444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Старый » Мировое господство (СИ) » Текст книги (страница 8)
Мировое господство (СИ)
  • Текст добавлен: 7 ноября 2026, 16:30

Текст книги "Мировое господство (СИ)"


Автор книги: Денис Старый



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Киев.

1 июля 1727 года.

– Ну здравствуй, Петруша! – сказал я, разглядывая стоявшего передо мной рослого юношу с коротко подстриженными волосами, крепкой мужской фигурой и умным, хотя и несколько усталым взглядом. – Дай-ка на тебя посмотрю. Господи, да тебя за полгода словно вытянули! Ещё немного – и мне придётся голову задирать, чтобы с собственным внуком разговаривать.

– Дедушка, я очень рад тебя видеть. Ну не тебе с твоим ростом голову задирать. Это ж каким я должен быть громадным? – ответил молодой человек, и улыбка сразу преобразила его серьёзное лицо.

Он было шагнул навстречу, но вдруг остановился, словно наткнулся на невидимую стену, вспомнив, что перед ним не просто дед, а император, которому полагалось оказывать соответствующие почести.

Пришлось самому преодолеть оставшееся расстояние. Я притянул его за плечи и обнял так крепко, что у прежнего Петра Алексеевича, наверное, затрещали бы кости. Нынешнему Петруше подобные объятия были уже нипочём.

Под мундиром преображенского поручика чувствовались крепкие мышцы, плечи заметно раздались, а стоял он так уверенно, словно ноги его намертво вросли в землю. Вот что значит хорошая армейская подготовка!

– Возмужал-то как! – сказал я, ещё раз хлопнув его по спине и отстранившись, чтобы получше рассмотреть. – А ведь совсем недавно был мальчишкой. Что, небось, гоняют тебя в полку без всякой жалости?

– Загоняли совсем, дедушка, – пожаловался он с таким несчастным видом, что я едва не поверил. – Как же можно так обращаться с наследником величайшей империи? Ни отдыха, ни снисхождения. Сержанты и те, кажется, забыли, кто я такой. Приду к власти, я им всем показу.

Я тут же отстранился от поручика Преображенского полка Петра Алексеевича Романова. Слова прозвучали несколько неправильно. А вот интонация… Он улыбался, причём с таким откровенно озорным выражением, что я не удержался от усмешки.

– Шутить изволите, ваше императорское высочество? – спросил я с нарочитым укором. – Смотрите, ведь могу и поверить. Тогда вашему ротному командиру придётся объяснять, почему он из наследника престола сделал жалобщика.

– Прошу простить, ваше императорское величество, – ответил Петруша, мгновенно выпрямившись. – Позволил себе вольность. Больше не повторится. С чего мне жаловаться? Это армейская служба. Она легкой не может быть. Уж тем паче мстить никому не стану. Только за науку и отблагодарю.

– Да нет, внук, вольности ты себе не позволил, – успокоил я его, снова положив ладонь на плечо. – Шутка хорошая. Только запомни: жаловаться на службу наследнику престола нельзя даже в шутку, если рядом найдётся человек, готовый принять её всерьёз.

И всё-таки укорять взросление Петра нужно было. Я хотел, чтобы наследник Российской империи быстрее стал взрослым, и делал для этого всё возможное. Отправил его в тот полк и ту роту, где не щадили ни солдат, ни офицеров, нагружая их знаниями, развивая навыки, тренируя тело и ум. Пожалуй, даже в Полку Почётного Караула не всегда занимались людьми с такой обстоятельностью.

А ведь я прекрасно помнил, что творил в известной мне истории император Пётр II. Пьянки, гулянки, полное пренебрежение государственными делами. Это была не столько вина самого мальчишки, сколько результат того, что неподготовленного ребёнка посадили на трон, окружили льстецами и позволили ему делать всё, что заблагорассудится. Повторения подобного я не допущу. Не для того столько сил я положил на преобразование России.

Встречали нас во дворе бывшего митрополичьего дома, временно превращённого в императорскую резиденцию. Временно, но уже почитай, что год. И у меня были претензии к строителям, почему они не работают с тем подходом, чтобы сдавать здания постепенно, как Зимний дворец в Петербурге. Построили крыло – сдали в эксплуатацию. Потом дальше.

Но все же Киев за последние годы заметно изменился, хотя для меня всё равно оставался городом, в котором древность постоянно напоминала о себе. За стенами резиденции слышался гул множества голосов, скрип колёс, конское ржание и далёкий перезвон колоколов. Сегодня город готовился встречать государя и государыню не только как высоких гостей, но и как людей, возвращавшихся после больших побед. Нас встречать.

И как сообщала Тайная канцелярия, проблем с малороссами нет вовсе никаких. Никто не проявляет сепаратизм, не бузит. Я Девиеру или его людям говорю: «Проверяйте лучше». Но они только плечами поживают, вновь шерстят, ничего не находят.

– Быстро дух города сменился, – пробурчал я.

– Ты тоже это чувствуешь? – спросила Маша. – Раньше как на чужбине. Нынче смотрят, как на своих… я не знаю как еще сказать.

– И без того понятно. Да, как свои, – сказал я задумчиво.

Несколько смущало это «как». Но, действительно, киевляне, да и не только они, но еще в Каменце, Виннице, польских городах, встречали меня, как своего. Вот что победы русского оружия делают!

Мы сидели в карете и ждали. Я так понимал, что людей выстраивали для встречи. Так что пару минут, или чуть больше, чтобы поговорить, у нас было.

– Им теперь не на кого ровняться, а мы и сила, с которой лучше смириться и избавители от турецкого ига. Нельзя же бороться с ветром, штормом, так и с нами. Потому лучше покориться. Ну а если еще и мы не порабощаем, не ущемляем, то и друзья. Так что главное, чтобы в эти края не пришли французы, австрийцы, чтобы не баламутили народ. И люди будут с нами, – говорил я.

Поговорить все же не дали.

– Ваше величество, все чисто, все готово, – сообщил мне Степан.

Да, тот самый, один из первых моих телохранителей, наиболее опытный, да и повоевал он уже и героически. Теперь вот, немного попрактикуется и отправлю во главе с группой инструкторов… А вот куда, это никто не может знать, кроме меня, да еще пары человек.

Ну да ладно. Можно же себе признаться… я отправлю его в Англию. Степан учит сейчас английский, мы с ним почти только на этом языке разговариваем. Носителем он не станет, конечно, но сносно говорить станет. Нужно в Британии ускорить волнения и гражданскую войну. В другой реальности она должна была состоятся чуть позже. Но я слишком подвинул историю.

У ворот уже выстроились представители городского магистрата, духовенство, казацкая старшина и купцы. Пышные одежды, меховые шапки, расшитые кунтуши, золотые цепи на груди, широкие пояса и множество хоругвей создавали удивительно пёструю картину. Возле ворот стояли девицы в праздничных вышитых сорочках, с венками и лентами в волосах. За ними теснились ремесленники, торговцы, жёны состоятельных горожан и простые киевляне, которым хотелось хотя бы одним глазом увидеть императора.

Первым выступил представитель магистрата. Он низко поклонился и произнёс обстоятельную приветственную речь, в которой нашлось место и благодарности за защиту города, и пожеланиям долгих лет царствования, и надеждам на дальнейшее процветание Киева. Следом духовные лица благословили нас крестом и поднесли хлеб на большом серебряном блюде, покрытом расшитым рушником.

Подношений оказалось немало. Киевские купцы преподнесли серебряный оклад для иконы, украшенный тонкой чеканкой, и искусно выполненную шкатулку с изделиями местных золотых дел мастеров. От ремесленных цехов принесли дорогие ткани, сафьяновые сапоги и несколько великолепных поясов, шитых золотом. А городские женщины, совершенно не смущаясь присутствием высокопоставленных чиновников, поднесли Марии корзины с яблоками, грушами, орехами, мёдом в небольших расписных сосудах и вышитые рушники.

Такие вот традиции. Не только хлебом и солью встречают. Важно было то, что люди искренне это делали. И я даже почувствовал некоторые угрызения совести. Ведь инспирировал такое я, для журналистов Киевских ведомостей. Мол, государь принимает всех, даже не знатных, такой себе народный и справедливый государь.

А случилось не наиграно, а более чем искренне.

Одна пожилая женщина, протиснувшаяся вперёд вместе с двумя молоденькими девушками, вдруг опустилась перед Машей на колени и протянула ей небольшой свёрток.

– Прими, матушка-государыня, – сказала она дрожащим голосом. – Сами вышивали. Для тебя и деточек твоих. Чтобы Господь хранил вас.

Мария тут же наклонилась, взяла свёрток и подняла женщину за руки.

– Благодарю тебя, голубушка, – ответила она с такой теплотой, что стоявшие рядом девушки просияли. – И за труд твой благодарю, и за доброе слово. Да хранит Господь и твой дом.

Я смотрел на это и улыбался. Маша умела разговаривать с людьми так, что они мгновенно забывали о её высоком положении. Располагала к себе моментально, создавая образ чистой, искренней, участливой. И не потому, что специально изображала простоту. Просто была такой. Именно это качество нравилось мне в ней едва ли не больше красоты и ума. Что-то очень много мне в ней нравится.

После приветствий мы отправились в Киево-Печерскую лавру. До полудня предстояла торжественная служба, и местное духовенство, памятуя, что я могу и уже делал так, что тасовал местных иерархов, готовилось к ней с таким размахом, словно встречало не земного государя, а целую небесную рать. Впрочем, по количеству колоколов, начавших звонить ещё при нашем приближении, можно было подумать именно так.

Дорога к обители была заполнена людьми. По обеим сторонам стояли киевляне, некоторые держали иконы, другие крестились, женщины поднимали детей, чтобы те могли увидеть проезжавшую карету. В воздухе пахло влажной землёй, дымом печных труб, свежим хлебом и конским потом. Над крышами поднимались золотые купола, а вдали, за городскими строениями, синела широкая полоса Днепра.

Лавра встретила нас настоящим морем колокольного звона. Белые стены храмов, украшенные лепниной, зелёные и золотые кровли, высокие колокольни и теснившиеся вокруг монастырские строения выглядели особенно торжественно под ярким дневным солнцем. Здесь барочная пышность удивительно сочеталась с древней православной строгостью. Даже человек, не слишком склонный к религиозным восторгам, невольно проникался величием места.

У входа нас встретили архимандрит с братией. Монахи стояли двумя рядами, в праздничных облачениях, с крестами, хоругвями и иконами. Когда мы вышли из кареты, хор запел настолько мощно и слаженно, что у меня по спине пробежали мурашки. Густые басы словно поднимались из самого каменного основания храма, над ними переплетались высокие голоса, и всё это под сводами превращалось в единый торжественный звук.

Мария перекрестилась и слегка сжала мою руку. Петруша, хотя уже нелепо было этого бугая называть уменьшительно-ласкательно, стоял рядом, непривычно серьёзный, даже несколько напряжённый. Я заметил, как он внимательно наблюдает за духовенством, за порядком церемонии, за тем, как встречают нас люди. И правильно. Пусть учится понимать, что императорская власть – это не только армия, чиновники и приказы. Это ещё и представления миллионов людей о том, кто должен защищать их, судить и отвечать перед Богом за судьбу страны.

Внутри Успенского собора пахло ладаном, воском и старым деревом. Золото иконостаса мерцало в свете множества свечей, по стенам пробегали тени, а высокие своды словно терялись в полумраке. Служба продолжалась долго, но торжественность её не утомляла. Молитвы перемежались пением, священнослужители выходили с кадилами, густые облака ароматного дыма поднимались к куполу, и каждый раз, когда хор начинал очередное песнопение, казалось, будто сам воздух становится плотнее.

Особенно сильно меня тронуло поминовение погибших русских воинов. После побед, после множества торжественных донесений и поздравлений, после разговоров о новых территориях и государственных выгодах вдруг прозвучали слова о людях, которые уже никогда не вернутся домой. О тех, кто остался лежать под Белградом, у Дуная, на дорогах Балкан. Я невольно опустил голову. Перед глазами возникли не парадные колонны и не победные знамёна, а изуродованные тела, лица раненых, дым над полем сражения.

Маша стояла рядом, тихо молилась. Я заметил, как по её щеке скатилась слеза. Не стал ничего говорить, только осторожно коснулся её руки. Она ответила лёгким пожатием пальцев.

Когда служба завершилась, духовенство преподнесло нам освящённые иконы. Мне – образ Спасителя в драгоценном окладе, Марии – Богородицы, а Петруше – небольшую икону его небесного покровителя. Архимандрит произнёс благословение, пожелав государю мудрости, наследнику – крепости духа, а империи – мира и благоденствия. Последнее пожелание я воспринял с некоторой иронией. Мира нам пока не предвиделось, а вот благоденствие я собирался обеспечивать всеми доступными способами.

После службы мы задержались у монастырских стен. Я хотел ещё раз посмотреть на Днепр, на город, на всё то, что за последние годы изменилось настолько, что порой сам переставал узнавать собственное творение.

Карета медленно двигалась по улицам, где толпы постепенно редели, уступая место обычной городской жизни. Мимо проходили возы с бочками, телеги с досками, крестьяне везли овощи, торговки выкрикивали названия товаров. У одной лавки спорили два купца, возле кузницы молотобойцы били по раскалённому железу, а неподалёку мальчишки гоняли друг друга между заборами, совершенно не обращая внимания на проезжавший императорский экипаж.

– Посмотри, Пётр, – сказала Мария, указывая на широкую улицу, вдоль которой уже появились новые каменные дома. – Ведь ещё совсем недавно здесь была грязная дорога и какие-то жалкие постройки. А теперь совсем другой город.

– Это ещё только начало, Машенька, – ответил я. – Вот закончим основные работы, тогда и посмотрим, каким станет Киев. Хочу, чтобы он не уступал лучшим европейским городам. Не во всём, конечно, но в удобстве, чистоте и красоте уж точно.

– А денег на всё хватит? – с невинным видом спросила она.

Я посмотрел на жену.

– Вот умеешь ты, Мария Дмитриевна, испортить человеку удовольствие. Только начну мечтать о прекрасном, как ты сразу о казне напоминаешь.

Она рассмеялась.

– Кто-то ведь должен. А то ты уже половину Европы перестроить собрался.

– Пока только ту половину, до которой руки дотянутся.

Петруша, сидевший напротив, усмехнулся, но ничего не сказал. Я заметил, что он внимательно прислушивается к разговору. Пусть слушает. Ему ещё придётся узнать, что величие империи состоит не только в победах, но и в способности платить за дороги, школы, больницы и дворцы.

Вскоре впереди показалась огромная строительная площадка. Я велел кучеру остановиться. Здесь, на возвышенном месте, неподалёку от старой резиденции, возводили новый императорский дворец. Строительство шло уже не первый год, и теперь здание наконец начало приобретать тот вид, который я когда-то представлял себе, рассматривая чертежи.

Площадка гудела, словно гигантский муравейник. Сотни рабочих таскали камень, поднимали балки, мешали известковый раствор, обтёсывали блоки. Над недостроенными стенами возвышались деревянные леса, скрипели вороты, лязгали цепи. По временным настилам сновали люди с корзинами и носилками, а возле длинных сараев каменотёсы выбивали на плитах сложные орнаменты. В воздухе стоял густой запах извести, сырого дерева и пыли.

Сам дворец задумывался необычным. Я не хотел ни слепой копии Версаля, ни очередного европейского барочного сооружения, которое можно было бы без изменений поставить где-нибудь в Вене или Дрездене. Мне требовалось здание, которое с первого взгляда говорило бы: перед вами дворец русского императора, наследника и древней Руси, и нового ромейского величия.

Основу составлял вытянутый трёхэтажный корпус с двумя выступающими боковыми крыльями, образующими широкий парадный двор. Фасады уже покрывали светлой штукатуркой, которую позднее собирались окрасить в мягкий охристо-белый цвет. Высокие окна обрамляли резные наличники, между ними поднимались полуколонны и пилястры, а над центральным входом устраивали огромный балкон, поддерживаемый массивными каменными кронштейнами.

Но главным украшением должен был стать центральный объём, возвышавшийся над остальными корпусами. Его венчал широкий восьмигранный барабан с куполом, напоминавшим одновременно византийские храмы и древнерусские княжеские палаты. Купол собирались покрыть тёмно-зелёной медью с золочёными рёбрами, а на самой вершине установить двуглавого орла. По углам центрального корпуса предусматривались четыре небольшие башни с фигурными кровлями, отсылавшими к архитектуре московских теремов.

Нижний этаж выглядел более строгим: тяжёлые арки, мощные рустованные стены, широкие лестницы. Зато выше начиналось настоящее барочное великолепие. Лепные гирлянды, картуши, изображения лавровых венков, воинских трофеев и императорских орлов. При этом среди европейских завитков появлялись древнерусские орнаменты, изображения виноградных лоз, крестов и стилизованных византийских птиц. Я настоял, чтобы мастера не превращали всё это в безвкусную мешанину, а подчинили единому замыслу. Получалось, как мне казалось, весьма достойно.

– Красиво, – негромко произнесла Мария, рассматривая дворец из окна кареты. – И совсем не похоже на Петербург.

Мы снова тронулись и вскоре вернулись к бывшему митрополичьему дому, где был приготовлен обед. После долгой службы и поездки по городу есть хотелось основательно, поэтому я не стал возражать против того, что стол буквально ломился от всевозможных яств.

Сегодня я специально распорядился подать то, что обычно на нашем императорском столе встречалось нечасто. Жареную свинину, гусятину, пироги с мясом и рыбой, запечённую птицу, различные соленья, свежий хлеб и множество местных блюд. Обычно я старался придерживаться более разумного питания, предпочитая варёное мясо, овощи и умеренные порции. Но раз в месяц вполне позволял себе отступить от собственных правил.

Особенно любил индейку, которую здесь иногда называли испанской курицей. Между прочим, под Ораниенбаумом уже работало хозяйство по её разведению. Да и обычное птицеводство развивалось такими темпами, что я давно перестал лично следить за каждым предприятием. Петербург был буквально завален яйцами, Москва несколько отставала, но и там готовились открыть очередную птицеводческую фабрику.

Признаться, мне до сих пор было непонятно, почему в прежней России товарное производство мяса так долго оставалось столь неразвитым. С молочными продуктами ещё можно было объяснить отсутствие больших производств несовершенством оборудования. Но мясо? При наличии кормов, организованного разведения и нормальной доставки многое решалось без всяких чудес.

– До весны прослужишь, – сказал я Петруше, когда мы уселись за стол, – а потом готовься к тому, что начну посылать тебя учиться управлять людьми уже без моей постоянной помощи. Два раза в неделю будешь приходить ко мне, роту твою поставлю поближе, и сам лично стану учить тебя государственным делам.

– Угу, – отозвался наследник, занятый внушительным куском жареного мяса.

Я посмотрел на него с некоторым удивлением. Казалось, он только что отслужил недельный поход на одних сухарях. Хотя, судя по тому, насколько вырос и окреп, армейская кухня справлялась со своими обязанностями превосходно. Преображенцы снабжались по первому разряду, давно освоили тушёнку, регулярно закупали скот, птицу и всевозможные продукты. Но растущему организму моего внука, похоже, всё равно требовалось больше.

– Ты хоть прожуй сначала, – заметил я. – А то государственными делами подавишься раньше, чем до них доберёшься.

Петруша смущённо улыбнулся и отложил вилку.

– Простите, дедушка. После службы привык есть быстро. Кто замешкался, тот потом голодным ходит.

– Так посмотришь – уже настоящий муж перед тобой, – с нежностью произнесла Мария Дмитриевна, – а всё равно дитя дитём. Даже за столом приходится напоминать, чтобы не торопился.

Я посмотрел на жену и снова подумал о том, что именно так крепко привязало меня к этой женщине. Да, красота. Да, незаурядный ум, обаяние, удивительная женственность. Но было и ещё одно обстоятельство, возможно, важнейшее. Она принимала всю мою родню как собственную. Не изображала любовь, не старалась понравиться ради положения. Просто любила.

Такие чувства сыграть невозможно. Я уже достаточно хорошо знал Машу, чтобы замечать даже мелкую фальшь в её словах и поступках. Конечно, бывало, что она хитрила, лукавила, чего-то недоговаривала, но всё это относилось к обычным человеческим слабостям и никогда не было направлено против меня.

Впрочем, с семейными делами у меня вообще всё складывалось непросто. Вот, например, старшая дочь Анна. Имея огромный государственный аппарат, разраставшуюся тайную службу и дипломатический корпус, я каким-то образом умудрился не заметить, что она поддалась чувствам, которых прежде за ней не наблюдалось, и наставила рога собственному мужу, королю Швеции.

А ведь это не просто семейная неприятность. Это политическое событие, способное осложнить отношения двух государств. Если бы Карл решил каким-нибудь образом обидеть Аню, мне пришлось бы вмешиваться в семейный конфликт всеми своими нечищеными сапогами. Иначе меня не поняли бы ни родственники, ни подданные. Да и сам себе я подобного бездействия не простил бы. В этом времени отношение к семье государя во многом определяло отношение к самому государю, а значит, и политическое могущество целой империи.

Однако сейчас думать об Анне не хотелось. Передо мной сидел внук, которому предстояло стать наследником престола, и я должен был решить ещё одну непростую задачу.

– Я уже завтра отбываю в Петербург, – сказал я, дождавшись, когда Петруша закончит с очередным куском мяса. – А ты отправляешься на войну.

Он мгновенно поднял голову. Глаза молодого человека загорелись таким страстным огнём, что мне даже стало немного не по себе. Я знал, как сильно он переживал из-за того, что оставался в тылу, пока Россия вела войны. Неоднократно слышал от его товарищей по казарме, что наследник говорил о необходимости хотя бы однажды побывать в настоящем сражении. Иначе как же он сможет в будущем отправлять людей на смерть, если сам никогда не стоял рядом с ней?

– Пётр! – резко произнесла Мария, повернувшись ко мне.

Она редко позволяла себе такой тон. Особенно при посторонних. Но сейчас в её голосе прозвучало столько тревоги, что я невольно напрягся.

– Я так решил, Маша, – ответил я сухо, хотя прекрасно понимал её чувства.

– Но как можно мальчика… – начала она и вдруг замолчала, словно не находя слов. – Он ведь ещё совсем молод. Ты же сам говорил, что ему нужно учиться, готовиться, набираться опыта. Неужели для этого обязательно отправлять его туда, где убивают?

– Матушка, простите, но я уже не мальчик, – неожиданно вмешался Петруша.

Сказал он это решительно, даже несколько резко, и тут же смутился. Однако взгляда не отвёл. Смотрел на Марию серьёзно, словно заранее приготовился выдержать любые её возражения.

Я заметил, как у жены задрожали губы. На глазах выступили слёзы. Сначала подумал, что она плачет от страха за Петрушу, как плакала бы любая мать, узнав, что её сына отправляют на войну. Но потом понял: дело не только в этом.

Он впервые назвал её матушкой. Не государыней. Не Марией Дмитриевной. Не супругой деда.

Матушкой.

Мария медленно поднялась из-за стола. Несколько мгновений стояла неподвижно, глядя на наследника, словно боялась, что ослышалась. Потом подошла к нему. Петруша тоже встал, растерянно посмотрел на меня, но я только едва заметно кивнул.

Она обняла его крепко, обеими руками, прижала к себе и поцеловала в макушку. Слёзы уже свободно текли по её щекам, а голос дрожал так сильно, что некоторые слова давались с трудом.

– Да, сынок, – произнесла она с надрывом. – Ты мой сын. Считай так всегда. И я тебе матушка. Не по крови, так по сердцу. Только береги себя, родной мой. Не заставляй меня молиться о тебе так, как молятся матери, которые уже не знают, увидят ли своих детей живыми.

Петруша сначала стоял несколько скованно, но потом осторожно обнял её в ответ. Я видел, как он стиснул зубы, пытаясь сохранить положенную будущему государю выдержку, и как всё-таки предательски заблестели его глаза.

Он словно бы попробовал сбежать. Но за лучшее решил сменить тему разговора.

– Дед, но не возвращайся только в Петербург через польско-литовские земли. Приходят оттуда не лучшие вести. Еще чего…

– Нет, я должен именно там проплыть. Потом объясню, зачем, – сказал я, но тревожности добавилось. – Завтра и поплывем.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю