Текст книги "Промышленная революция (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Вена.

24 февраля 1725 года.

Карл замер. Синцендорф поперхнулся воздухом. Россия?

– Почему бы нам не выступить вместе с русскими на паях? – глаза полководца горели фанатичным огнем стратега, увидевшего брешь во вражеской обороне. – Сделать эту компанию совместным предприятием! Ваше Величество, царь Петр построил флот, Россия – это уже могущественная морская держава с выходом на Балтику. Им нужны рынки, им нужен статус. Да они всеми руками и зубами вцепятся в возможность легально участвовать в прибылях Остендской компании и базировать свои торговые суда в наших Нидерландах! Пусть англичане попробуют топить корабли, на мачтах которых рядом с нашим орлом будет развеваться еще и русский Андреевский крест! Петру хватит непредсказуемости и азарта начать с Англией войну на земле.

Это был невероятно дерзкий гамбит, способный перевернуть всю шахматную доску европейской политики.

Ответ, брошенный Савойским с резкостью обнаженного клинка, выбил канцлера из равновесия. Синцендорф, забыв об этикете, резко подался вперед, едва не вскочив со своего венецианского кресла. Его лицо, обычно скрытое под маской непроницаемой дипломатической вежливости, пошло некрасивыми красными пятнами. Он попытался принять максимально грозный вид, вперив яростный взгляд в прославленного полководца.

– Кто бы сомневался, принц… – ядовито, растягивая гласные, процедил канцлер. – У вас в последнее время наблюдается какая-то нездоровая любовь к этим восточным варварам. Может быть, именно в этой вашей… привязанности к грубой солдатской силе России и кроется причина того, что у вас до сих пор никак не получается завести собственную семью?

Воздух в кабинете мгновенно заледенел. Синцендорф перешел не просто красную черту – он шагнул за край пропасти.

Глаза Евгения Савойского потемнели, превратившись в два черных провала. Рука в перчатке инстинктивно дернулась к левому боку, где в полевых условиях всегда висела шпага.

– Еще одно слово об этом… – прошипел грозный австрийский воитель так тихо, что этот шепот показался страшнее грохота мортир, – … еще один звук, господин канцлер, и я прямо здесь вылью на вас столько помоев и достану на свет столько вашего грязного белья, что вам не останется ничего иного, кроме как принять мой вызов на дуэль. А стреляю я, поверьте, так же хорошо, как командую пехотой. Фехтовать же вы умеете на уровне кочегара, расправляемого поленья в камине.

– Господа, вы забываетесь оба! – громоподобный, тяжелый, как падающая могильная плита, рык Карла VI сотряс стены кабинета. Император ударил кулаком по столу, мгновенно включая режим абсолютного монарха. – Я не потерплю трактирных склок в своем присутствии!

Савойский замер, тяжело дыша. Он еще несколько секунд буквально сверлил побледневшего канцлера полным нескрываемой ненависти взглядом. Затем, словно по щелчку невидимого тумблера, криво усмехнулся, всем своим видом показывая, что это была лишь секундная вспышка, ничего не значащая игра нервов, и небрежно откинулся на спинку кресла.

Но внутри у принца всё кипело. Слова Синцендорфа ударили в самое больное место. Савойскому действительно приходилось постоянно, с холодной яростью отбиваться от мерзких, ползучих слухов, ядовитой змеей вьющихся вокруг его личной жизни при всех дворах Европы. Чтобы пресечь шепотки за спиной, он, переступая через себя, даже пробовал закрутить несколько интрижек с блестящими замужними дамами – благо в нынешней куртуазной Европе это считалось скорее признаком удачливости и светского блеска, нежели грехом.

Но из этого фарса ничего не вышло. И дело было вовсе не в том, что он был мужеложцем, как страстно мечтали доказать его политические враги, надеясь свалить любимца императора. Нет. Просто женщины, да и люди в целом, его не интересовали в этом смысле.

Он был женат на войне, обручен с государственными интересами и влюблен лишь в стратегию. Природа почему-то обделила его теми первобытными, сжигающими разум вожделенными эмоциями, которые влекут обычных мужчин в постели и заставляют совершать там величайшие глупости. Его страстью была власть и победа. И он ненавидел, когда ничтожества пытались копаться в его душе.

Подавив гнев, принц Евгений повернулся к монарху. Его голос снова стал ровным и убедительным.

– Ваше Императорское Величество, я никогда не скрывал и не скрываю: я убежден, что Россия – наш исконный, естественный союзник. В тех кровавых перипетиях, что готовит нам будущая Европа, без русских штыков нам не обойтись. Между тем, полноценного, на бумаге оформленного военного союза между нами так и нет! Есть лишь реверансы и долгие разговоры. Все при нашем дворе, включая уважаемого канцлера, только и ждали, что царь Петр Алексеевич вот-вот умрет от своей болезни, и тогда можно будет начать серьезную, легкую дипломатическую игру с его слабыми наследниками… Но Петр жив! Выздоровел. И с этим фактом нужно смириться и извлекать из него выгоду.

Савойский подался вперед, словно раскладывая перед императором невидимую карту.

– Судя по донесениям посла в России фон Хохольцера, оправившийся от хвори царь начнет действовать предельно активно. Куда он направит удар? Безусловно, это будет южное, турецкое направление. Там он получил пощечину. Это Азов, Черное море, Крым. И вот на этом мы можем сыграть великолепно! Мы поддержим его против османов, вынуждая взамен подписать всеобъемлющий, вечный дружественный договор с Веной. И русские пойдут на это с радостью, закроют глаза на многое, лишь бы мы только не вмешивались в ситуацию с Гольштейном и признали их династические браки. Да и потом… Разве появление русского двуглавого орла на торговых судах в Остенде не станет самым серьезным раздражающим фактором для англичан? Их наследственный Ганновер-то совсем рядом! Пусть британский лев рычит не на нас, а на русского медведя. А когда придется защищаться от нападок престолонаследия? Долгих лет вам, Ваше Величество. Но мы все под Богом ходим.

Это была блестящая, дьявольски грамотная позиция. Савойский перевел разговор из плоскости экономики в плоскость большой геополитики, заставив Синцендорфа замолчать и судорожно анализировать сказанное.

Карл VI задумчиво потер подбородок. Впервые за весь день в его выпуклых глазах мелькнул неподдельный интерес.

– Ну же, Филипп, – император перевел властный взгляд на своего главного дипломата. – Что ты скажешь на это?

Канцлер сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Шестеренки в его голове вращались с бешеной скоростью. И вдруг его лицо просветлело. Невероятное, парадоксальное озарение снизошло на него.

– А почему бы… почему бы и нет, Ваше Величество⁈ – голос Синцендорфа задрожал от внезапного возбуждения. Вражда с Савойским была мгновенно забыта перед лицом гениальной политической комбинации.

Канцлер вскочил и заходил по ковру. Подобное в присутствии императора ему прощалось.

– Принц прав! Посмотрите на это с другой стороны: это мы с вами, Ваше Величество, умеем сдерживаться. Мы умеем искать компромиссы, писать вежливые ноты и находить изящные дипломатические объяснения. Но русские… Русские так поступать не умеют! Дипломатия Петербурга еще слишком молода, слишком прямолинейна и слаба, чтобы играть в эти тонкие кулуарные игры на равных в Европе. Они действуют топором там, где нужен хирургический нож.

Синцендорф остановился и победоносно посмотрел на императора.

– И если мы пустим их в пайщики Остендской компании… Они неизбежно вступят в жесточайший конфликт с Англией! Вступят за те активы, которые мы им продадим. Императорская компания продолжит существовать. Мы будем получать свои огромные дивиденды. Да, придется немного поделиться с Россией, но флот и верфи в Нидерландах останутся нашими. А если англичане решат топить корабли… Что ж! Пускай русские тратят свои линейные фрегаты, своих матросов и свои финансы для того, чтобы сдерживать британский флот и громить пиратов в океане! Мы же будем просто считать прибыль, сидя в Вене!

Канцлер сиял. Ему казалось, что он, доработав грубую идею вояки-Савойского, только что нашел абсолютно идеальное, гениальное решение всех проблем. Чужими руками и чужой кровью защитить австрийское золото. Идеальная сделка.

– Ну а случись что, то можем намекнуть островитянам и голландцам, что во всем виноваты русские, – подхватил мысль своего канцлера император.

В кабинете повисло густое, осязаемое молчание. Слышно было лишь, как в тяжелых бронзовых часах мерно отсчитывает время маятник, да где-то бесконечно далеко, в бальных залах, приглушенно играют скрипки, репетирует оркестр.

На самом деле, императору Священной Римской империи нисколько не улыбалась идея делиться теми баснословными сверхприбылями, которые сейчас бурным золотым потоком начали поступать в истощенную венскую казну от Остендской компании. И уж тем более не улыбалось Карлу VI то обстоятельство, что в России, вопреки всем надеждам европейских дворов, у кормила власти всё ещё стоял деятельный, свирепый царь, договориться с которым было чертовски нелегко.

Канцлер Синцендорф только что самонадеянно заявил, что русские не умеют играть в дипломатию? Император внутренне усмехнулся. Карл прекрасно знал, что это опаснейшее заблуждение. Европейские политики привыкли к изящным словесным кружевам, к полутонам и скрытым смыслам, но русские играли по-другому.

Император знал, что в критический момент московиты могут просто, по-мужицки упереться рогом. Они могут посмотреть в глаза и сказать короткое, тяжелое, как свинцовая пуля, «нет». И это прямолинейное «нет» окажется куда страшнее, разрушительнее и, в конечном итоге, выгоднее для самой России, чем если бы ее посланники юлили, хитрили и пытались играть по лицемерным правилам европейского политеса.

После долгой паузы, взвесив все риски, владыка Центральной Европы наконец озвучил то важнейшее решение, которое считал единственно верным для выживания своей державы.

– В ближайшее время я категорически не желаю воевать с Османской империей, – медленно, роняя слова как камни, произнес Карл. – Нам жизненно необходима пауза. Лет десять абсолютной тишины на восточных рубежах, чтобы окрепнуть. Тем более что сейчас наши экономические дела идут куда как лучше, чем раньше. Накопим финансовый жирок, перевооружим армию – вот тогда можно будет и повоевать…

Император вновь взял небольшую паузу. Его выпуклые глаза сузились, превратившись в две колючие щели. Подумав, он продолжил:

– Но если русский царь окончательно избавился от своих болезней и, как панически сообщает фон Хохольцер, вновь стал не в меру даже для себя самого прежнего активным… это означает лишь одно. Нас всех ждет большая война с Турцией. Пётр не оставит Азов и Черное море в покое. И вот в чем парадокс, господа: если в этой войне Россия начнет стремительно побеждать – мы проиграем, ибо русские штыки окажутся на Балканах, в подбрюшье нашей империи. А если в эту войну втянемся мы и Австрия победит турок – мы тоже проиграем! Потому что истощим казну и оставим наши западные границы беззащитными перед французами и пруссаками. Филипп… – Карл перевел тяжелый взгляд на канцлера. – Ты поймал мою мысль?

– О да, Ваше Величество. Совсем не сложно поймать гениальную мысль, если она является единственно верной в сложившейся диспозиции, – не преминул льстиво склонить голову Синцендорф, хотя глаза его лихорадочно блестели от азарта интриги. – Если мы прямо сейчас втянем Россию в дела Остендской компании в наших Нидерландах, мы бросим царю золотую кость! Океанские барыши, борьба с англичанами за морские пути – всё это потребует колоссальных усилий. Тем самым мы сможем надолго отвлечь русского императора от южных рубежей и других грандиозных планов. А чтобы Петр уж точно увяз надолго… было бы весьма неплохо нам негласно, через третьи руки, немного укрепить Персию. Подкинуть персам золота и ружей, чтобы русским было чем заняться на Каспии.

– Но это уже слишком! – резко подался вперед принц Евгений Савойский. В эту секунду он действительно выглядел как единственный верный друг России в этом змеином гнезде, хотя им руководил исключительно холодный военный прагматизм. – Сколько же можно играть в эти грязные, мелочные игры с Петербургом⁈ Разве нам не нужно бросить все силы на то, чтобы прямо сейчас сделать Россию нашим железным, безоговорочным союзником в той неизбежной будущей войне, которая вспыхнет за вашу Прагматическую санкцию⁈

При упоминании этих двух слов император Карл болезненно поежился. Его тяжелая нижняя челюсть дернулась, отчего и без того не самое симпатичное лицо монарха откровенно перекосило. Прагматическая санкция была его главной болью, его незаживающей раной, заставляющей монарха унижаться перед половиной Европы ради дочерей. Одно лишь упоминание этого документа действовало на Карла как удар хлыстом.

Но он быстро взял себя в руки.

– Позовите ко мне русского посла! – властно приказал Император, выпрямляясь в кресле. – Мы передадим через него личное послание для русского царя. Пригласим его к большому разговору. Пусть высылает в Вену кого-нибудь из своих самых доверенных и зубастых дипломатов. А чтобы с самого начала смягчить сердце этому русскому медведю… я соглашусь на то, чтобы в преамбуле послания, весьма завуалированно, но всё же прозвучали наши искренние сожаления и извинения за ту давнюю историю с его беглым сыном Алексеем.

Услышав это, суровый Евгений Савойский расцвел в скупой, но искренней улыбке. Признать ошибку ради стратегического союза – это был поступок, достойный великого монарха.

Странно, но и Филипп Людвиг фон Синцендорф выглядел не менее довольным. Глаза канцлера торжествующе блестели.

Оба высших сановника Империи сегодня одержали победу. Заключить всеобъемлющий, мощный договор с Россией было теперь главной, осязаемой целью для них обоих. Вот только принц Евгений мечтал с помощью русских гренадеров раздавить Пруссию и защитить династию Габсбургов, а изворотливый канцлер надеялся использовать русские линейные корабли как таран против английского флота, чтобы спасти свои дивиденды.

Цель была одна. Но пропасть между мотивами этих людей оставалась непреодолимой. Камнем преткновения оставался только лишь османский вопрос. Но его решили оставить на после. В конце-концов, но Петр пока не начал даже подготовку к такой войне. Может поражение в Прутском походе и вовсе выбило из русского царя мысль, что с турками можно воевать и побеждать.

* * *

Стрельня.

27 февраля 1725 года

Крик, гам, пронзительный женский визг, звон вдребезги бьющегося венецианского фарфора и тяжелый грохот опрокинутого дубового стола. Я, казалось, видал на своем веку всякое, но когда сквозь этот первобытный гвалт раздался омерзительный, сухой треск рвущихся с корнем волос, меня аж передернуло. Этот звук был мне изрядно неприятен, он отдавал какой-то базарной, звериной дикостью.

– Гвардейцы! Разнять ведьм! – рявкнул я так, что жалобно задребезжали стекла в высоких окнах.

Две фурии. Две государыни. Одна – изрядно располневшая, тяжело дышащая, с разорванным кружевом на некогда безупречном лифе. Другая – иссохшая, костлявая, на вид настолько потрепанная безжалостной жизнью, что иных, право слово, краше в гроб кладут.

Но именно в этот момент я вдруг увидел в глазах Евдокии такую яростную искру, такую глубинную, темную страсть и жажду, которых прежний Петр Алексеевич в ней в упор не замечал. Возможно, именно эта его слепота и стала одной из главных причин того, что они так быстро перестали ладить друг с другом, отгородившись стеной глухого раздражения.

Другая женщина – Екатерина – тяжело дыша, затравленным зверем смотрела снизу вверх. И смотрела она прежде всего на меня. Не как гордая правительница половины мира, а как забитый котенок, которого незаслуженно пнули тяжелым сапогом. И теперь это потрёпанное, взъерошенное создание жалко заглядывало в глаза хозяину, ожидая, что его непременно погладят по ушибленному месту и нальют молочка. Смолы распеканой ей, а не молока!

– Стервы растрепанные… что одна, что другая, – зло пробурчал я себе под нос, с трудом подавляя желание приказать высечь обеих прямо здесь, на осколках сервиза.

Евдокия Лопухина выставила мне условие, при котором она соглашалась остудить свой гнев и хотя бы попытаться начать работать на благо Отечества. Такое условие, исполнить которое мне было даже забавно.

Правда, не преминула гордо плюнуть ядом: пообещала, что в каждой своей молитве проклинала меня и будет проклинать впредь до самой своей смерти. Ну и ладно. Пусть. Дело чтобы делала и работала на империю. Но главным ее требованием была эта встреча с Екатериной. Очная ставка.

Евдокия хотела посмотреть в глаза своей преемнице, чтобы прямо обвинить ее в смерти нашего первенца – царевича Алексея. Она кричала, брызжа слюной, что если бы не эта «чухонская портомоя», если бы Екатерина не расчищала по трупам дорогу к трону Российской империи для своих собственных выродков, то жил бы ее Алешенька! Что это она, мачеха, хитростью одурила его, заставила наделать тех самых непростительных глупостей…

И ведь, если смотреть правде в глаза, по большей части так оно и было. Интриги, нашептывания, аккуратно подброшенные доносы – эта невидимая паутина сплела петлю на шее наследника. Вот только бывшая царица в своем слепом, выжигающем душу материнском горе не желала добавлять, что и самому Петру Алексеевичу в голову смогли вложить немало параноидальных мыслей и откровенной лжи. Впрочем, это нисколько не оправдывало императора.

Государь обязан быть умнее, прозорливее, он должен смотреть сквозь лесть и наветы. И уж тем более, ни при каких обстоятельствах нельзя допускать того, чтобы проливалась царская кровь. Какая бы она ни была – пусть даже отравленная неповиновением, пусть даже смешанная с дегтем предательства. Цареубийство – это проклятие, смыть которое почти невозможно.

А ведь сегодня я собирался поехать в Стрельну и только проведать свою младшую дочь, Наташеньку. Да что там проведать – по сути, заново познакомиться с ней. Прежний император почти не видел своего ребенка. Вечно в седле, вечно в разъездах: то тяжелые переговоры в Европе, то Прутский поход, то война в Персии, то бесконечные инспекции верфей… А потом тяжелая, гниющая изнутри болезнь, приковавшая к постели. Но сейчас я чувствовал острую, щемящую потребность, считал своим святым отцовским долгом навестить десятилетнюю дочурку.

По-хорошему, прямо сейчас я должен был бы держать за руку свою девочку. Я знал, что она терпеливо ждет меня в малой столовой, наряженная, строгая. Няньки шептались, что она даже приготовила для меня какой-то трогательный подарок своими руками.

Но я не мог, просто не имел права оставить этих двух сцепившихся женщин без своего внимания. Если бы не запредельная щепетильность ситуации – всё-таки обе они, по сути, мои жены: одна венчанная, пусть и сосланная царица, а другая и вовсе коронованная императрица, – я бы плюнул, развернулся и ушел. Пусть бы перегрызли друг другу глотки.

Но так было нельзя. Оставь их сейчас в этом состоянии – и они не просто покалечат друг друга. Они немедленно начнут вить новые сети, стравливать вельмож, строить козни, в которые неминуемо втянут детей. Они добавят в мою и без того тяжелую, балансирующую на краю пропасти государственную жизнь столько жгучего перцу, что империя захлебнется кровью.

Так что я тяжело выдохнул, стиснул зубы и шагнул между ними. Я должен был проследить, чтобы две фурии моего прошлого не сожгли дотла мое будущее.

Екатерина даже не догадывалась, кто именно ждет ее за тяжелыми дубовыми дверями в одной из дальних, полутемных комнат путевого дворца в Стрельне. Она вошла уверенно, шелестя тяжелым шелком юбок, но когда ее взгляд выхватил из полумрака худую, одетую в черное фигуру первой жены императора – попятилась назад, словно от удара хлыстом. Лицо правящей государыни вмиг побелело, став цвета мела.

– Евдокия… прости! – вдруг надломленно, срываясь на базарный, истошный визг, крикнула Екатерина Алексеевна. В этот миг передо мной стояла не владычица полумира, а насмерть перепуганная ливонская портомоя, урожденная Марта Скавронская.

И этот спонтанный, вырвавшийся из самых недр ее черной души крик стал для меня страшным, окончательным разоблачением. Это было прямое признание вины. Признание того, что грязная, кровавая интрига с моим первенцем Алексеем и последующая его мучительная смерть в казематах Петропавловки не обошлись без участия моей второй жены.

В те годы у нас с Катькой еще был жив наш общий сын, маленький Петр Петрович, Шишечка. Мальчик рос вроде бы крепким, здоровым, и, несмотря на его малолетство, все при дворе – да и я сам, чего греха таить, – были свято уверены, что наследие Российской империи будет в надежных руках. Что я успею выучить парня, вылепить из него настоящего Государя. А Катька тем временем, подобно паучихе, расчищала дорогу к трону для своего семени, устраняя законного наследника.

Алексей… Мой бедный, запутавшийся Алешка. Он был изнеженным, не обладал ни той бешеной энергией, ни организаторской хваткой, что его отец. Он был мягок, как воск, и легко поддавался чужому влиянию, уговорам, сладкому шепоту попов и старого боярства. А я – вечно в разъездах, вечно в седле, по колено в грязи строящихся верфей или в пороховом дыму сражений.

Тайная канцелярия тогда еще не была развита так, как сейчас. Я не успевал отслеживать, кто именно в мое отсутствие льет яд в уши моему сыну, кто нашептывает ему сказки про «царя-антихриста» и старые добрые порядки… Я не успел его спасти. Отдал на растерзание. И теперь эта вина жгла меня каленым железом.

Я тяжело оперся на свою знаменитую трость с набалдашником из слоновой кости и глухо, не терпящим возражений тоном, произнес:

– Евдокию пока отправить прислуживать в Петропавловский собор. Пусть замаливает грехи. Как только сойдет снег и земля оттает, немедленно заложить сперва каменный дом для настоятельницы, а затем начать строить добротный, крепкий монастырь в стороне Царского Села.

Тут же, словно выросший из-под земли, рядом со мной оказался Бестужев. Он с непроницаемым лицом лихорадочно строчил в походном блокноте, фиксируя каждое мое слово. Я искренне надеялся, что этот проныра даст моему указу самый быстрый ход. Очень не хотелось снова заниматься рутиной лично и орудовать своей дубинкой, щедро награждая нерадивых исполнителей не орденами, а кровавыми синяками и переломами по всему телу.

Развернувшись на каблуках и оставив двух рыдающих женщин за спиной, я вышел из комнаты. Мне нужно было перевести дух. Я направился в малую столовую.

Когда я переступил порог, сердце мое болезненно сжалось, пропустив удар. Измученная, прозрачная, до ужаса худая – особенно по местным, пышным меркам – девочка смотрела на меня огромными, сияющими от восторга глазами. А вот у меня к горлу мгновенно подкатил колючий ком, и на глаза невольно навернулись слезы.

Моя дочь. Наташенька.

Я знал, что по неумолимому ходу истории она должна умереть. Я гнал от себя эту страшную мысль, я боролся со временем и судьбой. Неоднократно направлял к ней лейб-медика Лаврентия Блюментроста, здесь посменно дежурили сразу два лучших лекаря, которых я только смог найти в Европе.

Они пытались сделать хоть что-то с той изматывающей чахоткой и лихорадкой, которая в этом времени считалась абсолютно неизлечимой, если только сам молодой организм не найдет в себе сил ее побороть.

Но я, пользуясь властью и знаниями из другого времени, ввел жесточайший медицинский террор. Теперь окна в ее покоях больше не закрывались наглухо, превращая комнату в затхлый склеп. Помещения регулярно, но осторожно проветривались сквозняками – строго тогда, когда ребенка переносили в другую залу. Ей давали природные витамины и жаропонижающее: по моему приказу в питье постоянно добавляли истолченные косточки малины и саму ягоду, густо сваренную в целебном меду.

Я прекрасно понимал, что для серьезной болезни такое лечение – это капля в море. Но я мог хотя бы организовать ей правильное, дробное питание и гигиену. И это делалось. Правда, лишь последние две недели, с тех пор как я взял все под свой контроль. До этого девочка угасала, страшно теряя в весе.

Она попыталась привстать с кресел, кутаясь в пуховую шаль.

– Батюшка… а я вышила ручничок ромашками. Для тебя… – произнесло это неземное создание.

Ее тонкие, бледные губки дрожали от волнения, а в худых пальчиках был зажат белоснежный кусок льняного полотна, неловко, но с огромной любовью расшитый желто-белыми цветами.

Я судорожно сглотнул, пытаясь пропихнуть застрявший в горле ком, подошел и осторожно, боясь сломать, опустился перед ней на одно колено, принимая дар.

Господи, до чего же красивое, до чего милое дитя… Истинная принцесса. Порода, стать, невероятная, щемящая сердце хрупкость. Красавица, которая, когда вырастет, играючи затмит собою всех первых дам Европы, которых я только знал. Дай Бог только, чтобы она выжила. Дай Бог…

Она была чернявая, с удивительно правильными, тонкими чертами лица. В ее огромных темных глазах и нежной линии скул проступало нечто неуловимое – та самая истинная геометрия прекрасного, то изящество и трагическая глубина, которые когда-то поразили меня в Марии Кантемир. Моя кровь. Моя искупительная жертва и моя последняя надежда.

Я осторожно взял ее холодные маленькие ладошки в свои огромные, мозолистые руки и прижался к ним губами, мысленно клянясь, что переверну этот век вверх дном, но не отдам эту девочку смерти.

Несмотря на то, что я до сих пор старался избегать резких движений – берег не до конца исцеленное тело, – сейчас я об этом даже не вспомнил. Я опустился перед ней на колени, хотя даже так все равно оказался куда выше моей маленькой, хрупкой младшей дочери.

Я обнял девочку, желая зарыться лицом в ее густые, пахнущие чем-то цветочным волосы. Но, едва прижав ее к себе, я посмотрел поверх детского плеча и со свирепым, нескрываемым бешенством зыркнул на няньку, замершую неподалеку.

Я ей потом всё выскажу. Прикажу выпороть, если потребуется! Толстый слой свинцовых белил и румян, которые щедро наложили на лицо больного ребенка, чтобы скрыть мертвенную бледность – это же чистый яд! Уж точно такая «косметика» не пойдет ослабленной девочке впрок.

А этот жесткий, стягивающий грудную клетку корсет… Какая, к черту, придворная мода, когда ребенку и так дышать больно, когда чахотка съедает легкие⁈ Я был абсолютно уверен, что она перенесла немало мучительных минут, пока эти дуры наряжали ее, готовя к встрече с государем.

Ну ничего, с этим я разберусь чуть позже. А пока я просто не хотел расцеплять своих объятий. Я сидел в неудобной позе, но совершенно не чувствовал боли – моя собственная хворь словно отступила перед этим крошечным, дрожащим комочком жизни.

Внезапно я поймал себя на отчаянной, невозможной мысли: Господи, если бы так было можно, я бы не раздумывая забрал часть этой чертовой болезни у своей дочери! Взял бы на себя. Не всю, нет – я не имел права умирать, моя колоссальная ответственность перед Россией никуда не делась. Но я бы забрал ровно столько хвори, сколько нужно, чтобы помочь ее измученному организму окончательно побороть недуг.

Наташа тихонько шмыгала носом и плакала – беззвучно, горько, лишь мелко подрагивая худенькими плечиками. Она доверчиво уложила голову мне на грудь и мертвой хваткой вцепилась своими тонкими ручками мне в камзол, сжимая ткань так сильно, насколько вообще хватало ее хилых силенок.

Мы долго простояли в таком положении. А потом я словно очнулся.

– Я же тебе подарки привез! – воскликнул я, мягко отстраняясь и смахивая непрошеную влагу с ресниц.

Я властно махнул рукой, и гвардейцы тут же внесли в покои тяжелый деревянный ящик, доверху набитый аккуратно упакованными свертками.

Первое, что я достал, были матрешки. Идея, принесенная мной из моего прошлого, оказалась гениально простой. Особенно для русского человека: здесь каждый второй крестьянин умел виртуозно работать с топором, а каждый третий был таким мастером, что мог вырезать из липы любую фигуру. Сделать токарную разъемную куклу не представило для ремесленников никаких сложностей.

– Вот эту, самую большую матрешку, расписала для тебя твоя старшая сестрица Анна Петровна, – сказал я, показывая румяную деревянную красавицу. – А вот следующую, ту, что прячется внутри, разрисовала твоя неугомонная сестра Елизавета. Посмотри, каких бабочек она здесь намалевала – с усищами, прямо как у заправского преображенского гвардейца!

Девочка звонко рассмеялась. И этот искренний, серебристый смех весенним колокольчиком пронесся по мрачной комнате, очищая мою огрубевшую душу и болящую совесть. Почему я не приехал к ней раньше? Почему⁈

Игрушки девчонке невероятно понравились. Особенный восторг вызвал медвежонок, искусно сшитый из темного бархата и туго набитый гусиным пухом – вылитый плюшевый мишка. Я уже успел выяснить: подобные игрушки нигде, ни на каких мануфактурах империи не производят. Да и мастеров игрушечных дел в строгом, военизированном Петербурге днем с огнем не сыскать.

Так что я всерьез задумался: детям нужно уделять государственное внимание. Почему бы не открыть первую в России – а может быть, и во всем мире, ибо я не помнил, существуют ли уже такие в Европе, – настоящую игрушечную фабрику?

И пусть даже в мире таких мануфактур пока нет. Тем лучше! Россия в этом отношении станет первой. Как бы нерационально это ни звучало сейчас, в эпоху пушек, заводов и линейных кораблей, но быть первыми в деле охраны и заботы о детстве – это тоже важнейший культурный код. Это фундамент истинной цивилизации. Это просвещение и тот высочайший уровень человечности, который я обязан привить своей империи.

– Мы сейчас с тобой пообедаем, а потом я заберу тебя с собой, – твердо сказал я, поднимаясь на ноги. – Но сначала ты сейчас же пойдешь со своими мамками в спальню и переоденешься в то, в чем тебе удобнее и свободнее всего дышится. Долой корсеты! Самое главное для меня – это твое здоровье. А уж красотой тебя Господь и так наделил с лихвой. Будь ты хоть в самом простом полотняном платье, всё равно будешь выглядеть как первая красавица империи!

Женщина – пусть пока еще совсем юная, но всё-таки истинная женщина! – услышав такой комплимент от сурового отца-императора, очаровательно смутилась и скромно опустила глазки в пол.

А потом Наташа подалась вперед, изо всех сил обняла меня, звонко поцеловала в небритую щеку и прижалась всем своим дрожащим, худеньким тельцем:

– Я люблю вас, батюшка!!!

И разве существуют на всем белом свете более важные слова для мужчины, чем эти, сказанные его ребенком?

От автора:

Никакой магии. Только цинизм, медицина и кризис-менеджмент в корсете. Она выжила назло врачам XIX века, теперь придется построить дом и губернию по своим правилам.