожаным ремешком. На нём была русская рубаха, но штаны и мягкие мокасины оставались местными. Мужчина остановился и вопросительно посмотрел на губернатора, при этом не снял с плеча плетёную сумку с рыбой – Койо отличался практичностью и никогда не делал двух лишних движений, если можно было обойтись одним.

– Койо, подойди, – позвал Лаптев и махнул ему ладонью. Когда тот приблизился, Дмитрий указал на Чирикова. – Это капитан Чириков. Большой морской человек. Иногда даже туда плывёт, куда хотел, – сказал он с таким серьёзным лицом, что шутку можно было заметить только по блеску в глазах.

– Иногда. Обычно посылают, – невозмутимо подтвердил Чириков и слегка поклонился, поправляя ладонью полу камзола.

Койо улыбнулся. Всего за год русской речи он выучил достаточно, чтобы понимать не только приказы и торговлю, но и шутки.

Он происходил из кашайя – народа, чьи земли начинались севернее бухты и уходили вдоль берега, туда, где высокие деревья стояли стеной, а скалы падали прямо в океан. Русские сперва упорно называли всех окрестных людей просто «индейцами», потом «здешними», затем, после нескольких крайне неприятных недоразумений, начали наконец разбираться.

Оказалось, что единого народа вокруг Новомосковска нет: севернее жили кашайя-помо, южнее – прибрежные мивоки, восточнее, за холмами и большой долиной, встречались другие помо, патвины, нисенаны и ещё десятки групп, между которыми существовали старые торговые связи, родство, обиды, священные места и собственные границы, невидимые русскому глазу, но оттого не менее настоящие.

Ещё труднее оказалось понять, что никакого «главного царя индейского» здесь тоже не существовало. Почти каждая большая деревня жила своей общиной, имела старейшин, людей, отвечавших за церемонии, охоту или переговоры.

Один человек мог быть влиятельным настолько, что его слушали несколько соседних поселений, но приказать всем кашайя или всем мивокам он не мог. Для русских чиновников, привыкших искать воеводу, князя, старосту или хотя бы самого крикливого мужика, подобный порядок первое время казался издевательством над государственным устройством. Лаптев даже завёл отдельную тетрадь, куда записывал, кто с кем родственник, кто с кем не разговаривает и кому нельзя по ошибке подарить одинаковые ножи, потому что из этого однажды уже вырос трёхдневный спор.

– Скажи ему про зерно, – попросил Лаптев, повернувшись к Койо и указав большим пальцем на Чирикова. – Почему ваше зерно лучше нашего?

Койо нахмурился, потом терпеливо поправил губернатора, подняв указательный палец:

– Наше не зерно. Жёлудь, – сказал он медленно, будто объяснял очевидную вещь ребёнку.

– Вот! – воскликнул Лаптев и поднял палец уже сам, словно только что получил подтверждение важнейшей государственной мысли. – Я ему второй год объясняю, что мы жёлудями империю кормить не можем.

– Можно, – совершенно серьёзно ответил Койо и чуть пожал плечами, не понимая, в чём вообще проблема.

Чириков рассмеялся и пригладил ус.

– Дмитрий Прокофьевич, похоже, государственное хлебное дело сейчас будет пересмотрено, – сказал капитан и покосился на приятеля с явным удовольствием.

Койо не понял причины веселья и начал объяснять дальше, загибая пальцы. Жёлуди здесь собирали осенью огромными количествами, сушили, хранили в поднятых над землёй плетёных кладовых, потом дробили. Горечь выводили водой, промывая муку, после чего из неё варили густую кашу или пекли подобие лепёшек.

Русские сначала смотрели на эту пищу с презрением, а потом, пережив первую голодную зиму, перестали кривиться и даже построили несколько собственных складов по местному образцу. Лаптев до сих пор утверждал, что желудёвая каша годится только для наказания провинившихся чиновников, но всякий раз, когда её ставили на стол вместе с мёдом, почему-то съедал две миски.

– А ещё рыба, – продолжил Койо и снова стал загибать пальцы. – Лосось. Мидии. Олень. Семена. Корни. Морская трава.

– Морскую траву тоже пробовали, – сказал Лаптев и страдальчески скривился, словно вкус всё ещё оставался во рту. – Я после неё два дня к человеческой пище особенно уважительно относился.

Койо засмеялся, прикрыв рот ладонью, а Чириков с интересом посмотрел на губернатора.

– Значит, всё-таки ел? – спросил он, прищурившись.

– Я губернатор. Мне положено страдать за народ, – с достоинством ответил Лаптев, расправляя плечи.

На самом деле отношения с кашайя были одним из немногих дел, которыми губернатор мог искренне гордиться. Русские не пытались загонять местных в церковь силой, не отбирали деревни и, по прямому петровскому указу, землю занимали только после договора с местными общинами.

Бумага, конечно, для кашайя значила куда меньше слова и обмена дарами, поэтому каждый договор сопровождался тем, что понятно было обеим сторонам: подарками, совместным пиром, передачей железных топоров, ножей, тканей, бус и оружия тем, кому дозволялось его иметь. Лаптев быстро понял, что попытка экономить на подарках обходится потом дороже, поэтому всякий раз лично проверял, чтобы в ящиках не оказалось ржавых ножей или ткани хуже той, которую русские оставляли себе.

В ответ местные разрешали рубить лес на определённых участках, пасти скот, прокладывать дороги и строить небольшие остроги. Некоторые нанимались на работу за железо, ткань и серебро. Другие торговали рыбой, солью, корзинами и дичью. Особым спросом у русских пользовались местные плетёные корзины – настолько плотные, что в некоторых можно было носить воду, а в других даже готовили пищу, бросая внутрь раскалённые камни. Один приказчик уже пытался наладить отправку таких корзин в Россию, уверяя, что петербургские дамы непременно объявят их модными, если только достаточно дорого назначить цену.

– Их бы в Петербург отправлять, – сказал как-то тот приказчик, потирая ладони и уже мысленно подсчитывая барыш. – Дамы покупать станут.

– Чтобы воду носить? – не понял Лаптев и даже перестал подписывать бумагу.

– Зачем воду? Скажем, мода, – ответил приказчик и посмотрел на него так, будто губернатор не понимал самых простых вещей.

После этого Лаптев окончательно убедился, что торговля – занятие, разуму не всегда подчиняющееся.

Койо ушёл дальше, а Чириков ещё несколько секунд смотрел ему вслед. Капитан умел внимательно смотреть на людей, особенно если не понимал их до конца: не таращился, не задавал сразу десяток вопросов, а будто складывал человека по мелочам – как тот держит плечи, куда смотрит, как реагирует на шутку.

– Они вас любят? – спросил Чириков наконец, чуть наклонив голову в сторону уходящего Койо.

– Нет, – сразу ответил Лаптев и неожиданно улыбнулся. – И слава Богу.

Чириков удивлённо повернул голову.

– Любовь от народа к государству – штука опасная, – пояснил губернатор, снова потирая щёку. – Сегодня любят, завтра ненавидят. А вот когда людям с тобой выгоднее, чем без тебя, тогда отношения прочнее. Мы им даём железо, защиту от врагов, лечим кое-кого. Они нам дают еду, проводников, помогают в лесу. И главное – мы стараемся не лезть туда, куда нас не просили, – сказал он и на мгновение замолчал.

Лаптев посмотрел вслед Койо и уже тише добавил:

– Пока стараемся. Но доходят слухи, что против нас начали игру. Потому прошу тебя: поторопи тайных, или как там их сейчас… комиссаров. Пусть отправят толковых. Что-то назревает.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю