Текст книги "Промышленная революция (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Я выпрямился, меряя шагами пространство за столом.

– Идея твоя о том, что держава должна строить множество заводов за казенный счет, а потом раздавать их в руки тем, кто с умом сможет ими управлять – сия мысль мне зело по душе. Это правильный подход. Подумай, с кем из толковых людей сможешь сию идею в жизнь воплотить. Я положу на это дело миллион рублей серебром. Слышишь? Миллион! Но думай и о том, кто управлять будет ими. Вот где кроется гангрена!

Посошков дернулся, словно его ударили кнутом. Много я накидывал ему. Но не все же мне маяться идеями, да не знать, с какого боку к проектам подобраться.

– Но я должен видеть четкий план! – припечатал я. – Где и какие заводы ставить, сколько они дадут, по какой цене, где брать работных людей и сырье. Я должен видеть всё на бумаге, чтобы не вышло так, что казенные деньги утекут сквозь пальцы в никуда, осев в воровских сундуках, а заводов так и не появится.

Я замолчал, давая ему осмыслить масштаб сказанного.

Посошков сидел, вцепившись побелевшими узловатыми пальцами в край своего ветхого камзола, и буквально пучил на меня глаза. Его дыхание сбилось, впалая грудь тяжело вздымалась. На мгновение мне даже стало страшно, что прямо сейчас, на моих глазах, обширный инфаркт или апоплексический удар заберет жизнь этого гения.

Но это был шок совершенно иного порядка.

Этот человек пришел сюда умирать. Он искренне полагал, что его песня спета, что всё, что можно было сделать в этой жизни, он уже сделал. Он считал себя непонятым пророком, чьи инновационные взгляды, жизненно важные для выживания государства, были растоптаны невеждами. Он был оскорбленным мыслителем, брошенным в сырую темницу умирать в безвестности.

И вот теперь… Сначала самодержец безжалостно, как опытный хирург, вскрыл и разгромил ошибки в его труде, затем возвысил, предложив стать соавтором новой экономической доктрины империи. А сейчас царь накинул на его сгорбленные плечи такие колоссальные, титанические государственные задачи, что в один краткий миг из полумертвого арестанта Посошков превратился в одного из влиятельнейших людей Российской империи. Теневого министра финансов.

– Дам тебе охранительную грамоту за своей личной печатью, – продолжил я, тяжело опускаясь в кресло. Дерево жалобно скрипнуло. – А еще приставлю к тебе четырех проверенных гвардейцев-преображенцев. Они помогут тебе «договариваться» с теми, кто нужен. Чтобы и любую нужную книжку из-под земли достать, и вышибить дурь из любого дьяка, если тот будет чинить препоны.

Я устало потер переносицу.

– Если сил нет самому пером скрипеть – прикажи посадить десяток писарей, пусть строчат за тебя. Ты можешь вообще не писать! Ты можешь лишь ходить из угла в угол и диктовать, наговаривать слова, а они пусть в мыле работают. Это их хлеб, а твой каравай – мысли твои и решения! Но результат нужен быстро. В самом скором времени. И учи учеников. То, что услышал сейчас от меня, осмысли и вложи в головы своим последователям. И пускай немедленно возвращаются из Нижнего Новгорода!

Мой голос лязгнул металлом:

– Кто не вернется в столицу за пятнадцать дней, того в Петербурге больше никогда не будет. И поедут они не в свой тихий Новгород, а в кандалах в стылую Сибирь. Уразумел?

Посошков лишь судорожно, мелко закивал, не в силах вымолвить ни слова от потрясения.

– Ступай, Иван Тимофеевич, к себе домой, – я откинул голову на высокую спинку кресла, чувствуя, как безжалостно накатывает физическая слабость больного тела. – И заклинаю тебя: не забывай пить те микстуры, что оставили тебе лекари. Смотри за своим здоровьем в оба глаза. Если мне гвардейцы донесут, что ты ешь вредную еду, да спишь по два часа в сутки – накажу. Лично палкой побью, несмотря на седины.

Я приоткрыл один глаз и посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом:

– Нынче твой разум не принадлежит тебе. Он нужен России. И он нужен мне. Ступай с Богом.

От автора:

Узник Хрустального Шара? Бывший пленник древнего лича? А кто ты без него? Предатель крови⁈ Представитель младшей ветви рода Чародеевых⁈ Хм… А это интересно! /work/560243

Глава 11

Петербург.

15 февраля 1725 года.

На негнущихся, словно деревянных ногах, Посошков сделал сперва два шага к выходу, повернувшись ко мне спиной. Затем, видимо, ужаснувшись собственному нарушению этикета, резко опомнился и попытался развернуться для должного поклона. Его качнуло.

Старик нелепо, словно слепой, два раза прокрутился вокруг своей оси, потеряв ориентацию в пространстве, прежде чем сообразил, где вообще находится дверь и куда ему следует выходить. Оперся о стену.

Я смотрел на эту комичную пантомиму со снисходительной улыбкой. Растерялся мыслитель. И немудрено. Но я искренне надеялся, что когда он сядет за цифры и начнет выполнять все возложенные на него колоссальные задачи, эта старческая растерянность пропадет без следа, уступив место холодному рассудку.

– Что не так? – поинтересовался я.

– Простите, Ваше Императорское Величество, это я впечатлился так. Спаси Христос вас, и Пресвятую Богородицу, что спасла вас и Отечество наше, – сказал он и все же нашел выход.

Если сравнивать… Да, по сравнению со всеми теми людьми, которых я уже успел здесь встретить и прощупать – с тем же хитрым лисом Остерманом – разница была налицо.

Андрея Ивановича, конечно, можно было бы выучить азам современной экономики быстрее, чем других, благо мозг у него работал как часы. Но Посошков… Посошков уже понимал, о чем я говорю. Он чувствовал экономику кончиками пальцев.

Наверняка сейчас, по пути домой, он будет лихорадочно пересматривать многие свои прежние постулаты. Впрочем, когда мы действительно засядем писать нашу совместную «брошюру» (а с моими амбициями это выльется в полновесную монографию по макроэкономике), он почерпнет для себя еще больше. А потом передаст эти знания ученикам.

Какое же это невероятное, пьянящее чувство – когда тебе не нужно долго и мучительно разжевывать собеседнику прописные истины. Когда ум человека уже заточен на определенную науку и жадно впитывает новшества.

Едва тяжелая дверь за стариком окончательно закрылась, из-за ширмы в углу кабинета послышался легкий шорох шелка. Вышла Маша и тут же, уже по-свойски подошла ко мне.

– Что скажешь? – спросил я, обнимая за тонкую талию и целуя в теплую макушку самую красивую женщину Российской империи, неслышно подошедшую ко мне со спины.

Вновь, как и во время прошлых важных аудиенций, я попросил Машу побыть за ширмой и послушать наш разговор. У нее был поразительный дар. Наблюдая за человеком со стороны, оставаясь невидимой, она подмечала такие детали, которые ускользали от меня.

То ли это был природный талант тонкого психолога, то ли знаменитая женская интуиция, а может, и сама жизнь последних лет в том ядовитом придворном серпентарии, где ей пришлось выживать, научила ее безошибочно читать людей.

Так или иначе, Мария часто подсказывала мне, что на самом деле скрывается за маской очередного визитера. И это было бесценно, ибо я, особенно когда садился на своего любимого конька и начинал рассуждать об экономике, часто забывался и мог банально не уловить истинных интонаций, хитрости или искренности собеседника.

Мария грациозно выскользнула из моих объятий, обошла меня и заглянула в глаза. В ее бездонных темных очах плясали веселые искорки.

– Жаль, что староват Посошков, – лукаво улыбнулась она, поправляя выбившийся локон. – А то уж точно глаз бы на него положила. Умен он. Не так, как ты, государь, но умен зело. И обижен крепко. Но нынче… нынче он из кожи вон вылезет, только бы сделать тебе приятное и доверие оправдать. Он теперь твой, Петр. Со всеми потрохами.

Я усмехнулся, притягивая ее обратно к себе.

Мы стали с ней очень близки. Нет, до непосредственного плотского соития дело пока так и не дошло. Но когда два обнаженных человека часами лежат рядом, касаясь друг друга горячей кожей, и смотрят в глаза… Правда, должен признаться, мои глаза то и дело предательски скользили всё ниже и ниже, изучая безупречные изгибы ее тела, но ловушки бездонных темных очей молдавской княжны раз за разом подсаживали меня на свой гипнотический крючок, заставляя возвращать взгляд к ее лицу.

Можно смело сказать, что мы стали достаточно близки, чтобы считаться любовниками. Такими, знаете ли… раббинг. Но я был неумолим к самому себе. Если я дал слово, что как минимум еще две недели воздержусь от любых резких и активных телодвижений в отношении своей едва заживающей мочеполовой системы, значит, так оно и будет. Тело Петра Первого не простит мне минутного сладострастия, если оно обернется рецидивом болезни.

К слову о лечении. Я до сих пор до конца не понимал механизма, но моя авантюра сработала! Кроме того, что я буквально под страхом плахи заставил Блюментроста добавить в мою лечебную мазь зеленую плесень с залежалого хлеба (примитивный, первобытный пенициллин, черт бы его побрал!), выздоровление действительно пошло ударными темпами.

Мы перетирали в мелкую пыль малиновые косточки, добавляли их в уже имеющуюся смягчающую мазь, туда же щедро замешивали хлебную плесень – и мне становилось лучше. Тяжелое воспаление спадало, боль при мочеиспускании уже не заставляла меня скрежетать зубами, а жар отступил. Может быть, мы с лейб-медиком нащупали и не панацею, но по крайней мере создали антибактериальную мазь, которая работала в разы эффективнее всех этих средневековых припарок из толченых шпанских мушек.

Я осторожно провел ладонью по гладкой щеке Марии. Жизнь налаживалась. Власть крепла, экономика получала шанс на возрождение, а тело медленно, но верно отказывалось умирать.

– Тебе помогает же та мазь? – вот так завуалированно Маша спросила: «Когда уже?».

– Пока не ясно до конца. Нужны испытания, – задумчиво проговорил я, медленно поглаживая ее по теплому, шелковистому плечу. – Много испытаний, скрупулезный сбор статистики, вычисления. Вообще, России жизненно необходимо много математиков. Чтобы помогать и в медицине, и в баллистике, и в экономике. Я искренне считаю, что холодные математические подходы и смешанная – рыночная и административная – система хозяйствования есть залог большого, даже великого успеха.

Мария чуть приподнялась на локте, заглядывая мне в лицо. В ее темных глазах отражалось пламя свечей.

– Половину из того, что ты сейчас сказал, государь, я не поняла, – призналась она с легкой, обезоруживающей улыбкой. – Но я хочу учиться…

– Чуть позже, скоро ты поедешь, Маша, в Италию. А потом – в Голландию, – произнес я ровным тоном.

Сказал – и словно сам себя серпом рубанул по самому месту. И, слава Богу, не по тому месту, что в паху, а по самому сердцу.

Можно сколько угодно врать самому себе, строить из себя циничного пришельца из будущего, но эта женщина уже влюбила меня в себя. Да и сам Петр Алексеевич, чья память и эмоции смешались с моими, все же относился к ней далеко не безразлично.

Я всё время искал какой-то подвох: думал, не замылился ли у меня глаз, не изголодался ли я по женской ласке в этом больном теле? Не подпускаю ли к себе змею и не кликаю ли я ненужные проблемы. Но нет. Я искренне считал, что Мария Дмитриевна Кантемир – самая красивая женщина Российской империи нынешнего, а может, и всего восемнадцатого столетия. И что она может быть соратницей.

Конечно, я никогда не скажу этого вслух своей дочери, Лизке, но объективно – Кантемир куда как интереснее, тоньше и красивее, чем будущая императрица Елизавета Петровна с ее тяжеловатой красотой. Пора было просто признаться себе: я к ней привязался. Очень сильно.

Но с другой стороны… Государство не ждет.

– Никто, как я думаю, кроме тебя, не справится с тем важнейшим делом, что я задумал, – продолжил я, глядя в потолок, украшенный лепниной. – Россия должна скупить многие предметы искусства. В помощь тебе я дам толковых людей, художников, оценщиков, надежную охрану и большие аккредитивы. Вы поедете вместе. Ты должна будешь привезти много интересных картин. Некоторые из них я тебе даже назову поименно – чтобы ты их нашла и выкупила за любые деньги. А еще ты привезешь сюда хороших мастеров. Из таких, знаешь, чтобы они еще и в химии сведущи были. Хотя любой настоящий художник, который сам себе краски растирает – уже немного алхимик. Мне нужны бумажные мастера, лучшие в Европе.

Я говорил это, и голос мой не дрожал, звучал по-царски уверенно и властно. А вот внутри всё глухо содрогалось.

Расстаться? Минимум на полгода, а то и на год, учитывая скорости здешних путешествий? Это будет тяжелейшим испытанием. Я только-только начал находить в ней отдушину.

Но, черт возьми, сопли жевать некогда! Моя цель – не комфортная жизнь с красивой любовницей. Моя цель – величие России, жестокая работа над историческими ошибками. И я обязан сделать то, что в будущем превратит мою страну в подлинную культурную столицу мира.

Если трезво оценить нынешнее развитие нашей культуры, можно прийти в ужас. Кунсткамера с заспиртованными уродцами, двухголовыми телятами и зубами, которые Петр лично рвал у подданных – это, конечно, забавно. Шокирует, но завлекает. Вот только это разве уровень великой европейской державы? Нет. Общий культурный уровень нации банка с формалином не повышает.

Возникает резонный вопрос циничного экономиста: а зачем вообще тратить миллионы на картины, когда нам нужны пушки и мануфактуры?

А затем, что культура – это и есть политика! Это та же экономика. Это знаменитая «мягкая сила». Петербург моего будущего не даст соврать: колоссальный, неиссякаемый туристический поток, который будет кормить Северную Пальмиру веками, держится именно на Эрмитаже и дворцах. Любой иностранец, который приедет в Россию, зайдет в наш музей и оставит там монету – это копеечка в казну.

И сколько уезжают из Петербурга, да и из Москвы последнего времени под впечатлениями, может и влюбленными в эти города? А это влюбленность и в Россию.

Но главное даже не деньги. Главное – отношение к нашей стране. Когда у тебя в столице висят подлинники Тициана, Рембрандта и Рафаэля, на тебя смотрят иначе. Меньше европейского снобизма. Меньше презрения к «диким московитам». Меньше агрессии. Культура создает имидж просвещенной империи, с которой нужно вести дела, а не воевать.

Особенно это начинает проявляться в нынешнем столетии. Каждый монарх за правило будет брать, что нужно что-то культурное, чтобы показать свою образованность. Лучшие дворцы будут, или уже, строиться.

Кто знает, может, эта самая культура и европейский лоск в будущем предотвратят какую-нибудь из войн? Из тех войн, что будут невыгодны и разорительны для России.

Ну, а те войны, которые нам будут «нужны»… те мы развяжем сами. Без всякого стеснения. Но с красивым, культурным лицом.

– Я не хотела бы тебя покидать… – соблазнительно дрожа пухлыми губками, прошептала Маша. – Не сейчас, когда только-только стала вновь обретать.

Я притянул её к себе, усадил на здоровое колено. Тотчас же почувствовал, как сквозь плотную ткань халата моё мужское естество дает о себе знать, властно требуя своего.

– Не раньше, чем через три недели ты уедешь, – хрипловато ответил я, зарываясь лицом в её пахнущие травами волосы. – Пока я не согрешу с тобой по-настоящему, никуда не отпущу, слышишь?

– Скорей бы уже, – вырвалось у Маши и она в стеснении прикрыла ротик ладонью.

А потом мы задорно рассмеялись. Я сказал две недели? Пять дней бы выждать.

Если бы не чувство долга, не та колоссальная ответственность, которую я физически ощущал перед Россией, да не инстинкт самосохранения – прямо сейчас я бы плюнул на всё и сделал то, чего так яростно требовало мое оживающее тело. Но нет. Еще совсем недавно я был одной ногой в могиле. Как отреагирует моя многострадальная мочеполовая система на резкий всплеск страсти и физические нагрузки, я не знал.

Рисковать всем ради минутного блаженства было глупо. И доктор сказал, что нельзя, хотя и сам он почти уверен, что я лгу и уже давно с Машей делаю то, что должен Петр Великий.

Только вчера Блюментрост с превеликой осторожностью снял дневной катетер. На ночь, правда, эту мерзкую трубку всё равно приходилось вставлять, но теперь я делал это самостоятельно. И только тогда, когда Маша крепко засыпала – мне, императору всероссийскому, было чертовски стыдно представать перед красивой женщиной с такими унизительными медицинскими приспособами.

Хотя у меня крепло стойкое подозрение, что эта хитрая молдаванка только притворяется спящей, ровно дыша в подушку, чтобы не смущать мою мужскую гордость. Так или иначе, если днем у меня уже получалось контролировать свое тело и не увлажнять штаны непроизвольным подтеканием, то ночной контроль мне пока еще не давался. Нужно было время.

– Сегодня завтракать отправишься со мной. Представлю тебя своей семье, – принял я, наконец, волевое решение, слегка похлопав её по бедру.

Мария Дмитриевна так и подскочила с моего колена, словно ужаленная.

– Так что же ты сразу не сказал, государь⁈ – она начала испуганно метаться по моей необъятной спальне. – Мне же нужно достойно выглядеть! А то Елизавета Петровна обрушится на меня за неопрятность! Съест и не подавится!

– Я ей обрушусь! – усмехнулся я, с удовольствием наблюдая за её грациозной суетой. – Царевна нашлась. Пусть только попробует.

– Ну, не скажи. Если она что скажет, то клеймо на всю жизнь повесить может, язычок у нее вострый… – бормотала Маша, лихорадочно выискивая глазами колокольчик, чтобы позвать прислугу.

Вскоре в спальню вплыла Грета. Обычно хмурая и строгая немка сегодня выглядела до неприличия счастливой и глуповато улыбалась. Причину этой сияющей физиономии моей, как оказалось, весьма верной служанки, я знал отлично.

Вчера вечером мой верный пес, гвардеец Корней Чеботарь, мялся в дверях, краснел, бледнел, но всё же испросил у меня дозволения «помять сию немецкую бабенку». Выражался он, конечно, не так, а долго и путано распинался про «сердечную склонность» – вплоть до того, что чуть ли не просил у меня её руки. Но, судя по помятому, но счастливому виду Греты, «помял» он её ночью знатно и весьма умело.

Так что теперь присутствие полураздетой Марии Дмитриевны в покоях императора не вызывало у характерной и своевольной служанки ни капли былого осуждения или даже ревности. Женская солидарность расцвела пышным цветом.

Вскоре я с легким раздражением, но и с изрядной долей умиления наблюдал, как две женщины спорят, прикладывая к Маше разные платья, и бурно обсуждают, какие украшения лучше всего надеть к царскому столу.

– Византийские драгоценности не надевай, – веско вклинился я в их щебетание. – Не подчеркивай свое происхождение сегодня. Ты идешь со мной не как молдавская княжна, а как моя женщина.

– Как скажешь, Петр Алексеевич… Но тогда что же мне надеть? – расстроенным голосом спросила Кантемир, перебирая содержимое своей шкатулки.

– Это тонкий намек на то, что я тебе еще ничего путного не подарил? – с деланной серьезностью, сдвинув брови, спросил я.

– Нет! Нет, ни в коем разе, государь! – явно испугалась Маша, тут же отдернув руки от шкатулки. – Дома у меня есть и другие украшения, просто они здесь не к месту…

Я мысленно улыбнулся. Ведь я уже говорил ей, что на дух не переношу меркантильных женщин. Настоящий мужчина должен сам хотеть одаривать свою женщину, не по её указке или нытью, а по велению собственной души. И умной является та женщина, которая грамотно, изящно и совершенно ненавязчиво подведет мужчину к этой мысли так, что он будет уверен: это его личная гениальная идея. Маша была именно такой.

Из-за всех этих примерок и споров мы опоздали на завтрак ровно на десять минут.

Для любого придворного это было бы катастрофой. Но я – император. Императоры не опаздывают, они задерживаются.

Я предложил Марии свой локоть. Она робко оперлась на мою руку, я почувствовал, как слегка дрожат её пальцы. Выйдя из покоев, мы неспешно, под гулкий стук моей трости и щелканье каблуков преображенцев, отдающих честь, пошли по анфиладе дворца к Малой столовой.

Когда тяжелые двустворчатые двери распахнулись перед нами, гул голосов в зале разом стих. Тишина повисла такая, что было слышно, как звенит серебряная ложечка, выпавшая из чьих-то пальцев.

За длинным, богато накрытым столом сидела моя семья. Мои дочери – Анна и пятнадцатилетняя Лизка, Наследник, Наталья Алексеевна. Еще сегодня я пригласил с нами завтракать Миниха и Девиера. Появление императора под руку с официальной фавориткой на семейном утреннем трапезовании было сродни разрыву бомбы.

Я обвел всех тяжелым, немигающим взглядом.

Елизавета Петровна, сидевшая по правую руку от моего пустого кресла, вспыхнула. Её красивые, но пока еще по-детски пухлые губы презрительно искривились. Она окинула Марию Кантемир уничтожающим взглядом с ног до головы, явно собираясь сказать какую-то колкость по поводу отсутствия тяжелых колье на шее «выскочки». Я прямо видел, как ядовитое слово уже вертится на её языке.

– Ваше императорское величество, – вунисон сказали два чиновника, резко поднявшись со стульев.

И Лиза было дело… Но я не дал ей открыть рот.

– Доброе утро, семья, господа, – прогремел мой голос, отражаясь от сводчатого потолка.

Я подвел Марию к столу. Слуга тут же, роняя стулья, бросился пододвигать кресло по левую руку от меня – место, традиционно предназначенное для особ исключительно императорской крови.

– Корней! – рявкнул я, не садясь.

Из-за моей спины тут же вынырнул Чеботарь. В руках он держал плоскую бархатную коробочку. Я взял её, щелкнул замком. На алом шелке ослепительно сверкнуло тяжелое колье из чистейших уральских изумрудов, оправленных в белое золото – работа лучших петербургских мастеров, которую я тайно заказал еще неделю назад.

Я встал позади обомлевшей Марии, лично надел холодное сверкающее чудо на её изящную шею и застегнул замочек. Изумруды идеально подчеркнули глубину её темных глаз и белизну кожи.

– Вот теперь, душа моя, твой наряд завершен, – громко, чтобы слышал каждый в этой комнате, сказал я. Затем я поднял глаза и в упор посмотрел на Елизавету. – Не правда ли, Лизавета, Марии Дмитриевне необычайно идет этот скромный дар её императора?

Лизка побледнела, сглотнула и, опустив глаза в свою тарелку, покорно прошептала:

– Истинная правда, pater. Необычайно идет.

Я удовлетворенно кивнул и опустился в свое кресло. Завтрак начался. И теперь ни у кого за этим столом не было сомнений, кто сидит по левую руку от царя.

Я выдержал паузу, давая возможности попыхтеть в негодовании Лизу. А потом еще раз щелкнул пальцами и в столовую внесли другие драгоценности. Все женщины, девушки, сидящие за столом были одарены похожими, как у Маши, украшениями.

– А теперь, господа, пройдемте в кабинет, – сказал я Миниху и Девиеру, когда мы насытились и даже выпили кофе. – Елизавета, на тебе развлечь Марию Дмитриевну.

– Мамой называть? – съязвила дочка.

– Нет. Но я вот подумываю… а как там у персидского шаха? Не нужна ему еще одна наложница в гарем? Такая златовласая, да скорая на язык, – сказал я, насладился шоковым состоянием дочери и пошел в кабинет, работать.

Сегодня у меня обсуждение наброска плана развития Петербурга, обновленного, потом международная повестка. Уже начала появляться реакция от соседей и других держав на то, что я выжил и что начал бурную деятельность. Начали европейцы суетиться, наверняка не понимая, что у меня на уме. Ну и правильно… Сюрпризом будет.

От автора:

Ностальгия по СССР – это ностальгия не по утраченному прошлому, а по утраченному будущему. Попытка понять, а что если… Попаданец в Горбачева в 1985 году. /reader/388498/3585418