Текст книги "Промышленная революция (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

/reader/551606

Глава 14

Петербург.

27 февраля 1725 года.

– Отныне я учреждаю Государственный совет при императоре российском, – произнес я. – И новые преобразования нынче примем, кои к исполнению обязательны под страхом смерти.

Мой голос прозвучал не особо торжественно. Скорее даже буднично, сухо и по-деловому. Я обвел тяжелым взглядом замерших за длинным дубовым столом людей. Никто не шелохнулся, лишь тревожно заскрипели кожаные спинки тяжелых кресел. Между прочим таких дорогих, что я дал себе зарок к уже к лету открыть фабрику по производству мебели.

Нужны были и дорогие кресла, и стол новый, который готовили аж десять дней. Между прочим, он покрыт стеклом. Вспомнилось мне, как на заре моей профессиональной деятельности такие встречал. Очень удобно было положить под стекло важный документ, и он не мнется, не теряется, всегда на виду. Так что не на всем протяжении стола стекло, но у меня, во главе, такое новшество есть. И думаю, что я породил моду на такое новшество.

Горели сотни свеч, сгорали вместе с ними десятки рублей, между прочим. Но в этот раз меня подобное не беспокоило, ведь и событие нетривиальное, далеко не рядовое. Сегодня я собрал здесь, в Тронном зале костяк моей команды, тех, кто будет двигать дальше системообразующие, как я надуюсь, что глубокие и продуманные реформы.

– Запомните сегодняшний день! – торжественно говорил я. – Сегодня состоится первое заседание Государственного Императорского Совета.

Я учреждал своей волей этот институт государственного управления – высшего совещательного органа при императоре, который, кроме всего прочего, наделялся правом законодательной инициативы. По сути, перед оторопевшими сановниками сейчас рождалось то, что в другой, известной мне реальности лишь в девятнадцатом веке попытается осуществить великий законотворец Михаил Михайлович Сперанский.

Нет, это не было шагом к ограничению самодержавия. Моя власть оставалась абсолютной. Скорее, это была своеобразная Боярская Дума, но вылепленная на совершенно иной лад, завернутая в другую обертку и полностью лишенная своей главной гнилой основы – сословной спеси.

Социальная лестница, появившаяся с правлением Петра Великого должна не просто продолжиться, но и углубиться. И я еще буду думать, как сделать, чтобы эти возможности взобраться на верх не были завязаны только на мне.

А сейчас, здесь, за этим полированным столом, не было тех самых бояр, которые еще совсем недавно кичились длиной своих бород и древностью родов. Передо мной сидели чиновники высшего ранга, государственные винтики, и далеко не обязательно это были светлейшие князья или утонченные отпрыски столбового дворянства. Я бы даже сказал напротив: состав этого Совета был своего рода тихой революцией. Я собрал вокруг себя людей, многие из которых своим происхождением не могли похвастаться от слова «совсем».

Руководствовался не тем, что хотел принизить знатные рода, нет. Но князь, у которого многие поместья… Ему царская служба нужна, может он и ответственным быть. Но огня, голода до свершений такие сановники как правило не имеют. Они не зависят целиком и полностью от того, что служат, у них кормовая база иная. Мне нужны были изголодавшиеся, лично преданные волки.

Хотя тот же Михаил Михайлович Голицын, один из всех, из четырех ветвей этого рода, привлеченный мной в Государственный Совет был знатен. Был бы жив Борис Шереметев, и он тут был бы. Но, увы… Не был бы Долгоруков таким хитрованом и откровенным заговорщиком… Если бы да кабы… По факту сейчас большинство из моей команды не сильно то и знатного происхождения.

Мой взгляд скользнул по лицам.

Вот Антон Мануилович Дивьер. Глава Тайной канцелярии. Сидит прямо, как натянутая струна, черные, как маслины, глаза смотрят умно, цепко, с легким прищуром. Разве его назовешь знатным? Бывший португальский юнга. Если уж учитывать отношение к еврейскому происхождению в просвещенной Европе как к недостатку, то вот он – этот «недостаток» сидит по правую руку от меня во плоти, управляет ведомством, которое многое может и держит в ежовых рукавицах весь уголовный и чиновный люд.

Рядом с ним, тяжело опираясь на столешницу пухлыми руками, замер Петр Павлович Шафиров. Еще одна блестящая голова с еврейскими корнями. И вот почему так? Думаю, что дело не в нации. Русских же, или немцев, у меня в команде куда как больше.

Шафиров, недавно прибывший из ссылки, чудом избежавший плахи, он был немедленно выдернут мной из опалы и с ходу включен в самую тяжелую государственную работу. В его умных, чуть навыкате глазах сейчас читалась сложная смесь невероятной усталости, благодарности и холодной, змеиной расчетливости лучшего дипломата империи. Надеюсь, что это так и я не ошибся. Помню по истории, что может и не восторженно о нем отзывались историки, но в целом образ был положительным. Вот и посмотрим.

Пока, как с ним поговорил, как понял, что веду беседу с умным, но в большей степени, наверное, прозорливым и находчивым человеком… такой должен быть рядом со мной.

Или, взять к примеру, нынешнего исполняющего обязанности президента Адмиралтейств-коллегии Корнелиуса Крюйса, так же присутствующего здесь. Старый морской волк с обветренным, задубленным лицом, изборожденным глубокими морщинами. Можно ли его назвать человеком благородного происхождения?

Ни в коем разе. Половина Европы и вовсе считала его бывшим корсаром, пиратом на службе голландской Ост-Индской компании, да и имя его при рождении было другим – Нильс Олуфсен. Кстати, с той же стези и Остерман вышел.

И да, мне пришлось отстранить графа Федора Матвеевича Апраксина от руководства всеми флотскими делами. Предлог к этому был самый благовидный и, к несчастью, правдивый: старик слег. Я так думаю, что, говоря языком моего времени, у него случился обширный инфаркт.

Тяжелейший сердечный приступ чудом удалось купировать – спасибо лекарям, – но не без последствий. Теперь некогда грозный генерал-адмирал слаб, бледен и едва передвигается по собственному дому, шаркая ногами.

Я искренне сочувствовал своему старому другу. Именно так, я чувствовал к Апраксину и привязанность и благодарность, что было удивительно, понимая дебелый характер Петра. И то, что он, словно бы и не любил никого, кроме только что Меншикова. Конечно я о любви иного порядка, которое сродни уважению. В этом времени, между прочим, любовь к женщине – понятие в меньшей степени определяющее слово «любовь», чем к Отечеству, или к соратником.

Но флот – это стальной хребет империи. Он требует столь пристального, жесткого и активного внимания, что сентиментальность здесь сродни государственной измене. Туда бы вообще поставить кого-нибудь молодого, голодного до побед и злого, но пока таких не находилось.

Ну что ж, посмотрю, как будет справляться Крюйс. В конце концов, этот старый пират был единственным чиновником высшего ранга, офицером командного состава, кто оказался на своем рабочем месте, когда я неожиданно, без свиты, нагрянул с проверкой в продуваемый всеми ветрами Кронштадт. И он компетентен, что для меня играет определяющую роль.

А чуть поодаль, на самом краю стола, сидел Артемий Петрович Волынский. Еще тот деятель…

Он сидел ровно, но я видел, как мелко подрагивают напряженные пальцы, сжимающие кружевной манжет. Мажор… франт… Волынский хлопал своими выразительными, умными глазами, явно недоумевая и силясь понять: что вообще происходит? И, главное, почему он, провинциальный чиновник, вдруг включен в состав высшего Государственного совета? Может он и не такой уж умный и глаза молодого мужчины врут?

Но ситуация и впрямь была для него загадочной: этот человек пока еще не получил от меня никакого нового назначения. Формально он всё ещё числился губернатором далекой Казанской губернии. И вызвали его внезапно, не дали ни раскачаться, ни запланировать поездку, как водится в этом времени. В тот же день заставили прибыть. И что там себе в дороге передумал Волынский? Никто же не знал цели прибытия в Петербург.

Но между прочим, так уж странным образом получилось, что именно этот прожженный интриган оказался первым и единственным губернатором, который в кратчайшие сроки предоставил по моему жесткому требованию все до единой бумаги, сметы и ведомости о состоянии дел во вверенном ему регионе. И такой подход меня подкупал, особенно в сравнении с медлительностью и даже преступностью других.

Правильные там были цифры или нет – это, конечно же, еще предстоит выяснить. Я не питал иллюзий насчет кристальной честности Артемия Петровича. Мои тайные ревизионные службы, прежде всего из Преображенского приказа, фискалы, уже неделю как отправились в Казанскую губернию, трясясь в санях по зимнему тракту.

Я рассчитывал, что скоро – самое позднее через месяц – на мой стол лягут их донесения. Вот тогда-то можно будет сверить красивые колонки цифр Волынского с реальным положением дел. И если там обнаружатся мертвые души да украденная казна…

Но пока он об этом не знал. Пока он сидел здесь, снедаемый амбициями и страхом, в этом холодном зале, где под завывания февральской вьюги я железной рукой ковал новый, безжалостно-эффективный аппарат управления Империей. И кто не справляется психологически, тому и не место рядом со мной. Ибо стрессы – неотъемлемая часть любого активного и эффективного управления.

Я смотрел на Волынского, и за его показной, почтительной оторопью ясно видел волчий оскал. Я уже точно знал из отчетов, что в целом экономические и податные показатели в его вотчине пошли в гору в последние годы. Насколько? Вопрос. Сколь много он при этом украл? Еще один вопрос.

Но, как только губернатором был назначен этот молодой, дьявольски амбициозный деятель – да еще и мой родственничек, через жену свою, Салтыкову, – шестеренки там закрутились.

Подкупало, что большое значение он уделял промышленности, мануфактурам. Такой подход мне нравился. Больше фабрик и заводов, мануфактур и, так называемого в будущем, среднего и малого бизнеса. Судя по всему, Казанская губерния по этим показателям, чуть ли не впереди всех иных регионов, причем не сказать, что близка к главным, на данный момент, торговым артериям.

Ну а в остальном, если гнили только много не обнаружится, то подучу, направлю на путь истинный, дам «волшебного пенделя». И будет толк.

Может быть, сидя здесь, в теле императора, я и не мог в полной мере использовать послезнание, плавал в тончайших нюансах европейской внешней политики или в запутанной генеалогии немецких княжеств, но уж экономическую историю Российской империи я знал крепко. Если человек оставил хоть какой-то реальный след в развитии экономики и мануфактурной промышленности, его имя в моей памяти отпечаталось. Волынский этот след оставил. Жирный такой след.

В моей истории Волынский по праву считался одним из величайших воров, интриганов и коррупционеров. Настоящий второй Меншиков, только труба пониже да дым пожиже. Но ведь какой паразит этот Артемий Петрович: одной рукой в казну лез, а другой – дело делал!

Пусть историки до хрипоты спорят о масштабах его воровства, но факт остается фактом: Казанскую и Астраханскую губернии он привел если не к процветанию, то, по крайней мере, за волосы вытянул из дремучей долговой ямы. На фоне других регионов они выглядели весьма успешными и динамичными. Так что пусть ворует – до поры до времени, – но лишь бы дело двигал. За казнокрадство я с него спрошу позже.

Нет, я создам систему мотивации, чтобы меньше воровали, а трудами своими пополняли легально карманы серебром и золотом. К примеру, будет прибыль у губернии, или генерал-губернаторства, которые я собирался вводить, то получи свой процент. Пять долей от прибыли всей губернии… Так можно озолотиться и при этом не разминать шею для топора палача, или другие места для посадки на кол.

Мой тяжелый взгляд скользнул дальше и уперся в сухое, изрезанное морщинами лицо государственного канцлера Российской империи – Гавриила Ивановича Головкина. На его впалой груди тускло поблескивала тяжелая орденская цепь. И он всячески выпячивал орден. Наверное, таким образом хотел напомнить, что имеет большие заслуги перед Отечеством. Знаю… если бы не имел, то и не был бы тут.

Хотя он, как глава иностранных дел может и не потянуть тот уровень дипломатии, который предстоит продемонстрировать. Сложно все будет. Ибо влезаем в Европу бы всеми ногами. И нас там не особо и ждут.

А еще я зол на него. Признаться честно, у меня так и чесались руки попереть его к чертовой матери. Выгнать с волчьим билетом. Это же надо! Взять и уехать из Петербурга в свое тихое, безопасное поместье под якобы благовидным предлогом ровно в тот момент, когда твой государь корчится в смертельных муках – подобный малодушный шаг я вполне обоснованно рассматривал как предательство.

Да, моим холодным умом я прекрасно понимал его мотивы: старый лис просто не захотел играть в грязные и кровавые игры у смертного одра. Он категорически не желал поддерживать ту дворцовую партию, с помощью которой Екатерина должна была незаконно взойти на престол по трупам конкурентов. Или, напротив, своим отъездом, и косвенно помогал Меншикову и Катьке.

Головкин просто спрятался в кусты, выжидая, чья возьмет. Но осадок, как говорится, остался. И всё же пока я давал этому осторожному человеку шанс. Я прагматично полагал, что его колоссальный дипломатический опыт, его связи в Европе и тяжеловесная солидность будут крайне необходимы моей весьма обновленной, и, я бы даже сказал, агрессивно-молодой управленческой команде.

Я мысленно пересчитал сидящих за столом. Двенадцать человек.

Изначально в моем черновом списке их значилось тринадцать, но в последний момент я собственноручно вычеркнул одну фамилию. Я счел, что двенадцать – вполне себе уместное, правильное число.

И нет, упаси Господь, я ни в коем разе не страдал манией величия и не сравнивал себя с Иисусом Христом, собравшим апостолов. Дело было в другом: чертову дюжину в Совете оставлять было категорически нельзя.

Народ у нас темный, суеверный. Чуть что – сразу поползут по кабакам да подворотням кривотолки, недомолвки, попы начнут в бороды шептать про дьявольские козни и антихристово число. Зачем мне это на ровном месте? А так, двенадцать – число библейское, светлое. Если мы начнем работать плодотворно и действительно добьемся улучшения благосостояния русского народа, то ассоциация в умах возникнет самая что ни на есть правильная и спасительная.

Тишина в зале стала почти звенящей. Я прервал её, заговорив негромко, но так, что каждое слово вбивалось в дубовые панели стен:

– Все ли ознакомлены с проектом по внутреннему устройству Российской империи?

Вопрос повис в воздухе тяжелой гирей. Удостоиться чести ответить за всех присутствующих рискнул лишь один человек.

Он поднялся со своего места плавно, без суеты. Худой, вечно зябнущий, с бледным, ничего не выражающим лицом идеального чиновника. Генрих Иоганн Фридрих, он же – Андрей Иванович Остерман.

– Ваше Императорское Величество, – его голос звучал сухо, размеренно, с легким немецким акцентом, – смею полагать, что приходить на заседание Государственного совета неподготовленными – сие государственное преступление.

Он слегка склонил голову, отвечая за всех. И никто из сидящих не посмел ему возразить.

Остерман, этот умный, но опасный человек, вроде бы, бессеребренник, но и нельзя его счесть бескорыстным… таинственный даже для меня, Остерман. Погнал бы прочь, вон, Сибирью управлять. Но где я таких вот лихих умников-то найду?

Так что нынче он – Председатель Государственного совета. Должность, которую я ему выкроил, была хитрая. На первый взгляд – словно бы второстепенная, этакий главный писарь при царе. Но при должном уме, аппаратном чутье и системном подходе она становилась едва ли не самой значимой в Российской империи. Тот, кто контролирует бумагу, контролирует власть. Впрочем, как моему секретарю Бестужеву такое утверждение тоже подойдет.

Мне до зарезу нужен был человек, который будет не махать саблей, не орать на ассамблеях, а скрупулезно, методично, въедливо, как канцелярская крыса, вести государственные дела, выстраивая бюрократическую машину. И пока в своем ближайшем окружении я видел только двоих людей, способных стать гениями абсолютной бюрократии – это молодой Бестужев и, непосредственно, стоящий сейчас передо мной ледяной сфинкс Остерман.

Я тяжело откинулся на высокую спинку кресла, всем своим видом, позой и тяжелым, немигающим взглядом демонстрируя собравшимся, что готов к продолжительной, изматывающей работе.

– Андрей Иванович, мы потратим сейчас некоторое время на то, чтобы ты с расстановкой зачитал все положения этого проекта. От первого до последнего слова, – произнес я. Тон мой не терпел возражений.

Остерман едва заметно, по-птичьи, кивнул. Он взял со стола пухлую сафьяновую папку. Изящным, выверенным движением длинных, бледных пальцев развязал шелковый бант. Торжественно открыл деревянные, в кожаном оплете, створки, бросил быстрый, цепкий взгляд на каллиграфическую вязь текста, словно фотографируя его, и начал читать. Его голос, лишенный всяких эмоций, ровный и монотонный, заполнил тишину залы:

– Мы, волею Господа, Император Всероссийский…

Судьбоносное для России решение было принято и сейчас оно звучало под не такими уж и высокими сводами Зимнего императорского дворца.

От автора:

«Арианда варит компот» – это бытовое фэнтези, только без фэнтези. Реальный мир, живописная глубинка и очень странные дела в маленьком кафе на краю географии – /work/582785

Глава 15

Петербург.

27 февраля 1725 года.

Пока ровный баритон Остермана чеканил параграфы моего указа, я погрузился в размышления. А все ли правильно? Нет, то, что реформа не навредит – точно. Вопрос у меня только о ее своевременности. Важно, чтобы я вел Россию вперед, но не так, чтобы насаждал в Отечестве нормы, правила, которые не примутся на данном этапе развития страны. Всему свое время.

Однако, я не стал выдумывать нечто сверхъестественного, нереалистичного, или не взял устройство страны из из будущего, оторванное от нынешней реальности. Хотя мое, пусть и фрагментарное, знание истории из будущего давало мне колоссальное преимущество. Я прекрасно понимал: нельзя вдруг взять и по мановению волшебной палочки ввести в России устройство из девятнадцатого или двадцатого века. Основа этой империи, ее стальной, скрепленный кровью скелет – это самодержавие. Выдерни этот стержень сейчас – и страна рухнет.

Чтобы понять, что бывает без жесткой вертикали, достаточно было посмотреть на запад. Соседняя Речь Посполитая прямо сейчас билась в агонии шляхетской вольности. Их хваленая «демократия» и право вето каждого мелкого дворянчика пожирали страну заживо, погружая ее в хаос и навсегда лишая это государственное образование малейшего шанса стать региональной империей. Я такой судьбы для России не желал.

Но старая система управления нещадно буксовала. Из истории я четко помнил: когда полыхнет пугачевский бунт – бессмысленный и беспощадный, – на поверхность всплывут чудовищные проблемы в самом фундаменте государства. Прежняя, наспех скроенная Петром Великим территориально-административная модель управления губерниями окажется неповоротливой, слепой и катастрофически устаревшей. Да, не так давно Петр поменял древние воеводства на губернии. Но это был лишь первый шаг. Теперь эта реформа будет безжалостно углублена, перекроена и структурирована.

– … учреждаются следующие генерал-губернаторства… – продолжал чеканить Остерман, перелистывая плотную бумагу.

Великая Российская Империя… Ее колоссальные просторы – наше благословение и наше проклятие. Не может русский государь знать всё и мгновенно реагировать на события в отдаленных землях. Да что там Сибирь! Даже из Москвы вестовой на загнанных лошадях, меняя почтовых на станциях и скача почти без сна и отдыха, добирается до первопрестольного Петербурга за три, а то и четыре дня!

Случись в Москве бунт или, не дай Бог, эпидемия холеры – чтобы просто послать курьера, узнать обстановку и получить ответ, неделя уйдет в пустоту. А за неделю чума или мятеж сожрут полстраны.

Конечно, в той программе технологического устройства России уже заложен проект оптического телеграфа. Но когда он случится… И это и средств потребует много и сил.

Именно поэтому я решил рубить этот узел. Этим указом я учреждал Генерал-губернаторства. Каждый такой округ объединит в себе три, а то и четыре обычные губернии. Которые дробились.

А во главе встанет генерал-губернатор – мой личный наместник, «государево око». И самое главное: я наделял их широчайшими военными и чрезвычайными полномочиями. Случись беда, им больше не нужно будет ждать неделями инструкций из столицы – они обязаны принимать жесткие, оперативные решения на месте. Давить бунты, вводить карантины, двигать войска. И за правильность действий ответит генерал-губернатор передо мной лично. Ну и инструкции каждый такой вот «наместник» получит подробные и экзамен мне сдаст.

В целом, есть идея учредить Академию управления при Императоре. Своего рода институт, где проходили бы повышение квалификации высшие сановники. Получил назначение, или стоишь в резерве кадров? Пройди обучение, сдай экзамен лично мне. И все – вперед по карьерной лестнице.

Я с гордостью слушал, как Остерман зачитывает параграфы. Четко, дотошно, – что для нынешних времен было абсолютно инновационно, – я расписал весь, как это понимал, функционал: и для генерал-губернаторов, и для простых губернаторов. Кто кому подчиняется, за какие вопросы отвечает, где кончается их власть и начинается суд императора. В моей реальности подобные реформы проведет лишь Екатерина Вторая, и они дадут мощнейший толчок развитию страны.

Конечно, оставалась главная беда – люди. Кадровый голод в России ужасен. Подобрать умных, решительных и не слишком вороватых людей на посты наместников будет чертовски сложно. Этот вопрос еще десятилетиями будет висеть тяжелой гирей на ногах любых реформ. Но дорогу осилит идущий.

– … Волею нашей учреждаю я взамен Коллегий – Министерства, где каждый министр или его товарищ, замещающий лицо начальствующее, будет нести персональную ответственность за дело, что поручено ему… – голос председателя Совета эхом отражался от сводов потолка.

Вот оно. Смертный приговор петровским коллегиям.

Понятное дело, можно было пойти по легкому пути: просто уточнить функционал существующих ведомств и потребовать от президентов Коллегий лучшего исполнения обязанностей. Но «коллегиальность» слишком часто означала коллективную безответственность, когда крайнего не найти днем с огнем.

Кроме того – признаюсь самому себе, – само слово «Министерства» было для меня столь родным, столь понятным и правильным, а старые, громоздкие «коллегии» так резали мой слух человека из будущего, что я решил рубить с плеча.

Я учреждал русское Правительство. По образцу и подобию того, как это будет работать в будущем в каждом цивилизованном государстве. Министр. И его заместитель – товарищ министра. Четкая иерархия, жесткий спрос и личная, вплоть до плахи, ответственность.

Новая машина Империи начала свой разбег. И горе тому, кто попытается сунуть палки в ее железные колеса.

В законопроекте не было ещё сказано о том, какие именно будут Министерства. Я сам до конца не понял. Но в ближайшее время утверждение последует.

Упор в проекте был сделан на то, что каждый министр будет подотчётным мне, индивидуально ответственным за направление, что с него будет спрос за всё развитие определённой отрасли точки и если он не справляется, то конечно же наступают определённые санкции, где увольнение со службы будет наиболее мягким.

Система коллегий, которую Петр Великий в свое время почти слепо скопировал со Швеции – пусть и с некоторой оглядкой на датское устройство, – была для своего времени прорывом. Это был огромнейший, титанический шаг от замшелых, путаных боярских приказов в сторону упорядочения управления нашей огромной державой. Уж точно это прогрессивнее Боярской Думы, органа по сути из дремучих Средних веков.

Вот только на практике вылезла страшная, глубинная червоточина: персональной ответственности ни за одно направление у нынешних чиновников не оказалось. Так, коллективная порука, где и в морду дать некому, если все плохо. Нет, придумать кого, чтобы размяться и использовать в виде боксерских груш, я всегда могу. Делу это только не поможет.

Я сидел во главе стола и мысленно препарировал эту гнилую систему. Сколь все запутано и насколько положение дел рождает халатность! Если с холодным умом разобраться в функционале того же президента Адмиралтейств-коллегии, то волосы встают дыбом.

Он ведь, по сути, не несет ответственности за реальное развитие флота! Он не составляет долгосрочных кораблестроительных программ, которые я мог бы рассматривать и утверждать. Он не разрабатывает стратегическое планирование, чтобы я, как император, понимал, куда вообще, к каким морям и с какими силами движется русское морское ведомство.

В нынешних реалиях президент коллегии – это своего рода надсмотрщик. Я бы даже назвал вещи своими именами: зачастую он просто «свадебный генерал». Человек, облаченный в расшитый золотом мундир, наделенный высочайшим чином, огромным жалованием и громкой должностью, но при этом ни за что конкретно не отвечающий.

Хуже того – президенты коллегий даже передо мной не отчитываются напрямую! Разве что я сам, стукнув кулаком по столу, своей личной волей – основанной не на выстроенной государственной системе, а исключительно на праве самодержавия, – затребую этот отчет.

Для общения с царем в коллегиях расплодились так называемые «специальные докладчики» – ушлые, гладкие чиновники, которые только тем и занимаются, что формулируют «правильные», прилизанные донесения. И ведь все понимали, что доклады могут быть только о хорошем, потому негативные явления умалчивались. Впрочем, это не характерная черта эпохи, это вне времени.

Это не системные аналитические доклады, на основе которых государь мог бы принимать взвешенные решения и строить стратегию империи. Это чистой воды очковтирательство. Красивая ширма, за которой скрывается казнокрадство, лень и управленческая импотенция.

– Сами Министерства, господа, я буду учреждать несколько позже, – сухо прервал я чтение Остермана, обведя тяжелым взглядом притихший Совет. – Даю вам время на размышление. Если у кого появятся дельные мысли – в письменном виде, за личной подписью и на гербовой бумаге предоставлять мне свои проекты. Я желаю видеть ваши соображения: какие именно Министерства и какие государственные направления для Российской империи нынче наиболее важны.

По лицам сановников скользнула тень растерянности. Они не приучены к такому. Они привыкли исполнять – или делать вид, что исполняют. Инициатива в этой стране всегда была наказуема. Но мне нужны были не слепые исполнители, а государственные умы.

На самом деле, та машина, что с таким надрывом создавал Петр, по сути своей уже не работала. И дело было не только в том, что чиновники на местах откровенно пренебрегали своими должностными обязанностями, хотя и этот фактор играл колоссальную роль. Просто никто, от столицы до окраин, не выполнял Генеральный регламент и устав о государственной службе, принятый еще в 1721 году.

Не будут они выполнять и ту черновую записку с новыми правилами, которую я ввел сегодня своим указом, пока она не превратится в безжалостный, работающий как гильотина механизм. Вот и думай, как выйти из этого порочного круга? Пороть всех? Если бы помогло…

Я выдержал паузу, позволив своим словам осесть в головах слушателей, и кивнул Остерману. Тот невозмутимо продолжил:

– Также в Российской империи учреждается должность Первого министра. Оный несет всю полноту ответственности за работу всех министерств, строго следит за тем, дабы неукоснительно исполнялся указ о государственной службе и устав…

Над столом повисла гробовая тишина. Я физически ощутил, как напряглись спины вельмож. Девиер едва заметно прищурился, Шафиров замер, забыв выдохнуть. Каждый из них сейчас лихорадочно прикидывал, на чью голову опустится эта корона – корона человека, второго после Бога и Императора. Самое смешное, что я сам этого еще не знал. Присматривался. Но оставлять Головкина… как вариант, но не самый перспективный.

Мог ли кто-то подумать, что этим шагом я бью по собственному самодержавию? Возможно. В узких кругах наверняка зашепчутся, что царь-де слаб, раз отдает власть в руки министра.

Но глупцы не понимают сути. То, что я сейчас делаю, – это не раздача власти. Это грамотное распределение ответственности. И, в какой-то мере, снятие этой самой повседневной, рутинной ответственности лично с меня. Мне и без того хватит дел и обязанностей – если тянуть всё самому, то времени не останется даже на то, чтобы просто лежать на кровати и спать.

А вместе с тем, фундамент самодержавия только укрепляется. Старую, как этот мир, политическую формулу «Царь хороший, а бояре плохие» никто не отменял. И Первый министр станет моим главным громоотводом. Любой возможный бунт – а этого никогда нельзя исключать, ибо пусть «бунташный век» формально и прошел, но горячих голов и пугачевщины в России всегда в избытке, – разобьется о правительство.

В крайнем случае, чтобы успокоить толпу, я всегда смогу швырнуть им голову проворовавшегося министра. И, если эксперимент окажется неудачным, всегда можно откатить всё назад, одним росчерком пера уничтожив министерства. Самодержавие тем и прекрасно, что оно абсолютно.

И да, я еще действительно не решил окончательно, какие именно министерства будут созданы в первую очередь. Но в одном я был уверен твердо: сердцем нового кабинета станет Министерство промышленности. И там обязательно, непременно будет создан особый отдел. Я посажу туда отдельного человека, помощника министра с железной хваткой, который будет курировать только одно – насильственное, безжалостное внедрение новых механизмов и машин в производство.

Я смотрел на горящие свечи, на лепнину потолка, но перед глазами у меня стояли дымящие трубы паровых машин и грохочущие станки.

Если в этой России пока нет никаких предпосылок для того, чтобы Промышленная революция зародилась и пошла снизу, от инертного купечества и ленивых мелких промышленников, привыкших жить на дармовом рабском труде крепостных…

Что ж. Значит, я буду насаждать эту революцию сверху. Огнем, мечом и императорским указом. А там – стерпится-слюбится. Колеса закрутятся, выгода потечет в карманы, и всё пойдет как по маслу. Иначе эта империя просто не выживет в грядущих веках.