Текст книги "Мировое господство (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)
Глава 7
Царьград.
16 мая 1727 года.
Нет, ну что мне с этим человеком делать? Как прикажете относиться к Меньшикову, если он, конечно, вор, да такой, что сам стал причиной всех своих бед? Но он… Паразит этакий, творит дела, которые другим вряд ли подвластны. И ведь знает это, наверняка знает, потому и держится так, словно даже государев гнев – лишь очередное препятствие, через которое нужно перебраться.
Я стоял на азиатском берегу Босфора и встречал светлейшего князя Александра Даниловича Меньшикова. Над проливом гулял свежий ветер, пахло солью, водорослями и нагретыми досками причалов. На противоположном берегу теснился Царьград: купола, минареты, черепичные крыши, а выше всего этого – уже наши флаги. Возле пристаней толпились лодки, и гребцы вытягивали шеи, стараясь разглядеть происходящее на берегу. Даже отсюда доносились колокола, к звучанию которых город ещё только привыкал.
Я уже собирался возвращаться в Петербург, когда пришли сведения о не просто удачном рейде разношёрстной армии, которую собрал Александр Данилович из персов, среднеазиатских воинов, русских, казаков. Он, по сути, прошил всю возможную оборону османов, посыпавшуюся как карточный домик после взятия Царьграда.
Возле крепостей, где турки ещё оказывали сопротивление, Меньшиков оставлял осадные подразделения, а сам направлялся дальше. Где-то договаривался, где-то пугал, где-то брал нахрапом. И всё это с такой скоростью, что донесения порой приходили уже после известий о следующей победе.
Планом его кампании, тем, который я утверждал, подобного не предусматривалось. Никто не думал, даже я, что вообще возможно проделанное Меньшиковым. Он должен был взять Тебриз – взял. Хитростью, впуская якобы пленных, под личиной которых были лучшие воины, сдержавшие ворота до прихода основных сил
Была задача подойти к Трапезунду, овладеть этим портовым городом, получить сообщение морем, чтобы подкармливаться с большой земли и при необходимости произвести ротацию. Он сделал и это.
Разумный план с вполне понятными пределами, только Александр Данилович в очередной раз решил, что пределы существуют для кого-нибудь другого.
Он взял Трапезунд, «подкормился», приняв не менее тридцати гружённых транспортов, и отправил их обратно, в Крым, уже полсотни судов. Добра много награбил. Так много, что и полусотни кораблей не хватило, чтобы все перевезти.
Захваченные турецкие галеры перестали быть турецкими, а гребцами на них, как выяснилось, были преимущественно рабы. Теперь они не рабы, но гребцами быть пока не перестали. Правда, получили плату, довольствие и обещание, что после окончания похода никто держать их силой не будет. И вот теперь князь пришёл на поклон, привезя с собой столько доказательств собственной полезности, что просто отмахнуться от него было невозможно.
На белом коне, явно только что вымытом, мощном мерине, Меньшиков приближался ко мне. Я стоял на наспех изготовленном помосте, скорее даже сцене, прикрытой коврами. Рядом находилась Маша, Христофор Антонович Миних тяжело дышал неподалёку.
Нет, никаких проблем с его здоровьем: как и в прежней истории, в этой он отличался исключительной крепостью. Наверное, дело было в том, что Меньшикова он недолюбливал, а теперь ещё и вынужден был присутствовать при его триумфе.
Христофор Антонович действовал грамотно, планомерно, согласно утверждённому распорядку, чтобы каждое дело заканчивалось ожидаемым результатом. Меньшиков же являлся прямой противоположностью подобному подходу. Импульсивный, излишне энергичный, поступающий словно бы с надрывом, без видимого планирования. Но ведь добивался, паразит такой, результатов, которые, как я посмотрю, пока не дал мне никто другой. Миних глядел на него с неподвижным лицом, только челюсть под гладко выбритыми щеками время от времени напрягалась.
– Придётся все титулы возвращать ему и, может, даже какой-то дворец, – правильно расценила обстановку Мария Дмитриевна, чуть наклонившись ко мне и не сводя глаз с приближающегося князя.
– Я не знаю, что с ним делать. Казнить бы этого засранца, так посмотри, что вытворяет! – ответил я вполголоса, а Маша едва заметно улыбнулась, будто услышала именно то, чего ожидала.
Следом за Меньшиковым, как за триумфатором, шли русские полки. Вернее, даже не полки – два батальона, но у каждого бойца было знамя, опущенное к земле и явно набиравшее пыль. Шёлк, шерсть, золотое шитьё, полумесяцы, выцветшие полотнища и ещё совсем новые, местами разорванные, местами с тёмными пятнами. Это были знамёна всех тех воинских подразделений, которые поверг Меньшиков. Солдаты ступали устало, лица обветрились, мундиры выгорели, зато смотрели они так, словно весь берег принадлежал им по праву.
– Сколько же людей он убил… – негромко сказала Маша, и в моей любимой опять проснулся гуманизм. Она проводила взглядом одно из продырявленных полотнищ и поджала губы.
– Не людей – врагов. Это разные понятия, давай не будем их путать, – в очередной раз, пусть и другими словами, ответил я, понимая, что сейчас она со мной спорить не станет.
Между тем белый конь остановился. Меньшиков с гордо выпрямленной спиной лихо, и не гляди, что ему давно не шестнадцать, спрыгнул на землю и подбежал ко мне. Я возвышался над ним; не будь помоста, наверное, Алексашка стал бы и ноги мне целовать. А так упал на колени и ещё головой ударился о землю. Совсем ведь себя не пожалел, пыль даже взвилась возле лба.
Позер…
– Ваше императорское величество, к ногам вашим знамёна всех поверженных супостатов кладу! Как есть – внес свой вклад в месть за унижение мое и людей твоих под Прутом, – сказал он и будто бы незаметно помахал рукой за спиной. Я, впрочем, увидел и этот жест, и то, как сразу зашевелились подготовленные солдаты.
Тут же слева и справа от Меньшикова к моим ногам стали укладывать турецкие знамёна. Древки стукались друг о друга, полотнища ложились неровными складками, закрывая землю. Несколько бунчуков положили сверху, и конский волос шевельнулся под ветром. Александр Данилович головы не поднимал, предоставляя всем как следует насмотреться на собственное смирение.
– Как есть скоморох, – пробурчал я, стараясь, чтобы услышала только Маша, и она легонько тронула меня за рукав.
Вот только чего не отнять – картинка образовывалась яркая, пафосная, величественная. Трое художников, готовивших иллюстрации для будущих статей в газетах и журналах, быстро делали зарисовки. Один даже привстал, выглядывая из-за чужого плеча, чтобы лучше рассмотреть лицо князя. Думаю, кто-нибудь попросит разрешения на создание фундаментального полотна по этому случаю. Ну и пусть: подобные мероприятия весьма действенны для идеологической составляющей России.
– Встань, светлейший! – сказал я громко, стараясь убрать скепсис, чтобы слова звучали вполне торжественно. – Большое дело ты сделал для России и для меня лично. Прощён ты окончательно. Титулы твои возвращаю. Жалую тебя Орденом Героя России.
Меньшиков привстал, поднял на меня голову с таким благоговением, с такой жаждой и фанатизмом в глазах, что я даже несколько опешил, чуть было не сделал шаг назад. Это были глаза верного пса, готового загрызть всех других собак, волков, да хоть с медведем сразиться, лишь бы хозяин почесал за холкой. На лбу прилипла пыль, одна перчатка была перепачкана землёй. Он этого даже не замечал, ожидая, что я скажу дальше.
– Всем сердцем, душой и жизнью предан вам, ваше императорское величество! – произнёс Александр Данилович в каком-то нездоровом исступлении, прижимая руку к груди. – Готов служить верой и правдой везде, куда ни пошлёшь меня. Хочешь – хоть в Америку, хочешь – в Сибирь, лишь бы знать, что ты доволен!
Может, послать? Мелькнула мысль, но я тут же её отогнал. Если бы он только чуть меньше воровал, я с удовольствием перевёл бы Миниха обратно в Петербург, потому как именно там сердце России, пусть душа в какой-то степени перекочевала в Царьград. Кроме того, впереди огромный проект, на который кто-то из этих двоих должен был отправиться на неизвестное время. Уже в ближайшие даже не месяцы, а недели мы собирались начать строить Волгодонский канал.
Сто тридцать четыре километра нужно прокопать, выгадать высоты, поставить шлюзы, соединить артерии, которые в этой реальности играют ещё большую роль, чем когда бы то ни было. Не будет быстрого развития Новороссии без возможности беспрепятственно доставлять грузы с Волги. И тут мне требовался человек, который не станет надеяться на удачный наскок. Землю не запугаешь, с водой не договоришься, а шлюз от красноречия исправнее работать не начнёт. Это Миних.
– Ну зачем же тебя в Америку, такого славного? – сказал я, и Меньшиков сразу оживился. – Добрые люди, которые осознали свою ошибку и более такого не повторят, нужны мне и здесь. В Царьграде нужны.
Было почти слышно, как Миних проглотил ком в горле. Он же теперь генерал-губернатор. С другой стороны, и в будущем, и я сам нередко им являлся, есть такая профессия – кризис-менеджер. И есть люди, которые за что не берутся – делают.
Я знал, что Миних – такой. Он сможет. С его педантичностью и исключительными инженерными чутьем и знаниями – сможет.
Я повернулся к нему, прежде чем обида успела окончательно проступить на его лице. Христофор Антонович выпрямился, ожидая, что сейчас ему велят принять очередное неприятное назначение. Меньшиков тоже посмотрел в его сторону, уже с осторожным любопытством.
– А тебя, Христофор Антонович, благодарю от всего сердца и жалую княжеским титулом за то, сколько ты сделал для России, – продолжил я. – Никто, кроме тебя, Волгодонский канал не построит. Никто, кроме тебя, не сможет быть таким генерал-губернатором Петербурга. России нужен канал и развитие столицы. Как бы мне два Миниха и поверь. Как бы мне… ни одного Меншикова. Но ты же погляди, что вытворяет! Он Азию ко мне привел. Если еще и сладится с Китаем, где Алексашкина рука тоже есть, то… тут и я бессильный, если по справедливости.
А вот здесь Меньшиков явно приуныл. Он-то думал, что только его час настал и все плюшки посыплются на него, а тут и Миниху я место определил. Христофор Антонович поклонился, медленно, с достоинством, но плечи у него наконец расслабились. За нашими спинами кто-то одобрительно зашептался. Всё правильно: пусть знают, что государева милость сегодня не одному человеку предназначена.
Не могу я Меньшикова не привлекать к высоким делам. Он вор, но такой вор, которого заменить пока просто некем. Людей хватает, подрастает поколение, прошедшее государеву школу и теперь обучающееся в университетах. Некоторые показывают очень неплохие знания и личные качества, необходимые России в ближайшее время. Но я рациональный руководитель: появится тот, кто сможет больше, – отправлю Меньшикова на пенсию, а пока приходится работать с теми, кто есть.
Да и вот он, пример искупления вины, на который могут равняться другие чиновники, если попадут в опалу. Пусть сделают хотя бы половину того, что сделал Меньшиков. Он лично, как в лучшие былые времена, пребывал в опасности, шёл на риск, использовал дипломатические таланты и смекалку, чтобы оказаться здесь. И ведь приехал не оправдываться, а складывать у моих ног доказательства. Очень даже убедительные.
– Принимай у меня, Александр Данилович, Царьград и сделай всё, чтобы здесь людям жилось хорошо, – сказал я, наклонившись к нему уже без прежней торжественности. – Дворец Топкапы твоей резиденцией будет. Твоей и детей твоих. В собственность. Это чтобы воровал меньше. А поймаю на воровстве – вырежу всё твоё колено. Вот в этом не изволь сомневаться: другого шанса тебе больше не дам никогда.
Улыбка на его лице замерла, и князь поспешно склонил голову. Я развернулся и пошёл, не дожидаясь новой клятвы. Для газет и журналов, для пересудов в Европе пафоса и времени было более чем достаточно. Остальное обсуждать здесь, среди знамён, художников и чужих ушей, не собирался. Другой театр военных действий сейчас был важнее.
Пруссаки подошли к Праге, город находился в осаде, Фридриху Вильгельму не удалось взять его сходу. А мне нужно было что-то решать. Держать не только руку на пульсе, но и значительное число резервов. Причем не только военных. Пора бы накапливать хороший такой жирок и в экономике.
Должна же проявиться закономерность европейской, да и вообще мировой политики. Если учить историю, тем более опираясь на послезнание, то возвеличивание одной державы обычно заставляет остальных искать возможности объединиться против усиливающегося претендента на гегемонию.
Мы усилились быстро, неимоверно быстро. Это не могло не напугать европейцев. Как бы они ни воевали между собой, мысли о России, получающей огромные дивиденды от всей заварушки, от того, что Османская империя разгромлена, не должны покидать умы трезвых чиновников и правителей.
Но о тайных переговорах с австрийцами, которые единственные могут переломить политическую конфигурацию, я ничего не знал, кроме того, что в Вене появился посланник французского короля. Что он делал и с кем встречался, выяснить не удалось, хотя Австрия кишела моими агентами и купленными нами людьми, готовыми поделиться информацией.
Уже через два часа мы сидели в султанском дворце и пиршествовали. В открытые окна тянуло прохладой с пролива, на стенах поблёскивали изразцы, над столом висели непривычно низкие светильники. Между тяжёлыми блюдами теснились бокалы, слуги бесшумно меняли тарелки, а за окнами перекликались часовые. Корабль, на котором я должен был отправиться в Петербург, отходил ближе к вечеру, так что обед дать мог. Тем более в Царьград кто вернулся, а кто прислал новых иностранных посланников: следовало хотя бы показаться им на глаза.
Но был человек, приехавший просить у меня помощи и войск. Может и главный проводник русских идей в Вене.
Евгений Савойский сидел прямо, почти не прикасался к еде и внимательно слушал разговоры. Усталость проступала вокруг глаз, однако взгляд оставался цепким. Когда обед закончился, я задержал его у окна, откуда было видно корабли на Босфоре.
– Князь, кроме уже отправленных войск, прими под своё начало и корпус, который выступит с тобой, – сказал я, обращаясь по титулу, дарованному за помощь Австрии в разгроме дунайской турецкой армии. – Назначенный мной командующий будет твоим заместителем. Прислушивайся к его советам, если окажутся дельными.
Евгений поднялся так быстро, что едва не опрокинул стул, и вытянулся, собираясь благодарить. Я вальяжно махнул ему рукой, предлагая снова сесть. За столом ещё оставались несколько человек, но слуги уже убирали дальние блюда. Савойский подождал, пока стихнет звон посуды.
– Не нужно тянуться. Позволяю вам сидеть в моём присутствии, – сказал я и придвинул к себе бокал. – Лучше ответь на другое. Сохранит ли Австрия союз с Россией, если ей предложат примирение с нынешними врагами? Такое, чтобы вся Европа в итоге оказалась против нас.
– Я понимаю, о каких предложениях вы говорите, государь, – ответил Савойский, положив ладонь на край стола. – Но курс Австрии остаётся прежним. Союз с Россией мы намерены сохранить.
– Намерения меняются, князь, особенно когда за них обещают хорошую цену, – заметил я, глядя ему в лицо. – Сегодня француз шепчет одному министру, завтра другой начинает уверять императрицу, что русские опаснее всех остальных.
– Я сам был в бою под Журжей и видел, на что способна ваша армия, – спокойно ответил Евгений. – Видел её огонь, движение, видел, как исполняются приказы, средства связи, новое оружие. Ссориться с Россией нам не с руки. И я намерен говорить об этом в Вене вполне определённо.
– Тогда и Австрия выиграет, – сказал я, чуть подавшись вперёд. – Силезию мы не отдадим на растерзание прусскому королю Фридриху Вильгельму. Пусть союз с нами приносит вам пользу, которую можно показать и министрам, и подданным.
– Уже завтра отправляюсь с русским корпусом в Вену, государь, – ответил Савойский, и впервые за разговор в его лице появилось облегчение. – Мой корпус, участвовавший в сражении под Журжей, к этому времени уже должен пересечь границу Австрии. Надеюсь, ещё успеем соединить силы прежде, чем положение станет хуже.
– Удачи тебе, князь, – сказал я, поднимаясь и протягивая ему руку. – Скоро откроем второй фронт. Русские солдаты выполнят свою задачу и остановят пруссаков. А ты в Вене позаботься, чтобы наши союзники не начали мешать им раньше, чем это успеет сделать неприятель. И еще… Польша. Думайте о ней. Не уверен, что она может остаться в том виде, что нынче есть. Мой друг почил… А нового короля поляки выбирают долго.
Савойский, так и не притронувшись к еде, быстро засуетился, испросил разрешения, и убыл.
Было чувство и у меня, может и у него, что Австрия может сделать резкий крен. Но тут играет свою роль и Пруссия. У меня есть что забрать у нее, но и что ей предложить взамен.
Нет бы собраться всеми – сильными – да поговорить без крови. Но разве же в истории хоть когда-то так было?
От автора:
Неудачная стычка с древней богиней перенесла меня в мир магии. Хм, а кто тут в герои последний? Никого? Тогда я первым буду! /reader/559761/5299411
Глава 8
Варшава.
21 мая 1727 года.
Речь Посполитая не скорбела даже для вида, даже для того, чтобы соблюсти хоть какие-то приличия и показать, что ушёл из жизни достойный человек. Да и те, кто собрался сегодня ночью, словно бы воры в королевском дворце, в большинстве своем не считали Августа II Сильного достойного слез.
Иные и вовсе только ждали, когда это он, наконец, отдаст Богу душу. Ходили слухи, и не беспочвенные, что были те силы среди польской магнатерии, кто всем сердцем желал скорейшей смерти королю. Сердцем желал, а руками делал, приближая кончину. Король был отравлен.
А нынче и скорбеть было некогда. Элиты были заняты куда как более важными делами. Прежде всего нужно было дербанить власть, определяться, кто с кем, против кого и сколько получит, если именно его партия окажется победителем. Агентура разных государств действовала в Польше настолько плотно, что порой складывалось впечатление: иностранные дворы знали о происходящем в Варшаве раньше, чем сами варшавяне.
Тут была и пропапская партия ярых католиков, шведская партия, которая все еще таковой являлась, но ждала, когда король Швеции наконец объявит, что он не с Россией. Искренне надеялась? Нет, скорее продлевала ожиданиями свою агонию, пока что не зная к кому именно можно примкнуть. Швеции, той, которая была еще пару лет назад, не существовало, а политикам, шляхетству, которое составляло костяк прошведской партии уходить с политики не хотелось.
Выйдя из своего сильного и воинственного замка, закрытого до недавнего времени государства, показав собственную силу и словно бы приоткрыв до этого запертую дверь, активизировались и пруссаки.
Они стали четвёртой партией в Польше, которая хоть на что-то претендовала. Впрочем, конкретно в этом месте прусский суровый милитаризм проявил несказанную гибкость. Прусская партия прекрасно понимала, что серьёзных шансов на победу на дипломатическом и политическом поприще в Польше у неё нет уже потому, что протестантов среди поляков явное меньшинство. Поэтому Берлин направил свои усилия прежде всего на то, чтобы не допустить только одного – окончательного усиления России в Польше.
– Засилью России в Польше нужно дать решительный бой! – распинался один из представителей профранцузской и одновременно папской партии. Он говорил уже давно, успел вспотеть, несколько раз вытер кружевным платком лоб, но останавливаться явно не собирался. – Мы не можем допустить того, чтобы уже завтра стать русской волостью или воеводством. Хотите ли вы, чтобы вас всех окрестили в схизматики? Чтобы московский поп завтра указывал польскому пану, как тому жить в собственном имении? Если нет, то сражайтесь! Хоть с саблей в руках, хоть словами и действиями своими, но только не допустите сюда русских ни в коем разе!
Множество одетых по-богатому и настроенных решительно мужчин согласно закивали головами. Кто-то ударил ладонью по столу, заставив подпрыгнуть хрустальные бокалы, кто-то демонстративно положил руку на эфес сабли, а несколько человек перекрестились на католический манер, словно русский патриарх уже стоял у дверей и собирался силой обращать их в православие.
Здесь вообще очень легко было заставить людей поверить в любую угрозу, если перед этим напомнить им о шляхетской вольности, католической вере и московитах. Ну и о том, что нужно быть достойными памяти своих предков, которые, по мнению большинства шляхты, гоняли московитов и в хвост и в гриву.
– Пока Россия занята делами на туречине, у нас есть шанс, – громко произнёс один из шляхтичей, поднимаясь со своего места.
– Какой шанс? О чём ты говоришь? – воскликнул князь Август Александр Чарторыйский, до этого сидевший несколько в стороне и всё сильнее хмурившийся. Он обвёл присутствующих тяжёлым взглядом, словно ещё надеялся найти среди них хотя бы несколько людей, готовых не кричать, а считать. – Русские полки проходят через наши земли, направляясь на войну, и я считаю, что каждая их дивизия, которая прошла через Польшу, могла бы разгромить все те силы, которые мы выставили бы против русских. Вы хотите воевать? Прекрасно. Сначала скажите – чем?
Большинство посмотрело в сторону Чарторыйского с ненавистью. Кто-то так и вовсе схватился за эфес своей сабли, и сидевший рядом товарищ осторожно положил ему ладонь на предплечье, не столько успокаивая, сколько напоминая, что рубить князя прямо в королевском дворце пока ещё рановато.
Чарторыский здесь только лишь для того, чтобы «тайный сейм» имел хоть бы призрачную легитимность. Августа Александра собирались уговорить. Да он и не был против той кандидатуры, которую собирались представить ясновельможному панству сегодня. Только торговался.
Достаточно было лишь напомнить Чарторыским, что случилось со строптивыми Сапегами не так, чтобы давно, и двадцати лет не прошло, как их коллективно разгромили за вольнодумие. Ну и дать должность какую важную. Может не самому Александру, а его родичу.
– Ещё не умер дух шляхетский! Ещё есть в нас сарматская кровь! – послышались выкрики сразу с нескольких сторон.
– Кровь есть, – сухо ответил Август Александр, поглаживая большим пальцем край перстня. – Я спрашивал про полки, пушки, порох и деньги.
Ему не ответили. Вернее, ответили сразу десятком голосов, но ни один из этих ответов не имел отношения к поставленному вопросу. Да, собственно, и сам Чарторыйский прекрасно понимал, что он на этом собрании лишний. Случайно затесался, случайно узнал, пришёл посмотреть, поговорить, понять, что происходит, а тут, оказывается, уже устроили целый сейм. Но если ему дадут… например государственную печать, или казну, то как-то и стираются принципы.
Конечно, собрание лишь некоторых представителей польской шляхты назвать сеймом было просто невозможно, хотя сами они так не считали. Если в зале собралось достаточно ясновельможных панов, если на столах стоит вино, если каждый считает себя вправе решать судьбу государства, то чего ещё не хватает для сейма? Потом можно будет провести кандидатуру хоть и через полноценный сейм, но именно сейчас нужно решиться – начать уход из-под русского нарастающего влияния.
Тайно, через личное общение и переписку, прежде всего профранцузская партия приглашала нужных людей в Варшаву для того, чтобы якобы проститься с королём, долго и мучительно умирающим, а потому предоставившим будущим заговорщикам достаточно времени, чтобы консолидироваться, определить свои позиции во время бурных застолий и теперь иметь возможность назвать себя если не сеймом, то по крайней мере голосом шляхетской Польши.
Французские деньги, обещания и письма делали остальное. Где деньги не помогали, там помогала ненависть к саксонцам, страх перед Россией или старая добрая шляхетская уверенность, что именно конкретный пан понимает интересы Речи Посполитой лучше всех остальных.
Королевский дворец в Варшаве ещё не был проветрен от духа короля Августа II, когда уже стали решать, насколько круто нужно поменять всю политику Речи Посполитой. Говорили о том, что великая страна, ещё не так давно гордившаяся своим лидерством в Европе – правда, европейцам об этом лидерстве забыли сказать, – вдруг превратилась в державу, которая потеряла все шансы стать региональной империей.
Особенно обидно было потому, что рядом возвышалась другая империя. Неожиданный и мощный рост московитов оказался столь стремительным, что поляки просто не успевали его осознать, лишь сильнее сжимая костяшки пальцев на эфесах своих доставшихся от славных дедов сабель.
Ещё недавно Россия воспринималась государством огромным, опасным, но всё-таки находящимся где-то на восточной окраине европейской политики. Теперь русские армии проходили через земли Речи Посполитой, русские купцы богатели, русские товары появлялись на рынках, русские дипломаты вмешивались туда, куда их никто не приглашал, а русские победы следовали одна за другой. Но пока казалось, что всё можно вернуть назад.
– Ясновельможный пан Чарторыйский, – словно бы с ленцой, наслаждаясь той властью, которую уже мысленно заполучил на этом собрании, обратился к нему один из представителей профранцузской партии. – Я бы посоветовал… Да что тут я? Мы все посоветовали бы вам всё же вести себя чуть скромнее. Уважение, коего вы не заслуживаете, конечно, в наших глазах нисколько не уменьшилось. Но вы истинный католик. Как вы можете вообще думать о том, чтобы лечь под Россию?
По залу прошёл смешок. Несколько человек захохотали громче остальных, наслаждаясь оскорблением, а Чарторыйский медленно повернул голову в сторону говорившего. На мгновение показалось, что сейчас всё-таки будет сабля.
– Если бы я собирался под кого-то ложиться, пан, – очень спокойно ответил Август Александр, – то постарался бы выбрать того, кто способен меня защитить. Вы же предлагаете лечь под Францию, находящуюся в тысяче вёрст отсюда, и называете это независимостью.
Смешки стихли. Теперь уже несколько человек усмехнулись в другую сторону, но открыто поддержать Чарторыйского никто не решился.
– Франция – первая держава Европы! – выкрикнул один из шляхтичей, сердито глядя на князя.
– Возможно, – согласился Чарторыйский, даже не повернув к нему головы. – Только между первой державой Европы и нами находятся другие державы. А русский солдат находится здесь.
Он указал пальцем вниз, словно русский полк действительно стоял прямо под полом королевского дворца.
Чарторыйский оглянулся и в очередной раз понял то, что понимал и до этого: говорить здесь почти бесполезно. Пресловутое польское liberum veto, возможность запретить любое решение всего лишь одним депутатом сейма, словно было забыто. Люди, которые годами защищали право одного шляхтича остановить волю сотен, сейчас почему-то не хотели слышать одного человека, говорившего не то, что нравилось большинству.
Это не собрание. Это заговор. Если разбираться в сути – дворцовый переворот, который должен был состояться ещё до того, как появится сам двор, способный ему противостоять. И всё же Август Александр решился сказать то, что был обязан.
– Я и род мой выступаем за кандидатуру единственного сына почившего славного короля Августа II, – произнёс он, выпрямившись и положив ладонь на эфес сабли. – Пусть он станет нашим королём. Законность, преемственность и отсутствие гражданской войны стоят дороже красивых французских обещаний.
Присутствующие поморщились. Кто-то зло выругался, а один из Потоцких даже поднялся со своего места. Но нашлись среди них и те, кто начал успокаивать соседей, чтобы не схватились за сабли и не началась откровенная грязь и кровь. А ведь могло быть.
Точка кипения в польском обществе была пройдена ещё тогда, когда Август II сдавал одну за другой свои возможные политические позиции русскому царю. Когда польская королевская армия отправилась на помощь московитам в их делах с Османской империей, для многих это стало почти личным оскорблением. Польский солдат рядом с русским ещё воспринимался терпимо. Польский солдат, исполняющий замысел, составленный русскими генералами, – уже гораздо хуже. И катастрофично и крайне унизительно, когда польский солдат воюет за русские интересы.
И что удивительно, многие из поляков, считавших себя потомками неких мифических, исключительно героических и победоносных сарматов, искренне считали, что все успехи русских на полях сражений с турками стали возможны лишь потому, что поляки участвовали в тех боях.
Сначала это звучало как шутка. Потом как приятная версия произошедшего. Теперь для части шляхты превратилось почти в историческую истину. Часто вспоминался 1683 год, когда польский король Ян Собеский спас Вену от порабощения турками. Только польский дух, говорили здесь, смог переломить мощь Османской империи в те времена, а значит, и теперь произошло нечто похожее. Русские лишь воспользовались тем, что поляки когда-то сломали хребет турецкому могуществу.
Представители шляхты и магнаты не были людьми глупыми. Зазнавшимися, гонорливыми – да. Ну и, конечно же, они знали, что Ян Собеский не только польскими войсками прорывал осаду Вены. К нему присоединились многие рыцарские отряды и армии, которые шли на выручку австрийской государственности, и польский король по праву своего положения, титулования, возглавил объединённые силы.
Всеми этими силами почти что объединённой Европы он и смог дать решительный бой и отогнать турок от столицы Австрии. Это вполне закономерно можно было считать великой польской победой. Но поляки превозносили её в абсолют. В разговорах за столом получалось уже так, словно под Веной сражалась одна Польша, Европа стояла рядом и аплодировала, а Османская империя после этого начала падать исключительно от страха перед польской саблей.
Особенно громко об этом говорил Юзеф Потоцкий, уже давно бывший одним из самых заметных противников усиления саксонской партии, которая некогда привела к власти ныне почившего короля. Седины не сделали его спокойнее. Он сидел, чуть откинувшись назад, слушал спор и время от времени проводил ладонью по усам, а когда разговор вновь заходил о России, его лицо становилось жёстким.
Не меньшим авторитетом обладал примас Теодор Анджей Потоцкий. Вот он не кричал. Ему этого не требовалось. Когда говорил примас, остальные хотя бы пытались молчать. Авторитет был незыблемый.
– Речь Посполитая не может менять одного опекуна на другого, – негромко произнёс Теодор Анджей, обведя собравшихся взглядом. – Сегодня саксонец, завтра московит. А послезавтра кто? Пруссак? Мы выбираем короля, а не наместника русского государя. Он должен быть поляком. Так я сказал!




























