Текст книги "Промышленная революция (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Конечно же, я отдельно выделю Министерство сельского хозяйства, – мой голос вновь нарушил тишину, заставив пламя свечей в массивных шандалах тревожно дрогнуть.

Я видел, как недоуменно переглянулись некоторые сановники. Для них земля – это просто данность, бесконечные пашни, на которых копошатся миллионы крепостных рабов, исправно поставляя хлеб и оброк. Но я-то знал цену этому хлебу. У этого нового ведомства будет колоссальное количество вопросов и задач.

Низкая урожайность, допотопные сохи, полное отсутствие селекции. Все это нужно исправлять. Впереди внедрение новых культур вроде того же картофеля, который нужно будет внедрять не уговорами, а палками. Решить этот тысячелетний земельный узел сможет только профильное, мощное ведомство. Причем во главе я поставлю не изнеженного аристократа, а руководителя волевого, принципиального и жестокого, способного вышибать дурь из помещиков и старост.

– Также хочу отдельно выделить Министерство экономики и развития, – произнес я, наблюдая, как Бестужев быстро и бесшумно делает пометки на полях своего листа.

Название для их слуха звучало дико, но суть была ясна. Это будет ведомство, которое пойдет по стопам идей старика Ивана Посошкова с его «Книгой о скудости и богатстве». Мне нужно было общее, системное понимание того, куда вообще движется наша экономика. Именно в этом министерстве будет зашит, расширен и усилен весь тот куцый, бесполезный функционал, который сейчас бездарно гниет в недрах неповоротливой Коммерц-коллегии. Мне нужны не пошлинные сборы ради сборов, мне нужно развитие рынков и мануфактур.

– Так что, господа, – я облокотился на стол и сцепил пальцы в замок, – пока что работаем по-старому. Но такоже начинаем прорабатывать новое устройство. Зарубите себе на носу: все, кого я соизволю назначить министрами, должны будут предоставить мне не челобитные о милости, а список задач и свое видение работы вверенного им министерства. И горе тому, чей прожект окажется пустой отпиской. Нужно видеть, как устройство будет через пять годов.

Моя масштабная аудиторская проверка, которую я недавно запустил, словно щуку в застоявшийся пруд, уже приносила первые, чудовищные плоды. Я не сомневался, что она затянется надолго, но даже первые сводки показали катастрофическую картину: строить какие-либо стратегические планы в нынешней России было попросту невозможно.

Здесь не было никакого видения будущего. Государственная машина жила одним днем. Никто, от мелкого подьячего до канцлера, не мог просчитать, как одно принятое сегодня решение отразится на казне, армии или торговле даже в среднесрочной перспективе – года через три. Налоги собирались вслепую, рекруты набирались хаотично, деньги тратились по мере поступления дыр в бюджете.

Именно этот управленческий хаос и стал для меня главной первопричиной того, чтобы полностью перекроить устройство Российской империи. Изменить его до основания. Наделить конкретным функционалом и, главное, железной личной ответственностью конкретных людей. Я должен был выстроить инструмент, чтобы иметь возможность – пусть не прямо сейчас, пусть через год или два, когда осядет пыль, – но начать принимать трехлетние или даже пятилетние стратегические планы развития!

Без подобного горизонта планирования, я считал, развиваться попросту невозможно. Это закон природы. Когда бегун на гаревой дорожке стартует, он всегда точно знает, где находится финишная черта и что его там ждет.

Так устроено любое успешное дело. Если ты начинаешь что-то строить – мануфактуру, флот или империю, – у тебя должна быть предельно понятная, оцифрованная и четкая цель: к чему именно ты хочешь прийти. Иначе ты просто бежишь в темноте по кругу, спотыкаясь о собственные ошибки.

Я обвел взглядом Государственный совет.

Как таковых прений или жарких споров не получилось. Вельможи были слишком оглушены масштабом надвигающейся на них бюрократической махины. Для начала эти люди должны были переварить и осознать сам факт своего нового положения. Они должны были привыкнуть к мысли, что отныне они имеют законное право советовать царю не поодиночке, не интригуя в темных коридорах Зимнего, и не в те интимные утренние часы, когда я, зевая, натягиваю порты да ботфорты.

Нет. Отныне они – система. Высший орган власти. И общаться со мной они будут не при помощи подобострастного лепета и нашептываний на ухо, а при помощи железобетонных цифр, аналитики и государственных документов.

Дав им минуту на осмысление, я сухо кашлянул, разрубая повисшую в зале тишину.

– А теперь, господа, отложите дела гражданские. Поговорим о военных преобразованиях.

Вот это должно стать серьезным камнем преткновения. Ибо реформа сложна и затрагивает многие столпы нынешней России, даже крепостничество.

От автора:

Альтернативная история. Привычная реальность дает трещину, и Вере предстоит отправится в колледж для одаренных, чтобы раскрыть тайны прошлого и настоящего /reader/585691(https://vk.com/away.php?to=https%3A%2F%2Fauthor.today%2Freader%2F585691&utf=1)

Глава 16

Петербург.

27 февраля 1725 года

Я нарочито сделал долгую, тяжелую паузу. Тишина в зале сгустилась настолько, что казалось, ее можно резать ножом. Все ждали продолжения заседания, моих слов. Но спешка, как известно, нужна только при ловле блох. Кстати… вшивые среди собравшихся есть?

Мысленно тряхнув головой, я внимательно сканировал лица присутствующих. Взял кубок с гранатовым соком, даже такой удалось найти, с персидских земель привезли гранаты, отпил. Кисло… и даже для меня не вкусно. Но ведь настолько полезно, что пью. Здоровье – оно стало для меня навязчивой идеей.

Пил, но исподлобья наблюдал за реакцией людей. И предсказуемо более других хмурил кустистые брови князь Михаил Михайлович Голицын. Так уж исторически сложилось, что именно он за этим столом в наибольшей степени чувствовал себя ответственным за армию и ее традиции. И я прекрасно понимал, что для некоторых людей здесь сама суть грядущей военной реформы будет сродни удару под дых. Фельдмаршал Голицын – возглавит эту группу недовольных. Если такие будут, и если мне не удастся спектакль, что я приготовил для своих чинуш.

Но не все являли эмоцию. Взять, к примеру, Христофора Антоновича Миниха. Он сидел со спокойным, почти равнодушным лицом инженера-прагматика. Миних даже не заострял внимания на самом радикальном пункте моего плана: на том, что отныне солдаты станут своего рода вольноотпущенниками.

Что они начнут получать живые деньги из казны для обустройства своего быта, а по выслуге лет – и собственную землю, превращаясь в полноценное сословие однодворцев. Для Миниха, у которого за душой было лишь небольшое поместье – так, словно бы дача с малым числом прислуги, – проблема крепостничества не сидела внутри, не въелась в кровь и кости. Для него армия была механизмом вне сословий. Наверное… или же этот человек сам по себе такой, что не понять, что на душе и сердце.

У Голицына же, плоть от плоти старой аристократии, всё было с точностью до наоборот. Он не мог спокойно взирать, как наносится удар под дых крепостничеству. Хотя я бы сказал, что это сильный, но всего лишь щелбан. Но лиха беда началом. И щелбанами забьем до смерти этого зверя, если они будут сыпаться со всех сторон.

Но не только вопрос «отпускником» мог вызывать недовольство. Я был абсолютно уверен: еще одним болезненным ударом для генералитета станет не смена формы, не безжалостная муштра и даже не суровое обязательство проводить обучение личного состава строго по обновленным регламентам. Нет. Самым неприятным, выворачивающим наизнанку моментом окажется категорический запрет на использование солдат в качестве бесплатной рабочей силы.

За привлечение нижних чинов на строительство неведомственных, личных генеральских объектов, на уборку частных угодий и прочие барские нужды теперь будет караться крайне строго. Вплоть до разжалования и каторги.

Конечно, вслух никто об этом сейчас не скажет. Все будут кивать и изображать государственное радение. Но даже сейчас в высшем свете считается вполне приличным и само собой разумеющимся, когда геройский солдат используется словно бесправный крепостной. И это махровое барство цветет пышным цветом, несмотря на весь кажущийся порядок и хваленую дисциплину в петровском государстве. Эту гниль пора было выжигать.

Корней кивнул мне, сообщая, что пора, все готово. Я резко поднялся с кресла, обрывая тяжелые раздумья Совета.

– Сани поданы, господа! – бодро, громко и совершенно неожиданно для присутствующих провозгласил я. – Нынче же и поедем.

Чиновники вздрогнули и начали растерянно переглядываться. Лица их вытянулись, силясь понять, что вообще происходит и к чему эта неуместная веселость. Впрочем, особого, парализующего шока или исключительного удивления я не заметил.

Наверняка за долгие годы пребывания на службе и тесного общения с покойным императором Петром Великим эти вельможи уже выработали иммунитет к внезапным эксцентричным выходкам власти. Привыкли к монаршим «перлам». В их глазах читался лишь один настороженный вопрос: «А что на этот раз? Куда нас тащат?».

– Господа, всем на выход. Одеваться тепло, – скомандовал я, не терпящим возражений тоном. – В сани садимся строго по двое. Распределение – кто с кем присядет и поедет следом за мной – уже готово. Списки у моего распорядителя, Алексея Петровича Бестужева.

Тут же, словно по волшебству, тяжелые створки дверей распахнулись, и в Тронный зал вошел Михаил Афанасьевич Матюшкин. Теперь уже не просто генерал-майор, а произведенный мной в генерал-лейтенанты и, по совместительству, подполковник гвардейского Преображенского полка. К слову, приходящийся мне еще и троюродным братом. Так что вполне можно объяснить его возвышение.

Глядя на уверенную выправку и спокойное лицо Матюшкина, я в очередной раз не переставал удивляться: почему Петр Великий в свое время не приблизил этого человека к себе в должной мере? На мой взгляд, Матюшкин обладал всеми необходимыми качествами, которые должны быть у толкового генерала, по крайней мере, у того, кто командует ключевыми гарнизонами.

Да, его способности как самостоятельного полководца мне еще предстояло оценить в деле. Но в тех же тяжелых Каспийских походах он нигде, ни единым промахом в худшую сторону не обозначился. А для русской армии, где инициатива часто оборачивалась катастрофой, это было уже колоссальным плюсом. Но исполнительный и верный – вот что важнее.

Спустя четверть часа картина во дворе дворца была достойна кисти живописца.

Настороженно переглядываясь, кутаясь в собольи, медвежьи и лисьи шубы, весь цвет общества, весь Государственный совет Российской империи – вершители судеб миллионов людей – покорно подходили к Бестужеву. Тот, сверяясь с бумагой, педантично указывал каждому номер экипажа и попутчика. Министры и сенаторы неуклюже усаживались в широкие, выстланные медвежьими шкурами сани, запряженные отборными русскими тройками.

Морозный воздух щипал щеки, лошади нетерпеливо всхрапывали, пуская из ноздрей густой белый пар. Но бубенцов и легкомысленных колокольчиков под дугами не было. Я распорядился их снять, ну или не надевать. Всё же мы ехали не на разухабистую купеческую свадьбу. Мы ехали продолжать заседание Государственного совета, только в полевых условиях. На выезде. Чтобы всем до звона в ушах стало понятно, к чему мы идем и чего именно я хочу добиться.

Колонна троек плавно тронулась, с хрустом сминая полозьями свежий снег, и направилась по тракту в сторону будущей Гатчины – туда, где уже был оборудован новый артиллерийский и пехотный полигон.

Ехать предстояло неблизко, часа три, не меньше. И это было частью моего плана. Пока мы будем добираться до места, у этих людей, запертых по двое в тесных санях, будет уйма времени обсудить всё, что уже прозвучало в зале.

У них будет возможность без лишних ушей переварить шок от учреждения министерств. А главное – они смогут внимательно, строку за строкой, прочитать розданный им набросок военной реформы, который сейчас жжет им руки сквозь меховые рукавицы. К моменту прибытия на полигон почва в их головах будет вспахана и готова к посеву.

Рассаживая сановников по экипажам, я действовал как расчетливый кукловод. В каждые сани усаживались люди, кардинально разные и по складу ума, и по темпераменту, и по своим государственным интересам. Это не было случайностью – это была моя холодная стратегия.

Так, например, в одни сани я преднамеренно посадил упертого консерватора князя Михаила Михайловича Голицына и хитроумного, изворотливого Андрея Ивановича Остермана. Вице-канцлер Остерман был заранее, самым тщательным образом проинструктирован мной. Более того, накануне он провел со мной не один час, выступая в роли эдакого «адвоката дьявола»: он изо всех сил пытался разбить в пух и прах аргументы моей военной реформы, а я учил его отбивать эти атаки.

Теперь же, в тесной кибитке, под скрип полозьев, Остерман был обязан вывалить на Голицына весь арсенал заготовленных неопровержимых аргументов и фактов. Его задача-минимум – сделать так, чтобы князь, как главный на данный момент авторитет в армейской среде, не вздумал открыто препятствовать подписанию указа.

Задача-максимум – заставить Голицына занять хотя бы благожелательно-нейтральную позицию. В идеале же, вся эта хитрая комбинация должна была привести к тому, чтобы члены Государственного совета в итоге сами пали ниц и слезно умоляли своего монарха… да-да, умоляли меня даровать им эту самую военную реформу!

И если остальные министры, за исключением разве что Бестужева, ехали в неведении и не имели никаких четких инструкций, как вести диалоги в пути, то Остерман сейчас работал моим главным калибром, пробивая броню генеральского консерватизма.

А еще я хотел бы настолько сблизить людей своей формирующейся команды, чтобы они не отвлекались на склоки, не выстраивали разных группировок, а работали и умели друг с другом взаимодействовать. Учиться этому еще и учиться, но начинать же нужно с чего-то. С нормального отношения друг к другу, с моих уроков.

Выходит, что я везу людей на тимбилдинг. Не сморозить бы и не назвать это слово.

Наши сани резко дернулись, и снизу раздался противный, скрежещущий звук.

Бывают в жизни парадоксальные случаи, когда монарху до дрожи хочется накричать, затопать ногами и обругать подчиненного за то, что тот отнесся к своим обязанностям… слишком ответственно. Выполнил приказ точно в срок и даже перевыполнил его. Это происходит крайне редко, но сейчас был именно такой, до зубовного скрежета раздражающий момент.

Недавно, назначая на испытательный срок главой Тайной канцелярии Антона Мануиловича Дивиера, я в жесткой форме потребовал от него навести в городе порядок. По уму, конечно, расчисткой улиц должен был заниматься генерал-губернатор Петербурга, Миних. Но раз уж городские дворники оказались приписаны к полицейскому ведомству Дивиера, то я велел ему вычистить снег. И он вычистил! До основания. Хотя дай я такое задание Миниху, то и с мылом помыли бы.

В результате тяжелые кованые полозья моих саней визгливо скрежетали не по мягкому накатанному снегу, а по оголившейся, неровной брусчатке. Спасало лишь то, что камни сверху успело прихватить коркой льда, который теперь с хрустом крошился под тяжестью императорского поезда.

Пятнадцать тяжелых саней и внушительное конное сопровождение лейб-гвардии двигались по улицам шумно, с лязгом и грохотом. Я хотел, чтобы весь этот еще очень компактный, сырой, продуваемый ветрами младенческий Петербург слышал и знал: Император изволил куда-то выдвинуться со всей своей свитой.

Возможно, кто-то из обывателей, прячась за обледенелыми окнами, и подумал грешным делом, что царь тронулся головой – тащить весь цвет государства в мороз за город. Но вслух этого не осмелится сказать никто. Страх в столице сейчас стоял такой, что его можно было черпать ложками.

На днях состоялись первые публичные казни. Жестокие, средневековые, показательные.

Глава Тайной канцелярии Ушаков был четвертован. На плаху легли головы нескольких влиятельных людей из клана Долгоруковых. Были публично повешены пятеро высокопоставленных фискалов. На этих деятелей у меня были собраны пухлые папки безупречных документов, неопровержимо доказывающих: эти мерзавцы, вместо того чтобы ловить казнокрадов и пресекать воровство, сами воровали так масштабно и нагло, что казна трещала по швам.

Прощения не было никому.

К слову, молодому Степану Апраксину, который посмел закатить форменную истерику и бился в припадке прямо у эшафота во время казни своего отчима Ушакова, было почти что «вежливо» предложено проследовать в сырые казематы Петропавловской крепости. Чтобы юноша хорошенько остудил свой пыл.

Вчера свежий выпуск «Санкт-Петербургских ведомостей» вышел с аршинными заголовками. Типографской краской, черным по белому, для всего народа были расписаны точные суммы: сколько золота, серебра и душ было изъято у Долгоруковых, сколько у повешенных фискалов, сколько у прочих казнокрадов. Отдельная статья про Меншикова.

И… в целом получалось, что казна пополнилась семью миллионами рублей. И это еще без тех денег, что лежат у Меншикова в банках Европы.

И могло быть куда как все кровавее, чем сейчас.

Но парадокс власти таков: народ все равно не увидел в моих действиях милости. Толпа видела лишь кровь на снегу. Обыватели не распознали, не поняли, что я мог бы – и по закону имел полное право! – отправить на плаху не десяток, а как минимум сотню высших сановников.

Я сохранил им головы исключительно из-за жесточайшего кадрового голода в России. Кем бы я их заменил? Через кого мне управлять империей? Ну и, конечно, не стоит сбрасывать со счетов тот факт, что некоторые, как те же недобитые Долгоруковы, успели вовремя и сказочно дорого откупиться, пополнив мой личный фонд.

И пока сани с грохотом неслись к Гатчине, я смотрел в окно на заснеженные поля, прекрасно понимая: страх – отличный фундамент для реформ. Но чтобы построить на нем империю, одного страха мало. Нужна система. И именно за ней мы сейчас ехали на полигон.

Народ, жаждущий зрелищ и чужой крови, конечно же, не заметил бы моей скрытой милости. Никто из простолюдинов не узнал бы, что я позволил жить старому интригану Юсупову. Разумеется, с одним железным условием: он всё-таки выдаст мне тот самый припрятанный миллион полновесных рублей.

Я никому не покажу, что в тот момент немного размягчился, дрогнул под отчаянными слезами его дочери, княжны Евдокии, бросившейся мне в ноги… Нет. Народ, да и всё высшее общество, должны видеть совершенно иную картину: государь, напротив, стал более жестоким, непредсказуемым и беспощадным.

К моему глубочайшему сожалению, именно первобытный, животный страх в гораздо большей степени сдерживает людей от воровства, предательства и глупости, чем хваленый разум, дворянская честь, личное достоинство или даже патриотизм. Хотя по всем законам логики и морали должно быть ровно наоборот. Но мы живем в России, а здесь пока работают только плаха и кнут.

За этими мрачными размышлениями время в пути пролетело незаметно. Вскоре наш санный поезд прибыл к месту назначения.

Не сказать, чтобы этот новый полигон в стороне от Гатчины был хоть как-то капитально оборудован. Прямо посреди заснеженного поля наскоро срубили деревянные времянки и вышки. Ни полосы препятствий, ни расчищенного плаца, ни тренажеров. И все это будет, причем по моему плану, который я уже начертил.

Сейчас только две роты гвардейцев были построены для демонстрации. Я намеренно не стал гонять сюда большие массы войск: сейчас в Преображенском и Семеновском полках и без того происходили серьезные кадровые пертурбации, примерно треть личного состава усиленно готовилась к тяжелой отправке на восток. Да и выбор у меня, по правде говоря, был невелик.

Моя цель сегодня – показать министрам, как воюют и какие зияющие недостатки имеются у наших «элитных» войск. Чтобы каждому в Государственном совете стало кристально ясно: если уж гвардия дает осечки, то в обычных армейских пехотных соединениях ситуация еще более ущербная.

Я понимал, что происходит. Да, военной машине Петра Великого дали по носу турки во время Прутского похода. Но в остальном были сплошные победы. Вот и сейчас только-только закончились победоносные персидские походы. Приняты новые уставы. Эйфория от успехов. И, действительно, даже в сравнении с той армией, которая била шведов под Полтавой, нынешняя русская должна быть еще сильнее. Но… это не исключает необходимости совершенствования и исправления ошибок. Они есть, пусть и заслуги Петра колоссальные.

Признаться, в глубине души теплилась слабая надежда: а вдруг преображенцы сейчас покажут тот самый петровский класс, который убедит меня в обратном, что безупречная армия нынче у России? Ведь я, видит Бог, не давал тайных указаний офицерам разыграть перед Советом спектакль, будто в армии всё плохо.

Напротив, я приказал командирам показать всё лучшее, на что способны преображенцы в полевых условиях. Если уж честно признаться самому себе, я бы с огромным удовольствием отметил отличную выучку войск и признал свою неправоту. Но чудес не бывает.

Спектакль будет заключаться несколько в ином, а не в нагиранном принижении гвардии.

Сани остановились. Сановники, зябко кутаясь в меха, высыпали на скрипучий снег.

– Начинайте! – громко приказал я, махнув рукой в перчатке.