Текст книги "Промышленная революция (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5

Петербург.

8 февраля 1725 года.

– Что происходит? – спросил я, входя в столовую. – Лиза! А-ну отойди от Петра!

Но та вцепилась в волосы наследника и тягала его с остервенением. Петр сидел на стуле и только чудом еще не упал.

– Корней! Реши! – строго сказал я.

Он быстрее доберется до эпицентра энергетического взрыва.

Тут же Петр развернулся и оттолкнул Лизу. Сопротивляется? Уже хорошо. А то как-то быть битым девчонкой – так себе история для мужчины, еще и наследника Престола Российской империи.

Корней подскочил и охватил Лизу, оттаскивая от наследника Трона. Да так… за ее выдающиеся формы. Та тут же отпустила Петра, встала, как вкопанная. Чеботарь понял, что не за те места схватился и даже… Ну словно дети. Корней покрылся краской. Елизавета же так на него смотрела…

– А-ну, хватит! Лиза, Бутурлина отправляю по-дальше от тебя, так ты на Чеботаря глаз метишь? Его тоже отправить? – сказал я. – Постеснялись бы герцога.

Дочь только фыркнула, но вот Корней тут же собрался и отошел от моей златовласой дочурки предельно по-дальше, даже нелепо ударился о стену, но… не прошел сквозь нее.

– Я ничего не видеть, – отозвался весело голштинец и продолжил не отсвечивать, лишь с интересом наблюдая за развязкой спектакля.

– С чего все началось? – спросил я у Лизы, как у старшей.

Она посмотрела на Петра, тот, как щенок скулящий, безмолвно просил не говорить, что произошло.

– Прости, батюшка, – после паузы, когда Лиза переглядывалась с Петром, стала говорить златовласка. – Ничего такого и не было. Я виновная. Но ты меня же, Полтаву свою, не осудишь? А я покорной буду.

Я улыбнулся. Вот такие моменты больше говорят о том, что зарождаются некие нити, скрепляющие семью, чем тысячи слов и уверений. Не сдать своего… племянника, не выдать свою тетку. И Наталья сидит, как в рот воды набрала, Анна смотрит на всех иных и тоже отказывается нарушить коллективную договоренность, молчит.

Я узнаю, что произошло, обязательно, интересно же. Да и догадываюсь. Мне уже докладывали, что Петр облизывается на Лизу. Еще и полового созревания не случилось у парня, а туда же. На тетку смотрит. Впрочем, в иной реальности ведь было такое.

– Замуж нужно тебя, Лиза, быстрее отдать, – сказал я, потом обратился к остальным: – мы есть будем? Я голодный. Да и есть еще о чем поговорить.

Сегодня у моего внука, цесаревича Петра Алексеевича, был полноценный учебный день. И я решил воспользоваться моментом: не просто заслушал отчет о том, какой урок собирались преподать наследнику престола, но и жестко внес в него свои коррективы. От латыни и богословия я потребовал перейти к точным наукам, но сделать упор на историю. Экономику и менеджмент, как и психологию управления, как я ее понимаю для императора, сам внуку преподам. Но математика – царица наук.

Пока была вторая смена блюд и должны были подать кашу, по моему рецепту, гурьевскую, решил проверить наследника, как он усваивает науки. Ну и тему разговора нужно было сменить.

– Дважды два! – бросил я прямо за обеденным столом, глядя на жующую физиономию Петруши.

– Четыре! – радостно и с набитым ртом отчеканил он.

– Семь помножаем на восемь, – не дав ему выдохнуть, выпалил я следующий вопрос.

И… наследник поплыл. Глаза забегали. Великий князь откровенно «слился», мучительно силясь вспомнить ответ. Сидящая рядом сестренка, Наташа, тут же склонилась к нему и начала спасительно шептать цифры на ухо, но я осадил ее строгим, тяжелым взглядом. Замолчала.

Да, основа основ – это таблица умножения. Я, человек из будущего, с немалым удивлением для себя узнал, что именно в этом веке и именно моим предшественником в этом теле, Петром Великим, в России была впервые введена эта самая таблица Пифагора. Только при нем страна окончательно перешла с громоздких буквенных обозначений на нормальные арабские цифры.

Какую бы дичь ни творил прежний хозяин моего тела, но для меня – человека, искренне любящего математику и считающего, что любое государственное дело можно просчитать при помощи цифр, таблиц и схем – одно только это делает Петра по-настоящему Великим. Переход на цифры и основание Академии наук, куда вот-вот приедет уже приглашенный профессор Леонард Эйлер, – это фундамент.

Хотя скотина он, Петр, если честно, редкостная.

Стольких людей сгноил, замучил, обидел – порой ни за что, вопреки всякому здравому смыслу. И самое страшное – я ловил себя на мысли, что и сам уже готов точно так же карать и казнить.

Ведь уже скоро, буквально через пять-шесть дней, должна состояться первая публичная казнь по приговорам, которые я лично хладнокровно подписал. Да, я успокаивал себя тем, что казню действительно виновных. Того же Андрея Ушакова, главу Тайной канцелярии, я решил всё же показательно покарать и отрубить ему голову. Кто-то же должен был окончательно и бесповоротно ответить за смерть моего сына, царевича Алексея. Кровь за кровь.

По-хорошему, там половину двора надо было тащить на плаху. Но если заставлю отвечать всех, кто был к этому причастен, то я останусь управлять империей, наверное, вдвоем с одним только Минихом. Остальных придется повесить. Так что Ушаков станет ритуальной жертвой. Чтобы и иные понимали, а я так и прямо скажу: «Кто отступится, кто не будет служить, того ждет судьба Ушакова».

Я отогнал эти мрачные, пропитанные кровью мысли и снова посмотрел на смущенного внука.

– В следующий раз, Петр Алексеевич, у вас всё обязательно получится, – мягко, уже без давления подбодрил я наследника.

Я нашел мотивацию для наследника, чтобы он учился. Я не знал, откуда у него эта страсть. Когда они с сестрой находились в опале, вдали от двора, я и ведать не ведал, что Петруша так фанатично увлекается псовой охотой. Ему и лет-то маловато для серьезных выездов. Но именно охота стала моим главным рычагом давления на него.

Главным призом, который стоял сейчас на кону для наследника российского престола, было мое разрешение на выезд в леса. Уговор был жестким: если я задаю десять вопросов по таблице умножения и на все десять он отвечает без запинки – мы организовываем охоту. Выезжаем узким кругом на свежий морозный воздух. И я очень надеялся, что там мы действительно отдохнем, а не усугубим мои обострившиеся болячки.

Впрочем, пока он выучит досконально таблицу умножения, я либо помру, либо выздоровею окончательно.

Оставив внука переваривать цифры, я повернулся к женской половине стола.

– Ну что, все готовы к завтрашнему балу? – с легкой иронией спросил я у нарядных дамочек.

– Батюшка, Богом заклинаю, не делай так больше! – тут же всплеснула руками моя дочь Елизавета. Глаза ее горели праведным модным гневом. – Ну как же можно новые правила ввести и назначить прием уже через день⁈ Мои портные вторую ночь шьют не покладая рук, пальцы в кровь искололи!

Я рассмеялся. Возмущение юной цесаревны было искренним и по-своему очаровательным. Уж кто-кто, а будущая императрица Елизавета Петровна больше всего на свете боялась появиться в свете в старом платье. Империя могла подождать, а мода – никогда.

Между прочим, это она возмущалась уже по второму кругу. Еще вчера вечером Елизавета ворвалась ко мне в кабинет и выплеснула всё свое негодование по поводу того, что обнаглевшие портные требуют двойную плату за срочный пошив нового платья. На мой резонный совет надеть что-нибудь из старых нарядов – которых, как я точно знаю, у нее немерено, целые комнаты забиты, – моя младшая дочь только презрительно фыркнула.

А затем закатила грандиозную сцену. Она начала пространно и со слезой в голосе вещать о том, что батюшка ее совсем не любит, позабыл-позабросил, и вообще она теперь сиротиночка убогая, которую всякий при дворе обидеть норовит. И ведь не стесняется никого, не смущается тому, что и Наталья и Анна осуждающе смотрят.

– А что? – ответила Лиза на их взгляды. – Вам не нужно? А мне – да. Мне еще жениха встречать скоро.

Так себе аргумент…

Я с искренним интересом, как в театре, досмотрел этот моноспектакль до конца. Но всё же пришлось сдаться и выписать Елизавете денег на этот каприз. Тем более что она задумала сшить нечто необычное – наряд, который в моем времени назвали бы смелым трендом. Она обещала, что это будет не просто нелепая химера, а изящный синтез строгого европейского платья и традиционного русского наряда.

Так что я успокоил себя тем, что не швыряю в пустоту казенные деньги на прихоти разбалованной дочери, а вкладываю средства в развитие русской культуры. Так легче выделять аж семь сотен рублей. Это большие деньги!

Я действительно считаю, что нам жизненно необходимо грамотно соединять наши традиции с западными технологиями и стилем. Иначе никак. Нам так или иначе придется вести с Европой диалог, контактировать, торговать и перенимать опыт, дозволять ее культуре проникать в нашу.

В противном случае мы рискуем превратиться в подобие Османской империи, которая в моей истории уже со второй половины девятнадцатого века стала «больным человеком Европы» и не рассыпалась окончательно лишь потому, что европейские державы искусственно поддерживали ее ради баланса сил.

А ведь всё шло к тому, чтобы и Россия стала таким же рыхлым, отсталым азиатским колоссом на глиняных ногах. И если быть честным, если бы мой предшественник, Петр Великий, даже совершая чудовищное количество ошибок, не переломал страну через колено, мы бы рухнули. Если бы русские полки не стали строиться на европейский лад, если бы мы остались с архаичной поместной конницей и бунтующими стрельцами, Россию ждала бы бесконечная череда унизительных поражений и распад.

– Анна, Наталья, а у вас нет проблем с тем, во что обрядиться на завтрашний прием? – перевел я взгляд на старшую дочь и внучку.

– Спаси Христос, батюшка, нарядов вдоволь хватает, – кротко ответила Анна Петровна.

Елизавета на эти слова только нечленораздельно, но явно неодобрительно хмыкнула – для нее надеть платье второй раз было сродни преступлению против человечества.

Анна Петровна, ответив мне, почему-то тревожно покосилась на своего мужа, герцога Голштинского Карла Фридриха, который сегодня тоже присутствовал на семейном обеде. Кстати о нем…

– Карл, – я повернулся к зятю, нацепив на лицо самую благодушную маску. – Я бы хотел видеть на приеме не только вас, но и вашего первого министра… господина фон Бассевича, если я не ошибаюсь.

Герцог Голштинский нервно моргнул, выпрямляя спину, но я не дал ему вставить и слова, продолжив:

– Вот его, пожалуйста, и приведите с собой. А после первого менуэта я бы хотел, чтобы вы вдвоем подошли ко мне. У меня есть кое-что… важное… сказать вам обоим.

Я произнес это предельно доброжелательно, но в глазах зятя мелькнул неподдельный испуг.

Да, теперь они с Бассевичем наверняка всю ночь спать не будут. Станут метаться, пить вино и гадать, что же такого русский царь хочет им сказать в приватной беседе. Прознал ли я о жажде их убить меня? Или герцог не в курсе планов своего министра?

Так что сказать мне было что.

Моя недавняя затея с Тайной канцелярией сработала: удалось приставить правильных, неприметных «топтунов» к самому герцогу и к его пронырливому первому министру. И пусть соглядатаи подслушали много пустой дипломатической болтовни, в одной из бесед проскользнула суть. Всего несколько неосторожно брошенных предложений. Но таких, что взбудоражили Девиера.

А я ведь узнал раньше его. Сообщили. Все же у Антона Мануиловича еще испытательный срок.

Но этих слов мне теперь с лихвой хватит, чтобы взять голштинскую партию за горло и резко повернуть всю геополитическую историю вокруг Шлезвига и северных альянсов в нужную мне сторону.

Но всё это – заботы завтрашнего дня. Сперва я хочу как следует помариновать в неведении и самого герцога, и его первого министра. Что же касается Бассевича, то такой ушлый деятель рядом с моим слабовольным зятем мне категорически не нужен. Слишком уж он деятелен, слишком хитер и, я бы даже сказал, весьма неглуп.

Надо будет придумать, куда бы пристроить его таланты на бескрайних просторах России. Куда-нибудь подальше, чтобы глаза не мозолил и уж точно ни в каких столичных интригах не участвовал.

– Что ж… – я выдержал паузу, обводя взглядом притихший стол. – А почему же никто не обмолвится ни словом про бабушку, а, Наталья?

Внучка, великая княжна Наталья Алексеевна, испуганно поежилась, опустив глаза. Она отчаянно не знала, что ответить.

Тайная канцелярия и такое доложила, да в деталях. Да, вчера они тайно встречались с Евдокией Лопухиной – первой женой моего предшественника, сосланной в монастырь. Встреча выдалась бурной, слезной и невероятно эмоциональной. Хотя, надо признать, моя опальная бывшая женушка, видимо, опасаясь, что это свидание с внуками станет для нее последним, изо всех сил сдерживалась. В открытую антихристом меня не называла и убить не призывала.

Но внуки-то у меня не дурные и не глупые. Прекрасно поняли, к чему бабушка закатывает истерики, плачет и без конца поминает их казненного отца. Евдокия всё причитала, настойчиво утверждая, что Петруша – вылитый мой сын Алексей. Чушь. Ничего общего. Они даже внешне абсолютно разные.

Я отложил приборы и произнес, чеканя каждое слово:

– Усвойте впредь, и пусть это будет уроком для всех: я буду знать о вас многое, если не сказать – всё. Но мне бы очень хотелось, чтобы о своих делах вы рассказывали мне сами, не дожидаясь моих вопросов. Разве я осуждаю вашу встречу с бабушкой? Нет. Мои конфликты с ней – это наши с ней отношения, дела давно минувших дней. А вы – ее кровь. И пока она не говорит вам откровенную крамолу, не плетет заговоры и не оскорбляет меня и русский престол – общайтесь. До этих пор вы вольны видеться со своей родственницей столько, сколько вам заблагорассудится. Не нужно прятаться от меня по углам.

На этой тяжелой, но предельно ясной ноте семейный обед, по сути, и завершился.

Оставив родственников переваривать услышанное, я отправился к себе в кабинет. На столе меня ждала стопка бумаг. Сейчас мне предстояло проанализировать, на мой взгляд, единственные более-менее достоверные цифры во всем этом бюрократическом хаосе – отчеты о пересечении границы Российской империи иностранцами.

Эти миграционные потоки – важнейший маркер развития государства. Они лучше любых хвалебных реляций показывают, насколько страна экономически привлекательна для умных и предприимчивых людей извне. Вот эти цифры я сейчас и изучу, чтобы потом свести их в единую матрицу при окончательном аудите империи.

А затем – за перо. Нужно создавать учебник по менеджменту. Предстоит серьезно обдумать, как адаптировать современную науку управления под здешние реалии, чтобы не взорвать их феодальные мозги окончательно.

И, конечно, Устав. Идея Марии Кантемир не шла из головы. Необходимо срочно создать Устав государевой службы – жесткий, понятный Регламент, в котором будет четко прописано, что именно чиновник обязан делать, как он должен это делать, и что ему будет за несоблюдение этого Устава.

Работы – непочатый край. Как бы еще умудриться поспать перед завтрашним испытанием… Впереди мой первый официальный прием. Мой первый бал. Моя первая ассамблея, которая должна показать этому двору, что правила игры изменились навсегда.

– С чего это я так волнуюсь? – тихо, себе под нос сказал я.

– Государь, ты сказал что? – тут же отозвалась Мария, завершавшая вышивать платок, который завтра закинет на себя во время приема, в русско-византийском стиле.

– Нет, ничего. Ложись рядом со мной!

Мария стала раздеваться. Эх… нет, я выздоровею, точно. У меня такая мотивация!

Глава 6

Петербург.

9 февраля 1725 года.

Как я им ни зачитывал указ о том, что нынче будет не так называемый «Всешутейший и всепьянейший собор», а вполне себе приличный светский прием – как я это себе представлял, в духе екатерининских времен, разве что с легким русским антуражем, – народ всё равно ждал привычной вакханалии.

– Батюшка, а кого ты в этот раз назначишь «игуменьей всея п* ы», а кого наиглавнейшей «пи* опродавщицей»? – явно пребывая на кураже и в предвкушении матерного и пьяного праздника, звонко спросила меня Лиза.

– Елизавета, если я еще раз услышу из твоих уст подобные речи, то прикажу отхлестать тебя по губам… – жестко оборвал я.

Она изумленно распахнула глаза и порывалась что-то возразить, но я пресек это, просто подняв ладонь. Едва не добавил вслух, чем именно могу приказать отхлестать… но вовремя прикусил язык. Нет, это уже перебор. Да и Бутурлин в своих признательных записках описал такое. Не стоит повторяться.

И тут же, с абсолютно непроницаемой, каменной серьезностью – а ведь именно ему я накануне лично диктовал указ об изменении правил ассамблеи! – ко мне подошел Бестужев и почтительно осведомился:

– Кого Ваше Величество нынче соизволит назначить «архиереем жопным»?

Я посмотрел на Бестужева как на конченого дурачка. Впрочем, по петровским же правилам – на самом деле нет – подчиненные перед лицом начальства и так должны были иметь вид лихой и придурковатый.

Зал и анфилады Зимнего дворца тем временем наполнялись. Народ всё ещё собирался, и пока я не видел в толпе ни одного счастливого лица. Разве что кроме сияющей Елизаветы Петровны. Остальные были натянуты как струна, бледны и мрачно сконцентрированы, ожидая привычной пытки. И если даже мой личный секретарь ни черта не уловил тенденций, которые я пытался донести новыми правилами, то что уж говорить о людях, которые этот указ слышали только в чужом пересказе?

– Значит так, Алексей Петрович… – медленно начал я.

И не успел даже моргнуть, как чужое, первобытное естество внутри меня взяло верх. Моя рука метнулась вперед быстрее мысли, стальной хваткой вцепившись Бестужеву в горло.

Складывалось пугающее впечатление, что «мой» царский гнев эволюционирует. Если раньше я хотя бы чувствовал его приближение – перед вспышкой ярости по всему телу словно пробегал разряд молнии, давая долю секунды на реакцию, – то теперь зверь вырывался наружу мгновенно, без предупреждения.

– Вот видишь, что бывает с государем… – обманчиво ласково заговорил я, разжимая пальцы и стряхивая несуществующую пыль с воротника тяжело дышащего Бестужева. – Вот что бывает, когда указы государевы читаешь через строчку. Я же ясно дал понять: всякие обзывательства, кои ранее на ассамблеях были, прекратить и более не пользовать! И никакого богохульства, чтобы не было даже глумливых упоминаний о Церкви нашей Пресвятой!

Я чеканил практически слово в слово тот указ, который издал накануне. И, что характерно, побледневший Бестужев повторял его про себя, беззвучно шевеля губами. Значит, отлично он знает этот самый указ. Дело было в другом.

– Так, Ваше Величество… Кто уж тут кого обижает? – хрипя и потирая помятую шею, залепетал он. – Али стать «епископом жопным» плохо? Всё честь великая…

А потом этот деятель, окончательно придя в себя, начал на голубом глазу доказывать, что и богохульства-то никакого в этом нет. Разве же плохо посмеяться над католической церковью? Они же паписты, еретики! Что им станется? Да и вовсе даже не над католиками смех, а так, над выдуманной, несуществующей церковью ради веселья.

Я слушал этот лепет, и у меня волосы шевелились на затылке. Складывалось стойкое ощущение, что эти люди, привыкшие жить в атмосфере тотального террора, даже не до конца понимают, что происходило на этих гулянках годами. Что это был прямой, идущий катком наезд именно на Православную церковь. Что это было публичное втаптывание людей в грязь, унижение такого запредельного, скотского уровня, что я просто диву давался. И они настолько к этому привыкли, что искренне считали изнасилование собственной чести «великой честью и забавой».

– Никаких «игумений п***ы», никаких «жопных епископов»… А если хоть кто-нибудь посмеет назвать меня «Пахом-пихай-х*й», как ранее называли, – гневаться буду страшно. Вот так всем и передай.

Я рубил эти слова с ледяным лицом, хотя на самом деле глубоко внутри меня трясло от смеха. Хотелось просто заржать как коню. Весело? Да. Безумно пошло? Конечно. Я понимал, что это дико, некрасиво и запредельно жестоко по отношению к людям, особенно с учетом нравов этой эпохи… Но ведь, черт возьми, смешно! Своей первобытной, абсурдной дикостью.

Мне показалось, что юная Елизавета оказалась единственной, кто искренне разочаровался в таком ответе. В ее глазах погас огонек предвкушаемого безумия. А вот Анна Петровна посмотрела на меня с каким-то новым, настороженным уважением. Она вглядывалась в мое лицо, пыталась рассмотреть во мне что-то иное, словно перед ней стоял не я, а совершенно другой человек. Умная девочка.

Царственной четы в зале пока не было. Я рассудил, что, как и полагается по законам жанра, самые главные лица на этом празднестве должны выходить в самом конце. Да еще и вместе, всей семьей – чтобы презентовать себя толпе, показать, что в монаршей фамилии всё монолитно и благополучно. Чтобы ни у кого и мысли не возникло, что трон может остаться бесхозным.

Мне было дьявольски интересно, как люди отреагировали на мой указ и в каком виде они осмелятся явиться. Для меня было стратегически важно понять: возможен ли в принципе симбиоз навязанной моды на европейское платье и наших исконных, русских традиций? Можно ли нащупать эту национальную культурную идентичность?

Я ломал голову, что именно могло бы стать таким связующим звеном. Почему-то на ум пришел кокошник. А что? Западноевропейские диадемы в светском обществе – вполне себе обыденное дело. Сделай эту диадему немного выше, расширь – и вот тебе, по сути, роскошный кокошник.

Впрочем, я легко мог ошибаться, потому как в женской моде не смыслил от слова «совсем». В прошлой жизни я всегда предпочитал одеваться так же, как все: строгим костюмам предпочитал потертые джинсы и удобный свитер. Но дресс-код есть дресс-код, его никто не отменял.

К слову о дресс-коде. Сейчас на мне было то самое, классическое петровское ассамблейное платье – демонстративно заношенный мундир офицера Преображенского полка. Латаный-перелатаный, казалось, сшитый из разрозненных лоскутов, с откровенно протертыми насквозь коленками. Да, я понимал, что в статусе императора это явный перебор и откровенное чудачество. Но я рассудил так: менять абсолютно всё на ассамблеях в один день нельзя. Если я хотя бы внешне буду выглядеть так же безумно, как и раньше, это хоть немного сгладит острые углы и успокоит придворных. Изменяется вокруг меня, но внутри не так, чтобы заподозрить подмену. Мало ли, чего еще удумают. Мол, царь, не настоящий!

Я стоял в полумраке потаенной комнаты и сквозь щель наблюдал, как в зал стекаются люди. Публика была пестрой, многих я даже не знал в лицо. Какие-то иностранцы жались по углам – и это явно были не лощеные послы, а скорее ушлые ремесленники или торговцы. А может, и самые что ни на есть настоящие рядовые матросы европейских судов, взявшие камзолы в аренду и теперь голодными глазами ожидающие, когда их начнут кормить на халяву.

Мужчины были одеты так же, как и всегда на подобных сборищах. А вот женщины, робко переступавшие порог, выглядели уже чуточку иначе. Да, их талии по-прежнему были безжалостно стянуты жесткими корсетами, но поверх этих откровенных европейских декольте чаще всего были накинуты платки. Цветастые, богатые, с искусной ручной вышивкой – возможно, расшитые руками самих этих знатных хозяек… Русская стыдливость отчаянно, но красиво сопротивлялась голой западной моде.

– Как я сам не додумался… – прошептал я себе под нос, рассматривая из укрытия эту диковинку.

Нарядные платки нежно ложились женщинам на плечи и спускались на декольте, деликатно, но надежно скрывая ту самую глубокую ложбинку между грудей, которая обычно так порочно манит мужской взор. С этой деталью женщины разом приобретали какой-то более целомудренный, благородный вид. И это мне определенно нравилось.

А вот с отменой париков я сильно погорячился. Слишком сильно…

Видеть плешивые, бугристые головы своих подданных я оказался эстетически не готов. В лучшем случае это была нелепая, короткая, словно лишайная поросль, а чаще всего черепа были тупо и криво выбриты наголо.

– Алексей Петрович, – процедил я сквозь зубы, не оборачиваясь к Бестужеву. – Поди-ка и особо плешивых награди обратно париками. Пускай сначала волосы нормальные отрастят, а потом уже являются пред очи царя. Нечего в таком непотребстве разгуливать…

Дело было в суровой физиологии. Густые волосы хоть как-то скрадывали следы свирепого псориаза или глубокие рытвины, оставшиеся от пережитой оспы. Теперь до меня дошло: возможно, сами парики первоначально и вошли в моду именно для того, чтобы прятать под ними все эти жуткие нарывы, гнойники и язвы на головах и шеях блестящих придворных.

Так что да, с париками вышел промах. Уж лучше пусть потеют в напудренной шерсти, чем демонстрируют мне подобное уродство. К тому же, как я сейчас наблюдал, за густым париком сановник мог хоть как-то спрятаться, почувствовать себя полноценным человеком, а то и писаным красавцем. А сейчас многие из пришедших жались, нервничали и то и дело рефлекторно прикрывали ладонями особо заметные болячки на своих черепах.

В какой-то момент людское море окончательно хлынуло в залы и анфилады Зимнего дворца. Набились так плотно, что я даже засомневался: а где тут вообще прикажете танцевать? Толпа гудела, люди толкались локтями, не в силах разойтись на паркете. Лакеи, которые по моей задумке разносили вино и морсы, не могли протиснуться.

Оно и понятно: многие съехались из дальних губерний. Присутствовать на похоронах прежнего императора дворяне считали своей святой обязанностью, а вот успеть засветиться при воцарении нового – это уже прямая выгода и карьерные возможности.

– Дармоедов убрать. Всю матросню из залов выгнать вон! – жестко бросил я приказ.

Эти заморские гости, в особенности англичане, вели себя отвратительно нагло. Точнее, ровно так, как и было заведено на прежних, пьяных ассамблеях Петра. Они громко гоготали, отвешивали на своем языке сальные, похабные шуточки и откровенно издевались над русскими дворянами, прекрасно понимая, что большинство из наших не знает иностранных языков, а уж английского – и подавно.

Устраивать долгие разбирательства, кто кого там первым оскорбил, я не собирался. Проще вышвырнуть эту пьяную шваль за двери, а потом, если понадобится, огульно обвинить в нарушении государева порядка.

Я с усмешкой наблюдал, как многие гости с нескрываемым, животным ужасом косятся на стоящий по центру зала гигантский кубок. Литра полтора в него влазило точно. Тот самый знаменитый «Большой орел» – штрафная чаша, из которой заставляли выпивать водку до дна опоздавших или в чем-то провинившихся перед царем. Сейчас кубок был налит до краев. И никто из этих оцепеневших от страха людей даже не подозревал, что именно плещется внутри.

– Вели камер-фурьерам объявлять мой выход с семьей! – скомандовал я, отрываясь от потайного глазка.

Стоящий неподалеку Корней Чеботарь нервно переступил с ноги на ногу. Мы, конечно, прорабатывали с ним схему охраны государя в условиях массовых скоплений людей, но это всегда сродни хождению по пороховой бочке.

Да, я ввел жесткое правило: на входе в Зимний дворец изымать всё огнестрельное оружие, оставляя мушкеты лишь у роты почетного караула. Да и шпаги гостям дозволялось носить скорее в виде легких парадных рапир – так, бутафория, звонкое украшательство. Но невидимое напряжение всё равно висело в воздухе.

– Божию поспешествующею милостию, Мы, Пётр Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Корельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель, и Государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель! – громоподобно, зычным голосом зачитал глашатай, чеканя каждое слово словно по писаному.

– Силен я… – едва слышно прошептал я себе под нос, вслушиваясь в эту литанию.

А ведь если исполнится хотя бы часть тех дерзких планов, что я себе наметил, этот титул разбухнет еще как минимум на треть. Ну ничего, не всегда же его так полно оглашают. Пусть сегодня зачитают всё. Пусть каждый из присутствующих до костей прочувствует, какими коронами и какими бескрайними владениями повелеваю я.

Двери распахнулись. Из потайной комнаты, ведущей прямо в залитый светом тронный зал, вышел я, крепко сжимая руку Петра Алексеевича – моего внука.

Мальчик-наследник под прицелом сотен жадных глаз чувствовал себя явно не в своей тарелке. Было видно, как он изо всех сил старается держать спину ровно. Он до побеления костяшек вцепился в мою ладонь и то и дело затравленно заглядывал мне в глаза – безмолвно искал одобрения, спрашивал, всё ли он делает правильно.

Слава богу, детская психика гибка, словно ивовый прут. Я не питал иллюзий: вряд ли маленький Петр забыл, что именно я, человек, чью руку он сейчас так доверчиво сжимает, стал главной причиной лютой смерти его отца, царевича Алексея. Но, кажется, он просто заставил себя не думать об этом. Спрятал этот ужас в самый темный угол сознания.

Сейчас он отчаянно стремился быть со мной, угодить мне. Во-первых, потому что до животного ужаса боялся разделить участь родителя. А во-вторых… ему просто больше не на кого было опереться в этом ледяном гадюшнике. В таком возрасте даже будущим монархам до слез нужна поддержка: чтобы кто-то обнял, поцеловал в макушку, сказал простое, теплое слово.

И я искренне старался это делать. Время покажет, сыграет ли это свою роль в будущем. Не вскроется ли этот гнойник, не вспомнит ли повзрослевший Петр Алексеевич, что корень абсолютного зла во всей его судьбе до десяти лет – это я. А пока… пока я просто постараюсь быть для него нормальным, строгим, но любящим дедом. Буду учить, хвалить, где заслужит, твердо отчитывать, если что-то не удается, и наставлять на путь истинный.

Следом за нами выплыла Анна Петровна под руку со своим женихом. Для замершего двора их совместный выход станет настоящим громом – живым доказательством того, что свадьба окончательно сговорена. Замыкали шествие сияющая Елизавета и старающаяся не отставать от нее маленькая Наталья Алексеевна.

Ни Катьку, свою нынешнюю жену, ни Евдокию – которая вроде бы как тоже считалась моей законной супругой, ибо в монахини ее постригли насильно (и она до сих пор всем именно так и утверждает), – на это мероприятие я брать не стал. Но я был абсолютно уверен: каждая собака в этом зале уже знает, что недавно я тайно встречался с первой женой.