Текст книги "Промышленная революция (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Петербург.

27 февраля 1725 года

Забили барабаны. Две роты Преображенского полка быстро и красиво, печатая шаг, даже не смотря на то, что на снегу, хотя рядом с ними было вытоптано, выстроились в линию по три шеренги. Красавцы! Тут ни дать, ни взять. Но враги вряд ли впечатлятся красивыми усищами. Впрочем… впечатлили, стараются.

Первым испытанием была стрельба на скорость и точность. Как бы основное занятие на поле боя, ибо штыковые атаки все же вторичны по современным взглядам на войну.

Напротив строя, в шестидесяти шагах, были заранее вкопаны соломенные чучела, причем для пущей наглядности их грубо раскрасили под сине-желтые шведские мундиры. Расстояние, с которого чаще всего и происходит обмен выстрелами между противоборствующими сторонами.

Раздалась отрывистая команда офицера. Взлетели фузеи. Гвардейцы направили ружья в сторону чучел и некоторые, пусть не все, отвернулись даже.

– Бах-бах-бах! – оглушительно разрядила ружья первая шеренга.

Над полем повисло густое, едкое облако сизого порохового дыма. Солдаты тут же слаженно опустились на одно колено, выхватывая патроны и начиная лихорадочно перезаряжать оружие.

Точно так же, достаточно слитно, с грозным рыком, и на вид вполне умело произвели свои выстрелы вторая, а затем и третья шеренги. А вот после этого началась та самая серьезная заминка, ради которой мы сюда и приехали.

Когда рассеялся дым от третьего залпа, стало очевидно: первый ряд еще не успел перезарядиться. Солдаты суетились, лязгали шомполами, кто-то ронял патроны замерзшими пальцами, у кого-то заело замок.

И нет, гвардейцы не разучились стрелять. Просто здесь крылась единственная, коварная особенность сегодняшнего учения, о которой распорядился лично я. Ружья этим двум ротам выдали из арсенала непосредственно сегодня утром. Случайные фузеи. А не их личные, пристрелянные, смазанные и вылизанные мушкеты, которые за годы службы уже стали для каждого солдата словно членами семьи. Я хотел посмотреть, как солдат справится с казенным, незнакомым оружием, к которому не привыкла рука. Оказалось – скверно. Задержка была катастрофической.

Я повернулся к свите, наблюдая за их вытянувшимися лицами.

– Не находите ли, господа, – негромко, но так, чтобы услышали все, произнес я, – что этот полк, пусть он здесь представлен и только двумя ротами, был бы попросту сметен наступающим неприятелем, пока происходит эта ваша неспешная перезарядка?

Повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь лязганьем шомполов из строя.

– Нужно было сразу идти в штыковую! – резко, с вызовом ответил князь Михаил Михайлович Голицын.

Было видно, как у старого вояки ходят желваки. Он принимал всё происходящее слишком близко к сердцу, его щеки налились багровым румянцем то ли от мороза, то ли от гнева. Казалось, этот экзамен на заснеженном поле сдает не безымянный преображенец с заевшей фузеей, а лично он, фельдмаршал Голицын, перед лицом государя и перед всей Россией.

– Да, вот с этим я с тобой, фельдмаршал, полностью согласен, – примирительно кивнул я, не желая загонять его в угол. Время для штыковых атак еще придет. – Нужна скорая штыковая, причем не давая возможности и времени для противника отдать приказ о залповой стрельбе. Если вперед рванут гвардейцы, то и смутят врага и могут успеть добраться до неприятеля до того, как вторая шеренга станет стрелять.

Я выждал еще минуту. Когда большинство измотанных солдат первого ряда всё-таки загнали пули в стволы, лязгнули замками и показали изготовку к бою, я поднял руку, останавливая это мучительное зрелище.

– Пройдемте, господа. Посмотрим на результаты стрельб, – скомандовал я.

Настроение у меня было на удивление приподнятым. Да и здоровье сегодня не подводило. Я поймал себя на мысли, что пока я не думаю о своих хворях и занимаюсь делом, жизненные силы ко мне возвращаются. А желание работать только возрастало.

Спрыгнув с подножки саней на крепкий наст, я с удовольствием ощутил, как уютно ногам. Я был одет не по протоколу, зато по уму: в простые, но невероятно теплые валенки поверх толстых шерстяных носков. И сейчас, не обращая внимания на переминающихся в щегольских ботфортах и мерзнущих сановников, я весьма бодро зашагал по снежному полю в сторону расстрелянных соломенных шведов. Голицын, Миних, Остерман и остальные сенаторы, тяжело дыша, потянулись следом.

Я Государь в валенках! Это уже эксцентрично.

Сделав шагов двадцать по нетронутой целине снежного покрова, я вдруг перестал слышать за спиной хруст чужих шагов. Поняв, что свита безнадежно отстает, я остановился и обернулся.

Картина, представшая моим глазам, стоила того, чтобы приехать в эту морозную глушь. Лучшую комичную сцену не поставить ни одному режиссеру. И был бы я менее сдержанным, ржал бы громче, чем тот жеребец из конного сопровождения, что сейчас рядом со мной, охраняют.

– Ну же, господа! Отчего же вы так смущаетесь и не догоняете государя своего? – громко, с явной издевкой окликнул я барахтающихся в снегу сановников.

В огромных тяжеловесных лисьих и медвежьих шубах, подбитых толстым мехом собольих воротниках, передвигаться по зимнему полю оказалось сущим мучением. Снега здесь было, может, и не по колено – недавняя оттепель успела немного осадить наст, – но чуть выше щиколотки нога проваливалась стабильно.

А главной бедой министров была их обувь. Изящные европейские туфли, которые от парадных солдатских и офицерских башмаков отличались разве что более тонкой выделкой кожи, работой дорогого заморского мастера да богатым украшательством из серебра и золота. Фасон же был один и тот же – узкий, низкий, с щегольской медной или серебряной пряжкой и на каблуке.

И вот сейчас эти изящные туфли, под которыми скрывались лишь тонкие шелковые чулки, безжалостно утопали в снежном покрове. В скором времени вынужденная погоня за императором обернулась для высших вельмож империи чередой весьма комичных эпизодов.

Вице-канцлер Остерман, запутавшись полами неподъемной шубы, не удержал равновесия и нелепо завалился в снег. Причем рухнул он почти навзничь, рефлекторно выставив руки вперед. Тонкие запястья по самый локоть ушли в сугроб, а следом за ними Андрей Иванович прямо своим умным, лисьим лицом с размаху окунулся в белоснежный, обжигающе холодный пух.

Сухопарый и рослый Миних, как человек военного и инженерного склада, попытался подойти к проблеме рационально. Он вышагивал словно гигантская цапля: высоко, чуть ли не до самой груди задирал колени и далеко выкидывал ногу вперед, при этом комично растопырив руки в разные стороны, чтобы поймать баланс на скользком насте. Под снегом все же было скользкая корка.

И лишь князь Голицын по-настоящему удивил. Он резко выделялся из этой толпы нелепо семенящих и падающих людей. Сцепив зубы, не обращая внимания на набившийся в туфли снег, фельдмаршал упрямо пер вперед, как ледокол, почти не отставая от меня. Старая армейская закваска давала о себе знать.

Я стоял, опираясь на трость, и ждал. Уверен, что пока эта процессия, пыхтя и отплевываясь от снега, добрела до расстрелянных мишеней, я мысленно получил в свой адрес не один десяток самых изощренных проклятий. Или государя боятся хаить даже в уме?

Когда запыхавшиеся, раскрасневшиеся и злые сановники наконец сгрудились вокруг меня, я позволил паузе затянуться, чтобы они могли отдышаться и прочувствовать замерзающие ступни.

– Господа, – заговорил я ровным, уже лишенным всякой иронии тоном, – смею заметить, что наши с вами солдаты обуты ровно в такие же башмаки, что и вы. Разве что кожа погрубее, да вместо шелковых чулок – суконные обмотки. Им точно так же, до кровавых мозолей и обморожений, приходится месить этот снежный покров. А ведь зима – не повод отменять войну. Мы должны быть готовы воевать в любых условиях.

Я обвел взглядом посиневшие лица своих министров.

– А теперь представьте, что вместо снега под ногами – осенняя распутица. Грязь по колено. Разве в этих туфлях станет сильно легче? Если по размокшей дороге пройдет авангард с обозами, во что превратится этот тракт для основных сил? И уж тем более для арьергарда? Люди будут оставлять башмаки в грязи, натирать ноги до кости, отставать и падать.

Я подошел вплотную к продырявленному пулями соломенному чучелу, похлопал его по плечу.

– То же самое касается и самого сражения. Если по полю пройдет неприятельская конница, да хотя бы и наша собственная, взобьет землю копытами в кашу – пехоте в таких башмаках выстроиться в ровную линию и удержать строй будет физически невозможно. Они будут скользить, падать и подставляться под штыки!

Я специально затеял эту жестокую, наглядную демонстрацию. Я физически ощущал, что сейчас, когда у них самих нестерпимо ломит от холода пальцы ног, мои слова имеют тысячекратно больший вес, чем если бы я распинался об этом в теплом, освещенном тысячами свечей Тронном зале Зимнего дворца.

– Держи голову в холоде, а ноги – всегда в тепле! – жестко отчеканил я. – Запомните это, господа. Большинство болезней в армии идет от ног. И я сейчас говорю не только о банальной простуде. Я говорю о гангрене! После обморожений она не просто вероятна – она косит людей сотнями. У меня на столе лежат сводки: наши санитарные невозвратные потери, списываемые на обморожения и гниение ног только по недосмотру и скудоумию интендантов, порой сопоставимы с потерями от вражеского огня! Нам нужна зимняя, суровая обувка. Такая, чтобы мне плевать было, насколько не по-европейски и не парадно выглядят в ней бойцы. Мне жизненно важно, чтобы ноги у моего солдата были в тепле!

Конечно, глубоко внутри себя я прекрасно осознавал некоторое лукавство своей речи. Справедливости ради, я не мог сказать, что кроме башмаков в армии ничего нет. У тех же гвардейцев имелись тяжелые, высокие сапоги с широкими раструбами.

Но именно здесь и крылась бюрократическая загвоздка, настоящая диверсия против здравого смысла. По уставу – впрочем, не так давно завизированному мной же – в этих теплых сапогах с раструбами разрешалось ходить исключительно в дальних походах или стоять в ночных караулах. Во всё же остальное время, будь то строевые смотры, повседневная гарнизонная служба или лагерный быт, солдату предписывалось носить те самые проклятые легкие башмаки с медной пряжкой. И эту самоубийственную дурь, въевшуюся в армейские регламенты ради красивого шага на плацу, нужно было выжигать каленым железом. И прямо сейчас.

Ведь если рассуждать здраво: разве обычные, не утепленные кожаные сапоги являются хорошей обувью для нашей суровой зимы? Тоже нет. Кожа стынет на морозе, превращаясь в колодки. Сколько ты туда ни напихай сукна да портянок – всё едино, особого тепла не добьешься, только ногу сдавишь так, что кровь перестанет циркулировать.

А шить для всей армии специальные сапоги с притороченным мехом, да еще и обитые пушниной изнутри – это, на мой прагматичный взгляд, непозволительная роскошь, способная пустить казну по ветру. К чему эти траты, когда на Руси испокон веков существуют дешевые, невероятно теплые и практичные заменители из валяной шерсти?

За этими мыслями мы наконец-то подошли к расстрелянным мишеням.

Я остановился перед соломенным строем, опираясь на трость. Даже не знаю, расстраиваться мне сейчас или радоваться. Ситуация была, прямо скажем, не ужасающая, но в целом… весьма удручающая.

– И что же мы имеем в сухом остатке, господа? – я обернулся к свите, указывая тростью на продырявленные чучела. – Посмотрите внимательно. В плотном построении несколько соломенных «шведов» получили по две, а то и по три пули в грудь. Иные и вовсе нетронутые. О чем это говорит? А о том, что наши хваленые гвардейцы совершенно не умеют распределять цели по фронту! Зато иные мишени не получили ни единого повреждения, стоят целехонькие. Есть и такие, которые пуля зацепила лишь вскользь – порвала солому, но в реальном бою такой скользящий удар врага не остановит, лишь разозлит.

Я прошелся вдоль линии, вглядываясь в черные пороховые подпалины на сене.

– По итогу мы видим, что, сделав три слаженных залпа и потратив уйму казенного пороха, свинца, солдаты выбили бы из строя едва ли десятую часть наступающего неприятеля. А теперь добавьте к этой арифметике взаправнишний бой. Представьте, что на солдат скачет конница или идет стена штыков. Каждый боец будет трястись от животного страха, руки задрожат, глаза застелет пороховым дымом. Процент попаданий упадет в разы! При такой огневой подготовке выходит, что поражение вражеской пехоты становится не результатом выучки русского солдата, а лишь следствием слепой случая. Улыбкой воинской Фортуны!

И ведь это была горькая правда. Тот же Матюшкин, человек опытный, неоднократно докладывал мне в приватных беседах: более-менее сносно наша пехота могла отрабатывать огнем лишь по очень плотному строю, да и то – по не самому дисциплинированному, восточному противнику.

А что касается славной Полтавской баталии… Ну да, там мы выиграли, спору нет. Но победу там принесла уж точно не снайперская стрельба инфантерии. Полтаву мы вытянули за счет того, что русская линия банально была длиннее шведской и охватывала ее фланги.

Еще и за счет того, что конница ударила вовремя и мощно. Редутов, которые стояли героически, об которые шведы в кровь разбили лоб, потеряв драгоценное время и силы. И артиллерия, опять же, отработала тогда на славу, выкашивая ряды каролинцев картечью. Но никак не ружейный огонь линейной пехоты.

– А нынче посмотрим, как солдаты справятся с тем, что пойдут в штыковую атаку, – резюмировал я, отбрасывая исторические размышления.

Я тут же махнул рукой стоявшему поодаль офицеру, чтобы представление продолжалось. Подходить к мишеням во время штыковой мы, разумеется, не собирались, поэтому вся наша процессия неспешно развернулась и зашагала обратно, к специально оборудованному наблюдательному пункту.

Там уже суетились денщики. Были расставлены походные столы. На одном из них призывно дымился пузатый, какой-то неуклюжий прадедушка нынешних самоваров – конструкция была настолько странной и громоздкой, что во мне тут же проснулся зуд инженера-модернизатора. Рядом лежала свежая выпечка, прикрытая сукном от мороза, и стояли кувшины с подогретым вином со специями. Так, для согрева министров. Сам я к этому напитку сейчас не притрагивался – не по мою больную душу было это пойло.

Тем временем на поле забили барабаны. Роты пошли в штыковую.

Сказать, что атака была проведена из рук вон плохо – значило бы соврать. Но для меня, с моей оптикой, это было показательно ниже того среднего уровня, который я держал в голове. И ведь мы сейчас смотрели не на рекрутов, а на гвардейский Преображенский полк!

– Выход в штыковую обернулся катастрофой прямо на старте, – вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, начал чеканить я, глядя, как серая масса солдат бежит по снегу. – Солдаты совершенно не чувствуют локтя ближнего своего! А это значит, что базовая строевая подготовка у них хромает на обе ноги. После собственных же выстрелов, оказавшись в густом задымлении от пороховых выхлопов, они попросту растерялись. Линия сломалась. Вместо единого, монолитного строя, который должен надвигаться на врага как неумолимая стальная стена со штыками, вперед побежала куча. Неорганизованная толпа с ружьями наперевес.

Будущие министры, а пока члены Государственного Совета молчали, потягивая горячее вино и опасливо косясь на мой потемневший профиль.

Конечно, кто-то из них мог бы подумать, что я придираюсь. Что я требую невозможного. Можно было бы списать это на то, что я – человек из далекого двадцать первого века, начитавшийся умных книжек и насмотревшийся красивого кино, а потому многого не понимаю в реалиях восемнадцатого столетия. По-хорошему, мне бы стоило замолчать и дать слово тому же старому вояке Голицыну.

Но правда заключалась в другом. Я смотрел на поле боя не только холодным разумом человека из будущего. Я пользовался остатками памяти самого Петра Великого.

Да, порой сознание покойного императора словно бы окукливалось, отказываясь выдавать мне нужные пароли, явки или имена вельмож. Но когда дело касалось армии, флота, ремесла или вот таких полевых учений, в моей голове разворачивался настоящий театр. Сейчас, глядя на бегущих преображенцев, я чувствовал, как внутри меня происходит жаркий спор.

Диалог. Дискуссия двух эпох. Мой современный перфекционизм схлестнулся с тяжелым, выстраданным в крови опытом Петра Алексеевича. И, что самое удивительное, в оценке этой бездарной штыковой атаки оба моих «я» были абсолютно, категорически согласны друг с другом. Это была не армия. Это был сырой материал, который мне еще только предстояло вылепить заново.

Так что слова, которые сейчас срывались с моих губ, были не просто раздражением дилетанта. Это был кристаллизованный итог моих внутренних споров и противоречий, сплав опыта двух совершенно разных эпох.

– Атака, господа, возможно, и должна начинаться с выстрела, но сама она обязана быть яростной и скоротечной! Пуля – дура, штык – молодец! Вот так мы и должны с вами воевать! – я сам не заметил, как выдал эту знаменитую формулу из будущего, распаляясь, выдавая эмоцию и переходя чуть ли не на крик. Мой голос разносился над заснеженным полем, заставляя министров зябко вжимать головы в плечи. – Стрелять солдата нужно учить нещадно. А ходить в штыковую атаку строем нужно выучивать так же, как кавалерию учат держать строй на галопе! Чтобы каждый солдат плечо своего соратника чувствовал, чтобы линия не рассыпалась в толпу! И чтобы этот стальной еж шел на врага крайне быстро, не давая неприятелю ни единой возможности произвести хладнокровный второй залп!

Получится ли еще когда вот так всем наглядно показать, чего именно я хочу и от военной реформы и от людей, которые ее будут осуществлять? Так что спектакль продолжался, не все заготовки были показаны, не все сцены сыграны.

Глава 18

Петербург.

27 февраля 1725 года

Все слушали молча. Никто не смел противоречить. Конечно, прежде всего дело было в том, что я – самодержавный император, и спорить со мной, особенно в свете недавних казней, чревато плахой. Но ведь ранее прозвучало и мое прямое императорское слово: я сам требовал, чтобы они меня останавливали, если я, по их мнению, в чем-то не прав. Но в ответ должна была прозвучать не лесть, а железная аргументация, чтобы я понял – мой сановник говорит по делу, а не просто сотрясает морозный воздух.

Они молчали. А я, тяжело дыша и глядя на их озябшие лица, продолжал внутренний монолог. Конечно, тот же великий Суворов в моем времени не утверждал, что врага нужно бить исключительно штыком, хотя именно его тактика побед в XVIII веке стала убийственной для всех врагов России. Суворов уповал на другое: стрелять нужно точнее. Пуля дура, если выпущена в молоко. А для того, чтобы стрелять точно, нужно, как минимум… просто регулярно стрелять.

Я немного успокоился, взял со стола кружку с горячим сбитнем, согрел об нее ладони и уже совершенно спокойным тоном продолжил:

– А что мы имеем на деле? В армейских пехотных частях стрельбы производятся в лучшем случае раз в три месяца. В остальное же время солдата в казармах учат заряжать и разряжать пустое ружье, чистить медь до блеска, тянуть носок на плацу, а порой – и вовсе ничему не учат, кроме как генеральские поля орать… – я, возможно, немного преувеличивал бедственное положение дел, но мне нужно было сгустить краски.

В целом, если уж положить руку на сердце, я сгущал… И с обувкой слегка перегнул, но никто не остановил, даже Голицын, что я был не совсем прав, ни иные. Не знают положения дел в армии? Тогда все еще хуже. Но будем познавать вместе, получается.

– Где же пороху-то на всё это напастись, государь, чтобы стреляли часто? А свинца? – тихо, с глухой тоской в голосе произнес князь Михаил Михайлович Голицын. – И в сопогах повинны быть солдаты, да соломой утепляться…

В его тоне чувствовалась едва ли не личная обида и унижение старого полководца, вынужденного оправдываться за нищету вверенных ему войск.

Я резко обернулся к нему.

– Соломой?.. Но правильный вопрос, князь, ты задал, – чеканя каждое слово, ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Зришь в корень. Если мы хотим иметь по-настоящему сильную армию, мы должны ее бесперебойно снабжать. Поэтому первостепенным для империи сейчас является даже не сама армия как таковая, а постановка всей России на новые промышленные столпы. Армия – это лишь вершина айсберга! Мда… что есть айсберг не ведаете… Вершина горы еть суть армия. Сукно у нас на мануфактурах в последнее время стали ткать лучше, чем двадцать лет назад, но оно всё еще паршивое и уступает английскому. Жалованье платится вовремя только гвардейским частям в столице, да и то – со скрипом. Часто, чтобы офицеру кормится, его нужно отпускать в свое поместье. А полки где квартируются? Да когда как. Казармы нужны, постоянные места… слово такое есть немецкое… дислоцирования.

Я сделал шаг к Голицыну и несильно, но весомо хлопнул его по плечу:

– Не твоя это нынче забота, Михаил Михайлович. Державная. И будет тебе снабжение. Специально по этому году я дам военному ведомству сверх всяких смет один цельный миллион рублей.

Министры вокруг стола дружно ахнули, позабыв про мороз. Миллион рублей наличными – сумма по нынешним временам колоссальная, астрономическая. Голицын вскинул на меня потрясенный взгляд.

– Деньги будут, – жестко отрезал я, пресекая перешептывания. – Но тратить их с умом! Учить солдат боевому делу от зари до зари. Пошить им всем обувку добрую, зимнюю. А еще… вводить в войсках будем вещь такую, как…

А вот тут я замялся. Слово едва не сорвалось с языка. Назвать шинель – «шинелью»? Но в нынешнем русском языке этого слова в таком значении просто не существует. Для них это прозвучит как какая-то тарабарщина, заморская блажь, придуманная в бреду, а не название важнейшего, эпохального элемента солдатского обмундирования.

– Назовем это… особым зимним кафтаном, – наконец нашел я понятный эквивалент.

Я жестом подозвал Бестужева, выхватил из его рук пухлую кожаную папку, в которой хранились многие листы с черновиками моей грядущей военной реформы. Покопавшись, я достал на свет плотный лист бумаги с лично нарисованными эскизами. Тот самый чертеж пехотной шинели: с высоким воротником, хлястиком и глубокими полами. Я развернул бумагу так, чтобы видели все.

– Вот такую справу обязаны носить все линейные пехотные части в холода, – я постучал пальцем по эскизу. – Плотное, толстое сукно. Это будет тепло, не стеснит движений в штыковой атаке и позволит спать на снегу, завернувшись в полы.

Я обвел взглядом свиту, предвосхищая возражения интендантов о дороговизне меха.

– Слушать мои правила: в караулах, на постах, будет дозволительно стоять в овчинных тулупах, обязательно в валенках, али в унтах, – но только лишь тогда, когда быстро вода замерзает на дворе, в лютые морозы! В иных же случаях – маршировать, воевать и жить в этих новых суконных кафтанах не нужно, лишь зимой. Либо, если погода позволяет, в шерстяных плащах-епанчах, которые мы из летней формы тоже убирать не станем. Солдату нужно удобство для убийства врага, господа. А не красота для парада. Уяснили? И убираем парики. Короткая стрижка, али вовсе лысые. Дозволяется будет волосы растить офицерам, ну и солдатам, если в полку вшей не будет ни у кого.

Они читали о реформе, я многое только лишь повторял, напоминал, что о написанном мной же помню. Как, например, и о том, что при каждом полку будет создаваться санитарная служба, как часть общей медицинской. Она должна будет следить за состоянием бивуаков и долгосрочных стоянок полка, за питанием, водой, отхожих местах и многом другом.

Вернувшись под навес, я еще долго и упорно вколачивал в головы своих сановников прописные истины военного дела.

– Стрелять солдатам надлежит не реже, чем два раза в неделю! – диктовал я, глядя, как Бестужев торопливо делает пометки. – Причем начатая еще моим великим предшественником унификация вооружения должна быть продолжена немедленно. Это же позорище, господа! Калибры у ружей гуляют так, что солдатам перед боем приходится зубами или молотками пули под стволы подгонять! Они-то всё это делать умеют, от нужды приспособились. Да только казенных напильников у простого рядового нет. И покуда мы эту проблему с разнобоем калибров с корнем не вырвем, приказываю: выдать в войска хотя бы плоские напильники или надфили. По два на каждый плутонг! Чтобы пулю могли обточить по науке, а не топором рубить.

Я говорил и смотрел прямо в глаза Голицыну. Он должен все это начинать делать, его епархия. Хотя лезть в дела армии я не перестану.

– Князь Михаил Михайлович, ты учи солдата… как никогда не учили, словно сильнейший нас на голову вражина стоит под Петерсбургом и Москвой. Учи на совесть… спрошу по всей строгости…

Я перевел дух и обернулся к стоящему поодаль командиру.

– Генерал Матюшкин! Подведи-ка ко мне людей из тех, что ты отобрал по моему тайному приказу, – распорядился я.

Это была еще одна из немногих заготовленных мной реприз сегодняшнего спектакля. Уже через пару минут перед навесом, печатая шаг, выстроились три шеренги. Совершенно три разных типа солдат, разделенных по возрасту.

Вообще, гвардия – подразделение элитное, и подобных проблем здесь стараются не держать. Чуть кто захворал или состарился, не дослужившись до серьезных унтер-офицерских чинов – мигом списывают в дальние армейские пехотные полки. Там, в гарнизонной глуши, эта проблема и скапливается, гноя армию изнутри. Но ради сегодняшней демонстрации Матюшкин постарался на славу и вытащил нужные мне типажи из петербургских задворок.

И уже скоро передо мной и высшими русскими чиновниками стояли три десятка русских солдат. Первый десяток – совсем зеленые рекруты, взятые по прошлой осени. Второй десяток – матерые служаки, отдавшие армии по пять-семь лет. И третий десяток – явные старики, мужики возрастом от сорока пяти и выше, хотя по их изможденным лицам им смело можно было дать все семьдесят.

Я медленно спустился с помоста и подошел к первой шеренге. Осенний набор.

– Посмотрите на них, господа, – я остановился напротив одного из парнишек, взял его за острый, торчащий подбородок, заставив поднять испуганные глаза. – Худой, прозрачный, в чем только душа держится. А ведь этого парня казна откармливала почитай что полгода! Каким же заморышем он тогда в армию пришел? Вот и выходит математика: первый год службы мы их должны просто жратвой пичкать, чтобы от ветра не падали, а не строю учить. Убытки одни, а и по прошествию цельного года солдата армия не имеет, токмо учить собирается.

Я отпустил подбородок рекрута и повернулся к свите, повысив голос:

– А ведь за этот самый год из него можно и должно сделать достойного бойца, который будет грудью линию держать и стрелять добре! Но чем этот рекрут занимается на самом деле? Я вам скажу! Он свиней разводит! Он генеральские усадьбы строит! Порой доходит до того, что солдатики, как во времена бунтующих стрельцов, у нас землю пашут на господ офицеров! Казенный солдат превращен в дарового холопа!

Под навесом повисло гробовое молчание. Почти все сановники потупили взоры и уставились в затоптанный снег. Я бросил быстрый взгляд на Миниха. Будучи честным служакой, он всё же невольно отвел глаза. Я понял: и он грешит подобным делом. Жаль… хотелось все же иметь хоть кого-то в своем окружении, но с кристально чистой репутацией. Нет таких.

Просто в их системе координат никто не думает, что это воровство у государства. Логика железобетонная: если есть бесплатная рабочая сила в зеленом мундире, отчего бы ее не использовать на постройке личной дачи, обустройства поместья? Отношение к службе такое не только лишь в армии, везде. Кто чем заведует, тот считает, что это его, мол, государь посадил на кормление.

Я шагнул ко второй шеренге, ко другому десятку солдат.

– А вот это – краса и гордость! – тон мой резко потеплел. – Вышколенные, плечистые, усатые молодцы. Хоть сейчас делай из них показательные роты. Смотришь – душа радуется! Это те самые русские богатыри, при виде которых у любых европейцев пятки сверкать будут еще до того, как наши в штыки ударят. Это пять-семь лет кто служит. Кто и службу ведает, кто и здоров силой и разумом, увечий не много получил. Вот стандарт армии! Таким быть русскому солдату!

И, наконец, я подошел к третьей шеренге. Вздохнул. Стариков я собирался разнести в пух и прах, но, глядя на эти серые, изрезанные морщинами лица, почувствовал укол жалости.

– А эти… – я покачал головой. – Они свое отслужили. Но не годятся они больше ни для долгих форсированных переходов, ни для жаркого сражения. У одного суставы вывернуты, хромает. У другого руку тянет от старой раны. Третий вон, слышите, как сипит? Переболел чахоткой и задыхается на морозе.

Мой внутренний голос человека из XXI века язвительно шептал: «Да если бы у меня здесь был рентген или простейший аппарат УЗИ, я уверен, что всю эту шеренгу немедленно упекли бы в стационар на долгое, мучительное лечение. У них же легкие в рубцах, а суставы стерты в порошок!»

Но вслух, для людей XVIII века, я сказал иначе, жестко и прагматично:

– Зачем мы держим подобных людей в строю? Кого мы пытаемся обмануть бумажной численностью полков? Они съедают провиант, им шьют мундиры, им платят жалованье. Но в первом же серьезном марш-броске они упадут замертво на обочине, став обузой для обоза. А если дойдут до поля боя – не выдержат ни штыкового удара, ни отдачи от тяжелой фузеи. Зачем они нужны армии, господа министры? Жду ответа!

Понятно им было, что вопрос прозвучал риторический, не требующий ответа, так, для красоты речи сказанное. Хотя пусть напрягут мозги, да прочувствуют мой эмоциональный позыв. Не нужны нам в большом числе такие старики. Вот те, кому лет так сорок, нужны в некотором числе, как инструкторы.

Но только на оплате, чтобы и семьи могли они завести и здоровые были чтобы, службу знали от и до. И тогда будет чему им научить молодняк. Дедовщину бы немного сбавить введением инструкторов, а не отдавая судьбу новобранца на откуп старослужащему, иначе… Это просто ужас. И даже смерти, которые списываются под санитарные потери. Это одна из причин, почему солдаты бегут из армии даже в то время, когда Россия активно не воюет.

– Вот потому-то я и говорю, господа! – мой голос звенел, разрывая морозную тишину, и я уже не пытался скрыть клокочущих внутри эмоций. – Если через пятнадцать лет беспорочной службы мы будем отпускать солдата на волю, пока он еще в силе, пока способен растить детей, пахать пашню да жонку мять на сеновале – то и в России прирост людской будет! А мы с вами получим надежный, обученный резерв. Если, не дай Бог, такая навала, как тяжелая война со шведом или турком, вновь придет на наши земли, мы этих мужиков вмиг призовем. Разве долго будет поставить таких ветеранов под ружье, если вдруг не станет хватать молодых? Да в один день встанут!