Текст книги "Промышленная революция (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Едва мы вошли, все придворные слаженно рухнули в глубоком поклоне. К этому моменту гвардейцы уже вычистили зал от подвыпившей матросни, и в помещении появилось хоть немного пространства, чтобы дышать.

– Господа русские, православные! И вы, друзья русского народа, кои служите мне по чести! – остановившись у подножия трона и с высоты оглядывая море склоненных напудренных и плешивых макушек, громко произнес я. Молчать в такой момент было нельзя. – Нынче всё будет иначе. Унижений более вы терпеть не будете! Исключение одно: если только супротив меня или державы нашей злоумышлять начнете, али нерадиво станете относиться к делам своим и государевой службе.

Я сделал паузу, обводя зал тяжелым взглядом.

– Вот тогда – не взыщите. Унижу и растопчу так, что на людях показаться будет стыдно! А в противном случае – нет. Русский человек – это человек вольный! Так оно должно быть. Православие – это не рабство. Православие – это истинная, светлая вера вольных!

Бросив эти слова в замершую толпу, я тяжело опустился на то, что условно можно было назвать троном. По правую руку от меня послушно сел Петр Алексеевич, остальные члены семьи тоже заняли свои места согласно заранее оговоренному протоколу.

Поняли ли они мой посыл? Поняли ли, что я имел в виду, назвав русского человека вольным, а не рабом? Я отчаянно рассчитывал, что этот брошенный в благодатную почву тезис они услышат, и в их умах начнет укореняться простая, но незыблемая истина: нельзя беспричинно пороть и втаптывать в грязь русского человека. Он должен сохранять свои честь и достоинство.

А как же крестьяне? Вот тут-то и крылся главный тайный подтекст сказанного мной. Я пока еще не решался рубить сплеча, но, немного осмотревшись, в самое ближайшее время собирался издать указ, который категорически запретил бы считать любого русского человека холопом. Пусть он крестьянин, пусть даже крепостной – но он не холоп! Он не бездушная говорящая вещь, не личная собственность барина. Он – человек. Да, наделенный куда большими тяготами и зависимый от другого человека, но – не раб!

Если подобного нарратива не будет в Российской империи, то как мы вообще можем требовать, чтобы Европа считала нас вольными людьми и уважала на равных? Если ты сам себя не уважаешь и держишь свой народ за скот, никогда не жди, что тебя будут уважать окружающие.

Я окинул взглядом все еще стоящих в поклоне гостей и петербургских обывателей, махнул рукой и повелел:

– Прием императорский начать!

От автора:

«Бесноватый Цесаревич» попаданец в 1796 год в цесаревича Константина Павловича /reader/107865/854887

Заговоры, интриги, война и триумф Российской империи. Цикл из 6 книг.

21:18

Глава 7

Петербург.

9 февраля 1725 года.

– Есть ли среди нас опоздавшие? – внезапно, без всякого перехода, громко спросил я.

Зал испуганно вздрогнул. По рядам пробежал ледяной сквозняк. В глазах царедворцев читалась паника: значит, всё-таки опять будет пьянство? Опять начнется изощренная пытка? Сейчас они увидят, как кому-то из опоздавших станет физически, до смерти плохо. Снова будет дикий смех и пьяный задор, когда несчастный начнет изрыгать из себя те самые полтора литра сивухи, которые в него вольют силой… А как же красивые слова государя о том, что унижений больше не будет⁈

Я выдержал театральную паузу, наслаждаясь их липким, первобытным страхом.

– Бутурлин? – хищно рассмеялся я, указывая пальцем в замершую толпу. – Ты, никак, опоздавший?

Я прямо кожей почувствовал, как напряглась сидевшая неподалеку Елизавета. Нужно быстрее выпроваживать этого деятеля Бутурлина из Петербурга. А то сидит здесь под предлогом того, что у него, видите ли, до сих пор нет финансирования и не собрана полковая казна… У них ведь никакая не любовь с Лизкой, у них та самая плоская, животная страсть, которая станет главным позором всего грядущего «бабьего века» русского царствования – если история всё-таки свернет в ту же самую колею, что и в моей реальности.

Тут же Василий Суворов с гвардейцами подошли к Бутурлину. Они не стали заламывать ему руки или грубо скручивать, как это неминуемо произошло бы, будь на моем месте настоящий Петр, а учтиво пригласили подойти к знаменитому штрафному кубку под названием «Большой Орел». Но разве от такого приглашения можно отказаться?

Бутурлин затравленно посмотрел на окружающих. Кто-то ему сочувствовал, кто-то откровенно злорадствовал. А сам он выглядел так, будто прямо сейчас стоял на плахе, палач уже занес топор, и вот он мысленно прощается с православным людом, которого больше никогда не увидит.

И Александра Борисовича Бутурлина можно было понять. По сути, если выпить полтора литра крепчайшей хлебной водки залпом, исход очевиден: ты стопроцентно отключаешься, и тебя волокут в специальные покои. Там, с одной стороны, гости могли предаваться плотским утехам с девицами, а с другой – туда же штабелями складывали мертвецки пьяных.

Только-только побледневший Бутурлин взялся подрагивающими руками за огромный кубок синеватого стекла… только напряглись придворные, гадая, свалится ли сразу пьющий, или чуть погодя, как к нему быстро подошел один из лакеев.

– Не спеши, – усмехнувшись, бросил я.

Весь зал замер, во все глаза уставившись на лакея. Тот зачерпнул из медной миски добрую ложку соды, бросил ее прямо в кубок и начал резко размешивать.

– Бутурлин, пей! Быстро! – с азартом выкрикнул я.

Густая пена от шипучки с громким шипением повалила через край кубка, заливая парадный мундир офицера. Бутурлин зажмурился, судорожно перекрестился, шепнув какую-то молитву Господу, и начал пить. Жадно, крупными глотками, отчаянно не открывая глаз.

Но когда он их всё-таки открыл, они были совершенно ошалелыми. Он продолжал пить, задыхаясь, вливая в себя всю эту жидкость, но на его лице читалось абсолютное, безграничное потрясение…

Потрясены были и все остальные. А вот я – нисколечки. Обычная шипучка, так называемая «содовая». Мне еще мама в прошлой жизни такой вот жидкостью желудок портила.

Лимонная кислота (в нашем случае мы выдавили в кубок несколько лаймов), варенье земляничное, сваренное на меду, для сладости, вода и пищевая сода. Получается очень даже приличная газировка. Правда, пить ее нужно мгновенно, иначе газы быстро улетучиваются.

И тут в моей голове щелкнуло: а ведь это отличная коммерческая идея! Было бы неплохо наладить массовое производство газированной воды и сделать это новым русским трендом. Особых препятствий я для этого не видел. Решить вопрос с плотными крышками, чтобы не пропускали воздух – и русскую газированную воду можно будет продавать по всей Европе.

Создать сатуратор? Это такое не сильно мудреное устройство, чтобы газ подавать в воду. Не виду препятствий. Вроде бы где-то в этом веке, но чуть позже он и был изобретен. Саму суть технологии я знаю, техническое задание Нартову и его команде могу сформулировать. И… Это тоже бизнес. Еще какой, если разобраться!

Бутурлин, наконец, оторвался от кубка, тяжело выдохнул, утер мокрый подбородок и посмотрел на меня абсолютно счастливыми глазами.

– Вкусно было? – рассмеялся я.

– Зело вкусно, Ваше Императорское Величество! – просипел он. – Много, правда. Нынче аж живот вздуло… Но коли дозволишь через какое время еще такого испить, так я Бога за тебя молить стану! Не пил вкуснейшей воды и взваров ранее, а в нос дает, как квас, то и лучше.

– В нос могу и я дать, подходи позже, порадую царственным кулаком, – пошутил я.

И тут все залились смехом. Я окинул взглядом весь зал. Благо с постамента, где возвышался мой резной деревянный стул, играющий роль трона, это было сделать нетрудно. Дождался, когда народ отсмеется.

– Нынче для того, чтобы выпить «Большого Орла», нужно это заслужить, а не провиниться! Вот об этом и думайте, – громко объявил я. – Объявляю состязание: чья пара покажет в наряде больше русского, будучи при этом одетой в европейское платье! И пускай судить об этом будет дочь моя!

Я посмотрел на Лизу.

– Готова?

Та с азартом часто закивала. Девочка терпеть не могла сидеть на одном месте, а тут – хоть какое-то развлечение, да еще и вполне в ее вкусе. Большей модницы, чем Елизавета, при русском дворе сыскать было сложно.

– Танцы! Танцуют те, кто желает, но по нраву мне танцующие! Менуэт! – провозгласил я.

И само название танца прозвучало так, что я невольно, чисто автоматически, на подкорке инстинкта размножения выхватил взглядом в толпе Марию Дмитриевну Кантемир. И с чего это?..

Она пыталась как-то затеряться, но возле нее то и дело крутились сановные фигуры. Вот Антон Девиер со своей супругой – между прочим, родной сестрой Александра Даниловича Меншикова – уделил внимание Марии Дмитриевне. Потом и Остерман подошел к Маше, поднял какой-то витиеватый тост или отвесил комплимент. Так что она особо не скучала. Но было видно, что она буквально пожирала меня глазами, и столь фанатично, что мне становилось аж неловко.

Да, не было бы у меня этой проклятой болезни, скинуть бы мне лет десять – так, наверное, и женился бы на ней. Умна, красива, благородна… Потомок византийских императоров, как-никак. Повторил бы историю своего предка Ивана III, который женился на византийской принцессе Софии Палеолог…

Мысленно встряхнул головой и вернулся к модерации бала.

Сперва на паркет и вовсе никто не вышел. Все напряженно следили за моей реакцией. Прежний Петр в такой момент начал бы истерить, кричать, дубинкой, а то и откровенными пенделями и тумаками, загоняя всех и каждого на этот своеобразный танцпол. Сейчас же – нет. Играет музыка, а мне было бы просто приятно посмотреть на танцующие пары.

Моя старшая дочь Анна уловила мое настроение и посмотрела в сторону своего жениха таким пытливым взглядом, что голштинскому герцогу не оставалось ничего иного, как галантно пригласить великую княжну.

Они вышли в центр зала, взялись за руки и начали проходку. А следом за сестрой выпорхнула Елизавета… в паре с Бутурлиным.

– Он, сука, с огнем играет… – сквозь зубы процедил я, глядя, как они начинают выплясывать. – Корней! Найди Девиера и передай ему: пусть лично проследит за тем, чтобы Бутурлин как можно быстрее покинул Петербург.

Корней кивнул и растворился в толпе. Пожалуй, он стал для меня уже отчасти и денщиком, и адъютантом, и личным телохранителем. Наверное, это было неправильно. Но пока я не видел перед собой фигуры масштаба Меншикова, на которую мог бы так опереться. Все то, что делал Данилович, приходится теперь делегировать разным исполнителям. А это не так уж и эффективно в итоге. Хотя, мало ли, может, я просто чего-то и кого-то не замечаю.

Можно и нужно найти ему замену в виде только голодного до свершений человека. Меншиков-то в последние годы точно обленился, хватку терял из года в год. Вон, до терялся в иной истории, что позволил себя арестовать Ваньке Долгорукову, которого чуть ранее мог в бараний рог согнуть.

Корней отправился к Девиеру, между прочим, официально Чеботарь числился именно за Тайной канцелярией. А вот Бестужеву, который тоже то и дело крутился поблизости, я отдал иной приказ:

– Первого министра Голштинии, Бассевича, ко мне, живо.

Танец как раз подходил к концу, когда, отвешивая поклоны в лучших европейских традициях, пред мои светлые очи предстал Бассевич. Я не спешил задавать ему вопросы. Я спокойно дождался, пока герцог направится к нашему семейству, чтобы сопроводить Анну Петровну на место.

И вот, ровно в тот момент, когда голштинский герцог поравнялся со своим первым министром, я негромко, но отчетливо спросил:

– Господин Бассевич… Не поделитесь ли со мной: как именно продвигается подготовка покушения на русского императора?

Я откинулся на спинку стула, искренне наслаждаясь моментом.

Первый министр герцогства смотрел на меня остекленевшими, недоуменными глазами. В повисшей рядом с троном, тяжелой, звенящей тишине было слышно, как сбивчиво он дышит. Словно бы купол опустился над нами.

Я видел, как лихорадочно работает его мысль: он уже понял всю катастрофичность ситуации, в доли секунды оценил масштаб надвигающихся рисков. На его бледном, припудренном лбу выступила холодная испарина. Такой прямой, рубящий сплеча откровенный вопрос, да ещё и прозвучавший лично из уст русского императора, не мог не смутить и не выбить почву из-под ног даже у такого изворотливого и талантливого интригана, коим слыл голштинский первый министр.

Я даже нащупал под камзолом нож, будучи готовым и самостоятельно отразить выпад Бассевича, если то решиться.

Но сейчас мне куда больше была интересна реакция самого герцога. Я медленно перевел на него свой тяжелый, немигающий взгляд. Карл Фридрих как раз возвращался с танцев. Такой разгоряченный, веселый, беззащитный перед ударом судьбы. Ровным счетом, как мне и нужно.

– Карл, – обманчиво тихим голосом обратился я к нему, слегка подавшись вперед над столом. – Что скажете, мой почти что зять? Как идет подготовка вашего министра к убийству меня?

Если бы живую рыбу с размаху выбросили на раскаленный берег, то она, наверное, точно так же судорожно открывала бы и закрывала рот, хватая пустоту. И примерно так же отчаянно била бы хвостом, как сейчас стал нервно елозить на своём стуле герцог. Расшитый золотом камзол на его плечах пошел складками, пальцы вцепились в резные подлокотники так, что побелели костяшки.

Блеящим, сорванным тенором он выдавил из себя:

– Ваше Императорское Величество, я…

– Нет, Карл. Императорское Величество – это я, – жестко оборвал я его, припечатав широкую ладонь к дубовому подлокотнику.

Звук вышел хлёстким, похожим на пистолетный выстрел. Карл вздрогнул всем телом.

– А ты – строптивый герцог, который мало того, что хочет мою старшую дочь взять себе замуж уже потому что большей красавицы и умницы не сыскать, так еще и норовит исподтишка стравить Россию и Данию! Лишая тем самым русский Балтийский флот возможности спокойно проходить через датские проливы… Так? У нас в России, Карл, говорят так: на чужом горбу хочешь в рай въехать. Так отвечай, глядя мне в глаза: как тебе на моём горбу сидится? Не жестко⁈ Это еще и о том поговорить можно, что министр твой убийство мое задумал.

Я, конечно, откровенно куражился, с удовольствием давя их своим непререкаемым авторитетом и фактами. Но было невооруженным глазом видно, что герцог морально раздавлен, уничтожен и, можно сказать, практически распят на этом самом стуле. Он опустил глаза в пол, словно ожидая удара палача.

В сущности, сейчас меня занимал лишь один вопрос: знал ли сам Карл Фридрих о том, что его первый министр уже якобы подкупил Грету, мою ближайшую служанку, и та должна была в ближайшее время меня отравить? Или он только догадывался? А может быть, этот инфантильный герцог и вовсе витает в розовых облаках, напрочь не понимая, какая грязная и кровавая игра творится вокруг него за его же спиной?

Кстати, Грета сейчас весьма состоятельная, относительно ее сословия, дама. Что ей дали, я не забирал.

Да, впрочем, это всё уже не важно. Разве на тех тихих семейных обедах и ужинах, где присутствовал герцог в статусе почти что уже моего зятя, разве там, под звон хрустальных бокалов, не звучали мои недвусмысленные намёки?

Намёки на то, чтобы он урезонил своего зарвавшегося министра, да и сам успокоился, поумерил непомерные аппетиты и принял все те – на самом деле не такие уж и страшные – условия, что я выдвигаю его крохотному герцогству. Тем более, что в обмен на выполнение всех этих условий я твердо обещаю ему и его землям полную военную безопасность.

А он? Он упрямо хотел стравить меня, чтобы огромная Россия проливала кровь своих солдат и воевала с датчанами за какой-то клочок земли – Шлезвиг, который нам абсолютно не уперся и геополитически не интересен.

Нам Голштиния интересна только по тем сугубо прагматичным причинам, которые я уже не раз обозначал. Первое: крепкое сельское хозяйство, их знаменитые голштинские дойные коровы и мощные лошади-тяжеловозы, столь необходимые Империи. И второе, самое главное: уникальная вероятность обхода коварных Датских проливов. По суше. С небольшим, если внимательно посмотреть на географию, расстоянием километров в тридцать-тридцать пять – волоком!

Так что сейчас, нависая над этими побледневшими европейскими интриганами, я так жестко прорабатывал всю эту комбинацию только лишь для одной великой цели. Чтобы Россия больше никогда и никак не была зависима от настроений Копенгагена и узости Датских проливов.

Чтобы, случись завтра какой глобальный конфликт, и, например, та же самая надменная Англия или Франция потребует от Дании наглухо закрыть выход из Балтийского моря русскому военному флоту, мы имели бы свой, суверенный путь. Да, пусть кряхтя, пусть пыхтя, матерясь и трудясь до седьмого пота, перетаскивая корабли по земле, по рельсам, но мы всё же имели бы стопроцентную возможность вывести наш флот на оперативный простор – в Атлантику.

И я не позволю никакому заезжему герцогу сорвать этот план, даже если он касается и его герцогства.

– Господин фон Бассевич, я попрошу вас тихо, не суетясь и не поднимая скандала, просто проследовать за гвардейцами и господином Девиером, – мой голос звучал ровно, почти обыденно, но от этого ледяного спокойствия в воздухе словно повеяло могильным холодом. – Поверьте, это исключительно в ваших интересах. Иначе у вас даже не будет никакого удобного случая, чтобы рассказать всё честно и самостоятельно – без того, чтобы вас предварительно поджаривали каленым железом на дыбе. Ну а если мы с вашим сюзереном всё же договоримся, то весьма вероятно, что вы даже останетесь в живых. Но это, повторюсь, если мы договоримся.

Я сделал короткую паузу, наслаждаясь тем, как краска стремительно покидает лицо голштинского министра, и небрежно махнул рукой в сторону неподалёку стоявшего главы Тайной канцелярии Антона Мануиловича Девиера. Тот выступил из тени колонны бесшумно, как хищник. Едва уловимый кивок – и двое дюжих преображенцев в зеленых мундирах уже выросли за спиной Бассевича, взяв его в глухую, непроницаемую «коробочку». Спектакль был завершен идеально.

Признаться честно, можно было бы всё сделать куда менее пафосно и без лишних зрителей. Но у меня сейчас зудело иррациональное желание показать свою абсолютную силу, неограниченную власть, а также полное превосходство над любыми обстоятельствами и жалкими дворцовыми интригами.

Тем более что главным, самым важным зрителем в этом театре одного актера был Петр Алексеевич – внучок мой. Я краем глаза видел, как мальчишка ловит каждое мое слово, как горят его глаза. Пусть смотрит. Пусть впитывает. Пусть считает, что дед – непревзойденный интриган, и учится править железной рукой.

Сколько там мне еще отмерила судьба этого второго отрезка жизни – никто не знает. Волшебства, к сожалению или к счастью, в этом мире я не нашел. Мне пятьдесят два года. Старик. В этом времени и в этих реалиях – это действительно преклонный, опасный возраст, особенно учитывая весь тот чудовищный букет болячек, что достался мне в наследство от предшественника, Петра Великого, с его безудержным пьянством и абсолютно неправильным питанием.

Так что всё – и обучение, и образование Петра Алексеевича, как и переформатирование мозгов ближайших ко мне чиновников – нужно ускорять до предела.

Впрочем, я даже не помню, когда у меня в последний раз было хотя бы три часа свободного времени, чтобы они не были плотно заняты какими-то унизительными, но необходимыми медицинскими процедурами, важным общением, встречами, муштрой наследника или проверками, составлением актов и указов. Всё в делах. Тружусь аки пчела.

«Кстати, – мелькнула в голове неожиданная мысль, – нужно бы к весне обязательно закончить ту краткую брошюру по практическому пчеловодству для крестьянских хозяйств…»

Время словно ускорило бег. Бассевича бесшумно растворили в дворцовых коридорах. Грянула музыка. Уже больше пар решились отправиться в проходку чуть менее затратного в энергии и силах палонеза.

– Ну что, Карл, может, подпишем договор? – обратился я к герцогу через некоторое время.

Мы стояли у края залы, пока гремел очередной танец – торжественный полонез. Я с искренним, отцовским удовольствием наслаждался тем, как грациозно и задорно выплясывает моя младшая дочка, Елизавета Петровна. Казалось бы, польский выход, чужая стать, но она делала это с таким истинно русским, залихватским колоритом и огнем в глазах, что мне это безумно приходилось по душе.

Карл Фридрих молчал, нервно комкая в руках кружевной платок. Он был похож на затравленного зайца.

– Батюшка! – неожиданно, звонко и резко подала голос Анна Петровна.

Она стояла рядом со своим бледным мужем. Шагнув вперед, она решительно взяла его за руку и крепко сжала своими изящными пальцами, открыто, на глазах у всего двора демонстрируя поддержку будущему супругу.

Меня это дерзость в какой-то степени даже умилила. А если копнуть глубже – сильно порадовала, несмотря на то, что это был явный, неприкрытый выпад против меня, против железной воли её батюшки-императора. Зато сразу, с первого взгляда видно, кто в их крохотном голштинском герцогстве будет носить штаны, а кто юбки, кто будет главным в семье. Моя порода. Моя кровь. Ну, или кровь того, чье исполинское тело я занял своим перемещением во времени – теперь уже без разницы. Это моя дочь.

– Батюшка, ты слишком сильно притесняешь герцогство! – щеки Анны пылали от возмущения, грудь тяжело вздымалась под шелком корсета. – Ты же совершенно не оставляешь ему выхода…

Я медленно повернул к ней голову. Мой взгляд потяжелел, стирая с лица остатки благодушной улыбки.

– Дочь, – голос зазвучал глухо, перекрывая звуки оркестра. – У твоего будущего мужа, Карла Фридриха, есть прекрасная возможность в любой момент приказать паковать сундуки и уехать отсюда восвояси. Это его суверенный выбор.

Я сделал шаг к ним, нависая над сжавшейся парой, как скала.

– Но если обстоятельства таковы, что без помощи России он со своими проблемами справиться никак не может… Если Россия будет вынуждена тратить серьезные средства из казны на то, чтобы содержать гвардию Голштинии – а это, знаешь ли, удовольствие не из дешевых, ибо этих проглотов с ружьями еще прокорми да напои… Так вот, слушай меня внимательно. Раз Россия выступает главным гарантом его существования, она и диктует условия. Потому что если эти гарантии не даст Россия, то никто больше в Европе и не подумает предоставлять Голштинии право какого-то там «выбора». Соседи просто порвут вас на куски и прихватят себе герцогство в самое ближайшее время. И никто даже не поперхнется.

Я буравил Карла взглядом, ожидая, когда он, наконец, поднимет глаза и примет реальность такой, какая она есть.

Я отвечал Анне, произнося слова размеренно и твердо, но при этом мой взгляд поверх её головы всё чаще обращался к наследнику российского престола. Пётр Алексеевич – мой полный тёзка и внук – стоял поодаль.

По его напряженному, по-мальчишески угловатому лицу было видно, что он явно не до конца понимает, что вообще сейчас происходит, что это за высокую дипломатическую игру ведет его властный дед. Мальчишка прислушивался, хмурил светлые брови, но вскоре его внимание предсказуемо рассеялось. Он отвлекся, завороженно уставившись в центр залы, где с каким-то диким, языческим восторгом начала выплясывать «русскую» моя младшая – Елизавета.

С Лизкой определенно нужно было что-то срочно делать. Скорее бы уже этот прославленный гуляка и вояка Мориц Саксонский отписался, а еще лучше – взял бы да приехал в Россию. Выдал бы я эту неугомонную егозу замуж, сбагрил бы с рук – глядишь, перестала бы она творить во дворце всякие непотребства и смущать умы. Может, тогда и этот масленый, тяжелый, откровенно похотливый взгляд подростка и по совместительству наследника российского престола перестал бы с такой жадностью пожирать собственную же родную тётку.

Глядя на то, как внук не отрывает глаз от кружащейся в танце Елизаветы, я поймал себя на неожиданной мысли: а ведь интересно, как в той, настоящей исторической реальности, где Елизавета после прихода к власти малолетнего Петра II оказалась абсолютно бесправной, сложились их подлинные отношения? У историков моего времени на этот счет гуляли самые разные, порой весьма фривольные мнения…

Впрочем, не о том я сейчас думаю. Время не ждет.

Уже через пятнадцать минут исторический документ между Герцогством Голштиния и Россией был подписан. Мы просто оставили шумную бальную залу за спиной и вышли в соседнюю, погруженную в деловой полумрак угловую комнату. Здесь всё уже было готово. За длинным столом, освещенным канделябрами, сидели мои лучшие писари, возглавляемые невозмутимым Алексеем Петровичем Бестужевым. Тишину нарушал лишь торопливый скрип гусиных перьев.

Договор переписывали сразу в пяти экземплярах. Чтобы уж точно не потерять ни одной запятой. Чтобы один надежно схоронить в моем личном кабинете, другой – в государственном архиве, третий – торжественно зачитать Сенату. Это был важнейший документ о союзе, дружбе, а по сути – об абсолютном вассалитете герцогства Голштинского по отношению к России.

Завершив подписание последнего листа, герцог Карл Фридрих медленно, словно нехотя, отложил перо. Капля чернил сорвалась с кончика и кляксой упала на дубовый стол.

– Вы поработили мою родину, – вдруг произнес он. Голос его дрожал, но в нем зазвенели нотки отчаяния. – И я не удивлюсь, Ваше Величество, что то самое покушение на вас – не полностью дело рук моего глупого первого министра. Вы мастерски разыграли этот спектакль, вынуждая меня…

Он осекся, шумно втянув воздух. Подчинившись неизбежному, он вдруг вздернул свой горделивый подбородок, тщетно пытаясь сохранить лицо. Это являло собой жалкое зрелище: его запоздалая гордыня и попытка продемонстрировать собственное достоинство выглядели совершенно несвоевременно, ибо чернила на документах уже сохли. Птичка была в клетке.

– Только на бумаге, мой милый друг, только на бумаге, – мягко, с почти отеческой снисходительностью улыбнулся я, глядя в его полные обиды глаза. – Но если у нас с вами всё сложится так, как задумано, то будьте уверены: ваше герцогство еще будет вспоминать день подписания этого договора как свой главный национальный праздник.

Я не стал утруждать себя объяснениями. Не стал втолковывать этому инфантильному юноше, что мне политически даже невыгодно всерьез притеснять государство, которое, по сути, только что добровольно подписало акт об отказе от собственного суверенитета в мою пользу.

Зачем? Если вся Европа увидит, что Россия жестоко притесняет своих ближайших союзников, пусть даже вассалов, то разве это не вызовет лишь усиление панического сопротивления русскому влиянию?

А мне нужно было ворваться туда, в самое сердце дряхлеющей Священной Римской империи, тихим сапом. На цыпочках. С елейной, приторной донельзя улыбкой дипломата на устах. Чтобы все эти курфюрсты, бароны и короли обманулись, чтобы они наивно подумали, что в их европейскую клетку зашел не голодный русский медведь, а покорный агнец.

Уже потом, когда капканы захлопнутся, можно будет сбросить овечью шкуру и показать свои истинные намерения и стальные клыки. Впрочем, они у меня не настолько уж и кровожадные – исключительно прагматичные.

Но главное было сделано сегодня, в этой полутемной комнате. Подписание этого договора, делегирование мне герцогских полномочий означало, что теперь я имею абсолютно законное право принимать прямое участие в выборе императора Священной Римской империи. По сути, через Голштинию и Мекленбург-Готторп я с черного хода врывался в самую гущу внутренней немецкой политики.

Да, возможно, мой голос как курфюрста вряд ли математически повлияет на хоть какой-то реальный итог голосования за германского императора. Тем более, что сами эти выборы давно стали чем-то сугубо обрядовым, красивым анахронизмом, нежели действительно работающим механизмом европейской демократии. Но главное в другом: теперь я легально, изнутри, могу влиять на внешнюю политику австрийского двора.

А это мне было жизненно необходимо. Я чувствовал, как неумолимо вращаются шестеренки истории. Грядут большие перемены. И великие войны. И Россия встретит их во всеоружии.

От автора:

Калифорния 80-х, гетто и магия ретро-игр. Тыжпрограммист создаст новую игровую индустрию и купит Гугл по цене пиццы /reader/538906