Текст книги "Промышленная революция (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 2

Петербург.

8 февраля 1725 года.

Признаться честно, сперва я совершенно недооценивал истинное политическое значение того, чем в эту эпоху является обычный дворцовый бал. Поначалу казалось – ну танцы, ну шумная пирушка, дежурное общение с двором. Но, поразмыслив, я понял: особенно по нынешним временам это важнейший государственный инструмент.

Бал – это роскошная витрина. Это возможность воочию показать послам и элитам, что царь жив, что я не болею и крепко держу скипетр. Показать, что в императорской семье жизнь налаживается, а во всей огромной империи дела идут вовсе не так уж плохо. И главное – продемонстрировать всем, что я, Петр Алексеевич, нахожусь в здравом уме и лично, полноценно воспитываю наследника Российского престола, своего полного тезку.

Помниться мне из истории, что когда случилась военная трагедия в Цусимском сражении, то, наверное, чтобы перекрыть возмущение от события, русские газеты написали-таки о болезни наследника Престола, Алексея Николаевича. И криков было… Трон и самодержавие тогда сильно стали шататься. Так что кто наследует, будет ли преемственность власти и курса, не окажется ли так, что страну ждут потрясения – это очень важное, вопросы, на которые правители обязана давать четкие ответы.

Когда все эти мысли стройной чередой прокрутились у меня в голове, я внезапно осознал всю колоссальную тяжесть и важность предстоящего события. Тот тон приемов и балов, который я задам прямо сейчас, своими указами, неизбежно станет той самой лакмусовой бумажкой.

Именно по ней будущие историки и потомки станут мерить этот период моего правления. А в том, что мое царствование будут делить на «периоды», я уже не сомневался. Прямо сейчас я запускал слишком много глубинных процессов, чтобы въедливые исследователи из будущего не смогли разглядеть в них новый этап: в чем-то – еще более радикальный, а в чем-то – осознанный откат назад, торможение прежних, слишком уж кровавых реформ.

А ведь это только начало. Будут такие реформы… Вот только освоится, увидеть в системе, что она меня не пожрет, если стану радикально менять жизнь, вот и начну. А пока у меня только утвержденная уже Рота почетного караула и один телохранитель – вот и все силы, на которые я могу безусловно опираться. Гвардия? Так она показала, что уже продается. Можно и нужно следить за тем, чтобы не нашлось ухаря, который ее купит против меня. Но это не абсолютная защита.

И только что я прикидывал на бумаге, используя труд сразу трех писарей, какие еще гвардейские соединения можно и нужно ввести, чтобы старые гвардейцы осознали конкуренцию и больше думали о том, чтобы оставаться элитными войсками, чем об интригах.

Но сейчас я занимался тем, чем никогда ранее в жизни. Я влез в процесс организации массового мероприятия. И не мог поступить иначе. Раз уж Россия меняется, то пусть сразу заложу некоторые особенные изменения, тем более, что как я считал, они не так уж и глубинные и придутся по душе многим придворным.

Я остановился посреди кабинета. Тяжелые шаги стихли.

– «…в наряде своем повинны иметь явную русскость: будь то кокошник шитый, но не диадема и не короной, платок узорчатый, али еще какая вещица, на женщину надетая. Корсеты не обязательны, как и белила, почитай, что и не желательны. Лица же мужского пола повинны явиться строго в мундирах, ежели они служащие в армии или на флоте. Но!» – я поднял палец, чеканя каждое слово. – «Но без пудреных буклей и без нелепых париков!»

В этот раз я диктовал указ не простым писарям, а лично Алексею Бестужеву. Секретарь сидел за дубовым столом в свете подрагивающих свечей, и только скрип его гусиного пера нарушал тишину.

Я специально хотел увидеть его живую реакцию на подобное, весьма нестандартное для «старого» Петра поведение. Поэтому всех штатных писарей я сегодня милостиво отпустил по домам, к семьям. Полагаю, их жены пуще всего на свете ненавидят меня за вечные ночные бдения мужей во дворце.

Впрочем… может быть, наоборот, ставят свечи в храмах и молятся за мое спасение и здравие? Ведь жалование я положил всем писарям отменное. А молодому Луке-Скорняку, самому прозорливому, образованному и быстрому из всей шестерки – так и вовсе выписал оклад как строевому полковнику.

Я сделал долгую, давящую паузу. Заложил руки за спину и в упор посмотрел на склоненную голову Бестужева, давая ему понять: сейчас самое время высказаться. Я проверял его. Хотел услышать, считает ли он вообще правильным то, что я творю с многолетними традициями.

Бестужев замер. Перо остановилось на полуслове, на конце пера набухла черная капля.

– Чего молчишь? – негромко, но требовательно спросил я у своего секретаря.

Алексей медленно отложил перо, аккуратно промокнул чернила песком и поднял на меня умные, цепкие глаза.

– Ваше Императорское Величество… так ведь и сказать супротив нечего, на то воля ваша абсолютная, – мягко начал он, тщательно подбирая слова. – А токмо смею полагать, что по нраву двору придется то, как вы видите в этот раз ассамблею проводить. Пожившие подданные ваши, старики седые, так и вовсе Бога молить будут за такие приемы! Им не по нраву жмущие одежи европейские.

Бестужев позволил себе скупую, понимающую улыбку:

– Здоровье-то у них уже не то, государь. Как бывало, что целыми штофами водку жрать по принуждению да отплясывать до утра – они уже не могут. У кого ноги пухнут, у кого поясницу ломотой схватывает, а иные, наплясавшись, потом неделями сердцем маются да кровью харкают.

Я молча кивнул, глядя на огонек свечи. Да, я и сам так думал. Чего греха таить – знаменитое самодурство исторического Петра Великого, его маниакальное требование, чтобы на ассамблеях все до единого были мертвецки пьяными, да еще и отплясывали до седьмого пота, было не чем иным, как изощренной, садистской пыткой для старых придворных.

Конечно, будет недовольна молодая поросль. Те самые юнцы, что уже успели воспитаться на этих диких, пьяных ассамблеях, чье мировоззрение вбивалось в них моими же палками за нерадивую учебу за границей. Они привыкли к разгулу и чужеземным нарядам. Но эту молодежь нельзя упускать. Их нужно мягко, но жестко брать в узду.

Слепое идолопоклонство Западу – на мой взгляд, это совершенно не то, что нужно будущей могучей России. Мы не обезьяны, чтобы бездумно копировать чужие кривляния в париках. Не так уж много чего нам осталось взять оттуда, чего нет у нас самих. Только технологии, науки да ремесла. И то, есть направления, где и мы впереди, чего только стоит станок Якова Батищева, который преступно затирается и не используется на производствах, если только в Туле.

Нашу душу и лицо нужно сохранить свои. Русские. Наша цивилизация, евразийская. И своими, как говорит мне история, ни на Западе, ни на Востоке, мы не будем. Мои своих только для себя и на этом стоять нужно крепко.

Потому империя сильна должна быть, чтобы и культурный код не подменить, потому мы, даже в таких сложных условиях обязаны расширятся. И не только в ресурсах вопрос, но и в культурной, цивилизационной силе.

Конечно, что касательно моды – впадать в крайности тоже не стоило. Нет никакой практической пользы в том, чтобы заставлять двор уйти обратно в допетровскую старину, заставляя людей кутаться в многослойные балахоны, тяжеловесные сарафаны и потеть под огромными медвежьими шапками. Нужна была золотая середина.

И тут в моей голове, словно мутная, липкая волна, всплыло воспоминание реципиента – самого исторического Петра. Одна из любимых забав прежнего государя, окруженного стаей вечно пьяных балагуров – в первую очередь Меншиковым и шутом князем Гагариным. Воспоминание о том, как знатные дворянки и купеческие дочери приходили на бал.

Казалось бы, ничего такого страшного. Глубокие, в пояс, поклоны перед монархом в Российской державе – вполне обыденное, уставное дело. Но был один мерзкий нюанс.

Дело в том, что при новых, навязанных Европой фасонах, было крайне сложно подобрать женщинам и девушкам такие корсетные платья, чтобы при глубоком поклоне их груди попросту не вываливались наружу.

А пьяные, красные рыла царских сподвижников – включая и мое собственное! – радостно гоготали над этим конфузом и над тем, как пунцовеет от стыда несчастная девка. Порой кто-то из захмелевших вельмож срывался с места (если этого не успевал сделать первым сам я) и начинал слюняво, в десны лобызать до того ни разу не тронутую мужчиной, насмерть перепуганную девицу.

И всем, черт возьми, весело! А что самое страшное – родители этих девушек, прекрасно понимая, что всё это неизбежно случится, сами делали всё, чтобы конфуз произошел. Ибо они знали: если вдруг груди молодой женщины останутся благопристойно скрыты, император изволит гневаться. Решит, что им брезгуют. Запомнит, затаит злобу, и потом ни в чинах отцу не даст продвинуться, ни семью не пощадит.

От одной только этой мысли меня сейчас взяло реально физическое отвращение. Понятно, что другие времена и дикие нравы, но я категорически не хочу вот так, ни за здорово живешь, унижать и ломать людей. Одно дело за нерадивое исполнение своих обязанностей. Но когда унижение для потехи – это перебор.

– … и следить строго, дабы при поклоне низком титьки у дам из платьев не вываливались! – жестко, чеканя слоги, продолжил надиктовывать я указ Бестужеву.

Сказал – и сам внутренне рассмеялся. Я прямо воочию представил, как маститые академики и историки из далекого будущего, поправляя очки, будут на полном серьезе изучать этот государственный документ Петра Великого. Указ про «титьки», ляжки, прыщи, пудру и всё остальное. Диссертации еще защитят!

– Словно «титьки», используемое с том документе свидетельствует… – так и слышу речь на защите докторской диссертации в двадцать первом веке.

Но вот здесь, находясь внутри самой эпохи, понимаешь: подобные указы – совершенно не смешные. И такие пикантные вещи лучше прямо повелеть и закрепить на бумаге с сургучной печатью. Потому что не будет жесткого уточнения – и всё продолжится ровно так же, как и было. Привычка – вторая натура.

Удивительно, сколько моего монаршего времени отнимает подготовка к банальному балу. Но с другой стороны, этот бал – не просто танцы. Это проекция нового мира. Выбор цивилизационного подхода, закладывание культурного кода нации. Это, в конце концов, вопросы демографии. Тут складываются брачные союзы, присматриваются к дочерям вельмож, себя показывают.

Да и, честно говоря, вопросы конкретно гигиены беспокоят, а они напрямую завязаны и на нормах приличий. До реформ Петра Великого сифилис (или «французская болезнь») на Руси был редчайшей экзотикой, поражавшей в основном заезжих иностранцев да портовых девок. А сейчас? Не сказать, конечно, что повально все при дворе гниют заживо, но больных уже пугающе много. И виной тому именно эти, насаждаемые сверху, беспорядочные половые связи под видом «светских ассамблей».

– Сколь девиц… гхм… нимф, простите, прикажете приглашать-с, Ваше Императорское Величество? Каковых? Светлых, аль темных? – спрашивал на голубом глазу мой секретарь.

Голос Бестужева вырвал меня из раздумий. Основной текст указа о правилах устройства приемов при императорском дворе был закончен, и теперь он перешел к негласным протоколам.

– А вот этой грязи чтобы на моих балах не было вообще никогда! – резко отрезал я, смерив Бестужева тяжелым взглядом.

Я прекрасно понял, о чем идет речь. На ассамблеи традиционно приглашалось немало женщин с пониженной социальной ответственностью, которые являлись в более чем откровенных нарядах и были готовы обслужить любого и каждого в темных углах дворца.

Но по заведенному порядку, прежде всего сам император должен был выбрать одну или двух «нимф», зайти с ними за ширмочку или в соседнюю комнату и по-быстрому сделать там свое мужское дело. Ну грязно же… Зачем такое? И дело не в том, что я пока, или уже и навсегда, лишен подобного сомнительного удовольствия… Противно и все тут.

Хотя эти девицы играли свою роль. Царь меньше на девиц знатных заглядывал. И лишь потом, увидев, что царь вернулся за стол довольный и сбросивший напряжение, знатные отцы могли спокойно выдохнуть. Только тогда они считали, что их дочери на сегодня в безопасности от царского либидо, и могли предаваться настоящему веселью на празднике.

– Никаких нимф, Алексей. Вычеркни, – твердо повторил я. – Двор должен стать чище. Во всех посмыслах. Сильно много грешим. И мне сказано было о том, когда послали с небес править снова Россией.

Ведь что творилось раньше? Это же было совершенно недопустимо. Даже если эти женщины с пониженной социальной ответственностью являлись благородными дворянками (а бывало и такое), старый Петр пускал на ассамблеи любой сброд. Главное правило было одно: чтобы гость был хоть как-то прилично одет.

Раньше я – точнее, тот Петр, чье тело я занимаю – искренне любил, чтобы на балы заваливались простые иностранцы, шкиперы и даже обычные портовые матросы. Сейчас я в этой «любви» очень сильно сомневаюсь, но факт остается фактом.

Эти забулдыги брали в аренду чужие потертые камзолы только ради того, чтобы проникнуть во дворец, наесться от пуза за императорский счет, напихать во все карманы жареного мяса, втихаря прихватить с собой бутыль дорогого рейнского вина или водки и сбежать. Часто так и с серебром столовым. А потом сидеть в трактире, чувствуя себя великолепными хитрецами: мол, как ловко они обманули и обобрали пьяного московитского царя-дурака!

Хватит. Дворец империи – не портовый кабак.

– А теперь иди, Бестужев, – я устало потер переносицу, обрывая диктовку. – Иди и объяви всему двору мою волю. Пусть стонут, пусть думают, как теперь выкручиваться с нарядами и политесом, но прежних безобразий я больше не потерплю.

Алексей поклонился, собрал исписанные листы и, стараясь не стучать каблуками, выскользнул из кабинета.

Я остался один в полумраке, вслушиваясь в тишину дворца. Был в этой отмене пьяных оргий и еще один, крайне важный для меня политический нюанс. Мне жизненно необходимо было показать определенным силам, что я несколько смягчился. Что я больше не возношу языческую хвалу богу пьянства Бахусу, и что откровенных свальных грехов под моим «чутким» руководством во дворце больше не происходит.

И показать это нужно было в первую очередь церковникам.

Прямо сейчас я втайне организовываю колоссальную атаку на церковников и независимость Церкви. Уже совсем скоро состоится расширенное заседание Святейшего Синода, на котором я поставлю вопросы ребром. И к этому моменту мне стратегически выгодно продемонстрировать им, что государь изменился в лучшую сторону.

Что меня уже вряд ли назовешь в проповедях «Антихристом». Я должен показать, что готов меняться и больше не намерен откровенно издеваться над верой своими кощунственными «Всешутейшими и Всепьянейшими соборами». Я выбивал из рук духовенства их главный козырь – мое собственное аморальное поведение.

Да, для меня это так себе поблажка, больше идеологическая ширма, чем практическая уступка. Но это лишь часть плана. С одной стороны – благопристойность и отказ от богохульства. Но с другой – жесткая экономика, урезание монастырских земель. А с третьей – пухлые папки с компроматом на иерархов, которые прямо сейчас усердно собирает Тайная канцелярия Антона Мануиловича.

Всё это вместе должно пробить вековую плотину. Только так можно будет прийти к серьезному, окончательному решению и по поводу раскола со старообрядцами, и в целом определить дальнейшее существование Православной церкви в государстве. Церковь должна стать частью империи. Она обязана участвовать в делах государственных, а не отстраняться от них, строя государство в государстве. Она должна стать управляемым политическим институтом, надежной опорой моего трона, а не его вечным, скрытым конкурентом.

– Ваше величество, пришли, – сообщил мне Корней.

Я знал, кто именно. Злорадно усмехнулся, глядя на Бестужева.

– Ну что, Алексей Петрович, давно ли ты за ученической скамьей не сидел? – издевательски спросил я.

– Уволь, государь, но…

– Противиться станешь, так и уволю… со службы, – потом повелел Корнею. – Вели всем заходить.

Глава 3

Петербург.

8 февраля 1725 года.

Я точно злой правитель. И такой… с извращениями. Нет бы палкой по горбу огреть кого, или нос разбить, в тюрьме для профилактики подержать на голодном пайке, а еще и здоровый зуб в свое удовольствие выдрать… То есть, быть, как нормальный русский самодержец, тело которого я и занял.

Нет… Я издеваюсь над людьми по-своему, куда как страшно и жестоко. Я заставляю из учиться элементарному менеджменту. Да чтобы хоть приказы формулировали и цели правильно. Да проблемы могли выявлять, как и пути их решений. Это ведь жестоко? В ранге жестокостей стоит где-то между посадкой на кол и четвертованием.

Иначе я не могу понять, почему такие кислые рожи у собравшихся. Их что убивать будут?

– Итак, господа. Надежда и опора русского Отечества. Начинаем учиться, – негромко, но веско произнес я.

Произнес – и с мрачным удовольствием наблюдал, как мои слова не просто смущают этих закованных в бархат и золото людей, а вгоняют их в густую, почти юношескую стыдливую краску. Воздух в кабинете внезапно стал тяжелым. Высшие сановники Российской империи, седые интриганы, полководцы и министры опускали глаза и нервно теребили кружева манжет.

Как же так? Учиться – им⁈ Людям, чьи имена заставляют трепетать половину Отечества нашего, о которых ведут разговоры в европейских столицах?

В их понимании это было совершенно не по чину. Удел школяров, недорослей да мелких подьячих. Я был абсолютно уверен: скажи это не я, а хоть кто-то другой, посмей он усадить их за парты – и этого смельчака мгновенно заклеймили бы, предали анафеме, открыто послали бы к черту, а вдогонку еще и заплевали бы спину, пока бедолага спасался бы бегством от их тростей и шпаг.

Но учиться их призвал я. Государь. И им оставалось только потеть и молча глотать унижение.

– Запомните одно правило, господа, и всем другим передайте, – я медленно прошелся вдоль длинного стола, заглядывая каждому в глаза. – Век живи – век учись. Если сановник решит, что он стал донельзя мудрым, если перестанет учиться и решит, что достиг потолка – такой человек становится мертвым грузом. Он пропащий. И для империи, и для самого себя. А вы у меня – не пропащие. Я вам пропасть не дам.

Идея собрать класс вот таких вот «элитных учеников» – из хитроумного Андрея Остермана, непроницаемого Алексея Бестужева, сурового Миниха, Девиера, и еще доброй дюжины высших чиновников – пришла ко мне не сразу. Впрочем, учитывая тот бешеный ритм, в котором я начал жить и перекраивать страну, по местным меркам я принял это решение просто молниеносно.

Здесь, в восемнадцатом веке, жизнь вообще протекала крайне медленно, размеренно, как патока. Но, вызывая изо дня в день то одного, то другого министра к себе на доклад, я сделал для себя важнейшее открытие. Они не были дураками. Наоборот, это были люди от природы дьявольски умные, хваткие. Организаторские способности у многих из них были развиты великолепно – у кого на интуитивном уровне, у кого выкованы кровью и потом на собственном опыте.

Но им катастрофически не хватало системного мышления, элементарных знаний, а кому и опыта. Но не только своего. Тут я имею ввиду, что нужен опыт чужой, чтобы быстрее развиваться. Вот… На то здесь и я.

Да и после легче будет, когда пои указы и приказы хотя бы будут пониматься исполнителем. Так что учимся…

Они привыкли принимать государственные решения, опираясь исключительно на какое-то свое внутреннее, звериное чутьё. Для меня же, человека из будущего, внутреннее чутье – это лишь эмоциональный триггер. Сигнал, который должен заставить менеджера еще раз поднять бумаги и всё досконально пересчитать. Но это никак не главный и не единственный аргумент!

В остальном же чиновники нынешней эпохи, как по мне, просто не умели работать. Понятие, базисное, с чего вообще стоит начинать трудовую деятельность, «рабочее место», для них не существовало. Чтобы всё было под рукой, чтобы бумаги двигались по регламенту – ничего подобного. Понятия «делегирование» не было в принципе – их подчиненные никогда точно не знали, что, в какие сроки и как именно им делать, пока барин не гаркнет и не ударит палкой. Всё держалось на ручном управлении и страхе.

И действительно, глядя сейчас на сидящего передо мной с хмурым, каменно-немецким видом исполняющего обязанности генерал-губернатора Петербурга, Христофора Антоновича Миниха, я вспоминал знаменитую фразу, которую позже припишут его потомки, вроде бы как сын: «Россия управляется непосредственно Самим Богом, иначе объяснить ее существование невозможно».

Лучше и не скажешь. Пора было это менять. Заменять божественное вмешательство жестким регламентом. Верить в Бога, но и сам не плошать, не увеличивать объемы работы Господу.

– Обратите внимание на стол перед вами, – я прервал затянувшуюся паузу и указал на разложенные предметы. – У вас в руках – карандаши. Вещь редкая, заморская и весьма дорогая. Будьте с ними предельно аккуратны, не грызите древки и не ломайте грифель. Не хотелось бы, чтобы ваше обучение влетало казне в лишние сотни рублей.

Ну первоклашки… право слово. Милые ребятки, которым нужно объяснять прописные истины. Может еще поговорим, что в штанишки не хорошо писать?

Пока я умилялся, сановники с опаской, словно ядовитых змей, брали в руки тонкие графитовые палочки, зажатые в дерево.

– С этого дня порядок такой, – чеканя слова, произнес я. – Если я приказываю что-то записать, расчертить или зарисовать – вы это делаете немедленно. Я буду диктовать, вы будете вести конспект. Конспект изложения. А потом по этим записям вы будете внедрять мои приказы в своих ведомствах шаг за шагом. Без отсебятины, основываясь на том, что здесь прозвучит.

Сказав это, я еще раз обвел тяжелым взглядом притихший кабинет. Богато одетые, увешанные орденами, мужи сидели сгорбившись над чистыми листами бумаги, сжимая драгоценные карандаши потными пальцами.

Я вдруг поймал себя на ироничной мысли: теперь в исторических байках ко всем сумасбродствам и откровенно диким поступкам моего предшественника – стрижке бород, вырыванию зубов плоскогубцами и свадьбам карликов – гарантированно прибавится еще один монарший бзик.

Ибо то, что происходило прямо сейчас в этом кабинете, ничем иным, кроме как изощренным насилием и пыткой, для этих людей считаться не могло. Я ломал их спесь через колено. Я учил их чертить графики.

Для меня, человека из другой эпохи, было физически невыносимо мириться с тем, что происходит. Это не могло считаться нормальным: я, глава государства, ставлю перед аппаратом управления конкретную, казалось бы, прозрачную задачу – и кристально ясно понимаю, что мои нынешние кадры ее просто не решат. Не из-за саботажа или злого умысла. Компетенция не та. Непробиваемая стена невежества и просто непонимания, как что работает и как работать должно.

Причем люди-то передо мной сидели весьма прозорливые, хищные, способные. Я был уверен: достаточно их немного направить, дать базовую систему. Показать, как правильно работать с информацией, как выстраивать рабочий график, как ставить задачи подчиненным и как с них потом требовать. Дай им то, что вдалбливают студентам на любом приличном факультете менеджмента в двадцать первом веке, – и уровень их исполнительности и профессионализма возрастет кратно.

Но в реальности, к моему огромному сожалению, не получается так, что ты просто издал указ – и по взмаху волшебной палочки, как в доброй сказке, всё само собой организовалось. Хотя, признаюсь, первоначально я пытался действовать именно так: рубил сплеча, требуя немедленного результата.

Спесь с меня сбила сама местная бюрократия. Я ведь всегда считал себя очень опытным управленцем, въедливым аналитиком, способным найти иголку в стоге сена и нужную циферку в тоннах макулатуры.

И вот этот «гений сыска» на днях попытался сам вычленить суть из приказных столбцов, чтобы составить для себя удобоваримую аналитическую записку. Я потерпел сокрушительное фиаско. Я просто утонул в их словесных кружевах. Стало ясно: прежде чем требовать аналитику, мне нужно научить своих подчиненных эту аналитику собирать и предоставлять.

Нет, я конечно доведу дело до завершения, аудит будет проведен. Но тут же нужно будет начинать новый, ибо, как я надеюсь, вырастет компетенция исполнителей и статистика может приходить уже более точная, достаточная, чтобы я, наконец, задумался о стратегическом планировании. А не жить так, как сейчас – оперативно, как пожарники тушить пожары, не так чтобы понимая, что там в будущем должно быть.

Я встал из-за стола и подошел к предмету, который вызывал у сановников не меньше трепета, чем плаха. Ученическая доска.

– Итак, господа, начнем мы с вами с самого простого, – произнес я. – Хотя в нашем деле это зачастую самое главное. Нужно уметь находить корень сложности. Или, как мы теперь будем это называть, выявлять и структурировать проблему.

Я резко развернул к ним черную ученическую доску. Доску, к слову, сделали из рук вон плохо – наспех сколоченные доски покрасили какой-то дрянью, так что мел крошился, а стирать его приходилось с большим напряжением сил. Но какую уж успели сделать мастера здесь, в условиях зимы, так еще и во дворце, куда тащить столярные инструменты было не принято.

Я немного покуражился. Взял кусок мела и под напряженными взглядами министров нарисовал на черном фоне угловатую рыбью голову. Мел противно скрипнул.

– Есть скелет рыбы, – спокойным, менторским тоном, как добрый учитель (пока еще добрый), начал я. – Вы все его видели, когда изволили кушать щуку или осетра. Голова, – я постучал мелом по рисунку, – это та самая главная проблема, та сложность, которая прямо сейчас стоит перед вами. А от хребта отходят кости. Допустим, сегодня мы препарируем флот…

Я начал чертить от головы длинную горизонтальную линию хребта, пририсовывая к ней косые «ребра». Диаграмма Исикавы. Знаменитый «рыбий скелет». Я сам всегда пользовался этим инструментом, когда проблема не укладывалась в голове, начинала ветвиться, и нужно было ее жестко визуализировать. Мне это помогало. Должно помочь и им.

– На крупных костях мы пишем главные причины, порождающие проблему в голове рыбы. На мелких косточках – причины этих причин. И так до тех пор, пока не доберемся до самой сути, которую можно исправить одним указом. Зарисовывайте, господа. Думайте. Ищите кости.

Признаться, прошло всего полчаса, а я уже дьявольски устал.

Это только кажется тем, кто никогда не работал с аудиторией, в школе или в университете, что нет ничего проще: если ты сам знаешь предмет, просто выйди и донеси его до учеников. Черта с два. Главное – удержать дисциплину, сфокусировать их внимание, создать саму атмосферу обучения. Если этой атмосферы нет, никакая, даже самая гениальная информация не уляжется в головы. Ни детям, ни уж тем более этим прожженным, состоявшимся, облеченным колоссальной властью мужам.

Они сидели напротив меня, склонившись над столами. Потели, сопели, важно надували щеки, ломали с непривычки грифели карандашей, вычерчивая ту самую диаграмму Исикавы.

Я медленно шел вдоль стола. Картина была абсолютно сюрреалистичной. Полный когнитивный диссонанс. Высший свет империи напрягался из последних сил, чертя палочки, а я, самодержец всероссийский, расхаживал у них за спинами, заглядывая через плечо, как заправский гувернер, проверяя, что у кого получается.

– Христофор Антонович, – обратился я к Миниху, остановившись позади его массивной фигуры. – Я смотрю, что «рыбий скелет» у вас уже начерчен весьма основательно. Какие сложности второго плана для нашего флота вы выявили?

Миних, услышав свое имя, рефлекторно начал подниматься со стула, вытягиваясь во фрунт.

– Сидите, сидите, – махнул я рукой, придавливая его авторитетом к месту.

Я склонился над его листом. И, должен признаться, был искренне удивлен. Из всех присутствующих именно фельдмаршал Миних, этот суровый вояка, но и талантливый инженер, оказался человеком с самым структурным мышлением. Его работа мне понравилась больше всего.

Он не стал писать общие фразы про «волю Божью» или «нехватку удачи». На его косых линиях-костях четким, рубленым почерком были обозначены абсолютно конкретные системные провалы. На мой взгляд, он блестяще определил кадровый вопрос: острейшая нехватка квалифицированных офицеров, из-за чего и проистекает полный беспорядок в личном составе матросов. Отдельной «костью» он выделил отсутствие регулярных боевых и учебных выходов в море – флот гниет у причалов. Ниже шли перебои с целевым финансированием, отсутствие системы принудительной просушки корабельного дуба…

Он начертил почти всё то же самое, что начертил бы на его месте я сам.

Я выпрямился, окинув взглядом остальных «учеников», которые всё еще пыхтели над своими листами, и позволил себе скупую, удовлетворенную улыбку. Из этих людей всё-таки выйдет толк.

– Я со всем соглашусь, Христофор Антонович. Блестящий анализ, – кивнул я Миниху, и старый служака, не привыкший к похвалам за «бумажную» работу, слегка выпятил грудь.

Некоторое время занятия мы потратили на то, чтобы разобрать эту проблему уже коллективно. Министры, поначалу скрипевшие зубами, постепенно втягивались в процесс. В них просыпался азарт. Когда ты визуализируешь врага – а системный кризис это страшнейший враг – с ним становится интереснее бороться.

Плохо, конечно, что на этом импровизированном мозговом штурме не было ни одного представителя от самого флота. Надо было, конечно, выдернуть кого-то из адмиралтейских военачальников и приучать к подобному системному делу именно их. По-хорошему, здесь должен был сидеть сам генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин.

Вот только Апраксин внезапно и очень «удачно» заболел. И, как мне докладывала Тайная канцелярия, заболел вполне серьезно – прихватило сердце. Неудивительно. Распереживался, старый лис, от того, с каким пугающим, совершенно не свойственным прежнему царю, в его позднейшем, проявлении, методичным вниманием я начал вникать в дела флота. После моей недавней поездки в Кронштадт, где я навел шороху, затребовал реальные списки и пообещал все кары небесные как тем, кто там присутствовал, так и тем, кто уклонился, у генерал-адмирала и случился приступ.

По-человечески старика было жаль. Но во мне сейчас говорил не человек, а антикризисный менеджер. Даже если у Апраксина действительно больное сердце – разве это повод умалчивать о катастрофическом состоянии кораблей? Нет. Логика управления безжалостна: если руководитель не тянет нагрузку, стоит сделать так, чтобы во главе русского флота стоял человек с чуть более здоровым мотором в груди. Кадровые перестановки не просто назрели, они уже перезрели и начали гнить.