Текст книги "Промышленная революция (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глядя на эту завораживающую, ритмичную работу, я думал о том, что вся промышленная революция зиждется именно на таких столпах.

Первый столп – механизация. Создание станков с подвижными каретками и будущих ткацких станков с «самолетным челноком», которые разом заменяют десятки людей ручного труда.

Второй столп – привод. Сейчас подмастерье крутит колесо руками, но завтра мы приспособим сюда водяное колесо. Нева еще не вскрылась. А сойдет лед… Но в перспективе – создадим паровые машины.

И, конечно же, третий столп – металлургия и начало масштабного использования каменного угля, хотя в России до сих пор плавят сталь на древесном. Работают крестьяне, крепостные, которых снимают деревнями и на завод. Они же темные! Сколько нужно времени, чтобы крестьянин вообще понял куда ему идти и где стоять, не говоря о том, что делать. Нужны… очень нужны профессиональные рабочие. Ну да я работаю и в этом направлении.

Что из этого главное? Да всё вместе взятое! Казалось бы, где сталь, а где овечья шерсть. Но на мой взгляд, если один вот такой станок, управляемый двумя рабочими, заменяет труд сразу тридцати шести прях, то сукно станет невероятно дешевым. Мы сможем шить огромное количество одежды. И это наш первый, самый мощный экономический выстрел, наш шаг в международную торговлю и в то самое светлое, сильное будущее Российской Империи.

– Я доволен, – веско сказал я и повернулся к Ганнибалу. – Готовь проект и смету на полноценную прядильную фабрику.

– Будет исполнено, Ваше Императорское Величество! – четко, по-военному отрапортовал Абрам Петрович.

Было видно, что арап до одури волновался, опасаясь, что показ сорвется или я останусь недоволен. Мне ведь докладывали (всё это экспериментальное инженерное бюро находилось под неусыпным надзором Тайной канцелярии), что еще вчера вечером дела у них шли из рук вон плохо.

То шпиндели клинило, то кожаные ремни проскальзывали и рвались, то ломался деревянный ножной привод. Всю ночь они не смыкали глаз, чинили и подгоняли детали, чтобы прямо сейчас показать мне работающий механизм.

– Я разумею, что поначалу всё это будет ломаться, – напутствовал я уставших механиков. – Но вы должны добиться того, чтобы станок сей стал крепким, нерушимым и, главное, легким в массовом производстве. И составить нужно такое руководство, трактат по его починке, чтобы и дурень последний сообразить смог бы. Проверю! Приведу какого дурня и пусть бы чинил по писанному.

Что ж, вроде бы еще один важнейший шаг на пути к промышленной революции сделан. Вот только я прекрасно понимал: в России во все времена много чего изобретали. Светлые умы и золотые руки в нашем многострадальном, богоспасаемом Отечестве находились завсегда.

Но у нас исторически хромало главное – внедрение и масштабирование результатов. Как с тем же оптическим телеграфом, который в моей прежней реальности изобретет Кулибин. Машину признают годной, мужику поаплодируют стоя, наградят медалью да премией… и тут же сдадут уникальное изобретение пылиться в музей Академии наук как забавную диковину. А реально строить линии оптического телеграфа в России начнут лишь десятилетия спустя, и то лишь после того, как эту технологию успешно апробируют и повсеместно внедрят французы с англичанами.

Если у меня получится переломить через колено это пагубное отношение к делу… Если Россия перестанет быть страной, которая умеет лишь догонять и повторять чужие изобретения, и научится масштабировать и массово производить свои собственные гениальные придумки – это будет грандиозная победа.

И благо, что я здесь – абсолютный самодержец. Всей своей волей я смогу – пусть даже дубиной, каторгой и большой кровью – насадить правильное понимание прогресса у нынешних промышленников и чиновников.

Ох, не знают еще они, сколь титанический объем работы им предстоит провернуть в самое ближайшее время.

От автора:

Новинка! Боевой лётчик погибает в наши дни и приходит в себя кровавым летом 1941. Враг наступает, в небе хозяйничают «мессеры». Раз за разом он поднимется в воздух, чтобы приблизить Победу. Фашисты объявили за его голову награду, и теперь в небе за ним охотятся лучшие асы люфтваффе /reader/574657

Глава 20

Петербург.

5 марта 1725 года.

Тяжелый дубовый стол в моем кабинете напоминал поле боя после кровопролитного сражения. Только вместо трупов солдат его устилали мертвые цифры. Свитки, гроссбухи, челобитные, доклады губернаторов и фискалов громоздились неопрятными кучами.

Невозможно провести полный аудит империи? Нет такого слова «невозможно», есть слово «недоработали». Я не оставлял своей работы, той, которую начал, как только пришел в себя, но когда боли еще беспокоили.

Приходили сведения от губернаторов. И теперь был расчет, чтобы… Нет, точных цифр я не добьюсь, объективную реальность положения дел в империи не составлю. Но представление, что вообще происходит, иметь обязан.

Вместе с тем, я нервничал. Вчера отправил Машу… как кусок плоти своей оторвал. И это чувство, такая вот побочка отношений мне откровенно не нравилась. Все валилось с рук, фантазии зашкаливали. А вдруг…

– Я люблю тебя и вернусь. Скоро, я буду стараться выполнить волю твою быстро, чтобы вернуться, – говорила мне Маша еже позавчера ночью.

А я малодушно подумывал о том, что нужно ли ей вовсе ехать. Нет… нужно. И зависеть от эмоций, которые дарит мне новый организм и явно претерпевающее изменение сознание, я не стану. Я сильнее, я – государственный деятель, у которого есть цель. Вот и приближаюсь к ней.

Я с глухим рычанием отшвырнул от себя очередной фолиант. Увесистая книга в кожаном переплете с грохотом рухнула на пол, взметнув облачко пыли.

– Вранье. От первой до последней страницы – наглое, беспросветное вранье! – Я обвел тяжелым взглядом свою ночную «опергруппу».

Их было трое. Алексей Бестужев, исполняющий сейчас обязанности моего личного секретаря, нервно сглотнул и выронил перо. Справа от него, невозмутимо сложив руки на животе, сидел Андрей Остерман – мой новоиспеченный канцлер. Лицо его в полумраке казалось высеченным из мрамора, лишь в умных, холодных глазах плясали отражения свечей. А напротив, опершись узловатыми руками о столешницу, хмурил густые брови Иван Тихонович Посошков – мой советник по делам купеческим и экономическим. Мужик от сохи, самородок, чьей проницательности позавидовали бы иные лондонские банкиры.

Всем им нужно было доказать, что право имеют. Остерману, так в особенности. Головкина я отстранил. Хотел бы оставить старого чиновника при себе, как советника. Все же опыт у него превеликий. Но… нужны относительно молодые волки, голодные до свершений. И держать на высоких должностях людей, пусть заслуженных, но перегоревших, не вариант

И вот с ними я пытался подвести баланс Империи. Свести дебет с кредитом. И терпел сокрушительное фиаско.

– Вы понимаете, что мы слепы? – Я поднялся, опираясь кулаками о стол, и навис над картой России. – Бестужев, читай сводку по Смоленской губернии.

Алексей торопливо развернул лист:

– По ревизским сказкам душ мужского пола числится… убавилось супротив прошлого года на одиннадцать тысяч. В бегах, померли от хворобы, в рекруты взяты… Недоимка по подушной подати – тридцать две доли.

– А по Архангелогородской? – перебил я.

– Та же картина, Ваше Величество. Убыль. Нищета.

– Нищета! – рявкнул я, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнули чернильницы. – Нищета у них! А по отчетам таможни через Архангельск пеньки и воска вывезли в полтора раза больше, чем год назад! Мертвецы эту пеньку вязали⁈ Призраки воск топили⁈

Губернаторы прислали сводки. Он не «плясали» с теми, что были у ведомств от слова «совсем». Но главное, что нельзя было скрыть, хотя отчетливо ясно, что старались – убыль населения. Нищета ли причина, или еще что… Старообрядцы и гонения на них. Но убыль… В казалось, что в процветающей империи становится меньше населения. Где же тогда величие?

Остерман тонко улыбнулся, не размыкая губ.

– Воруют-с, Ваше Величество. И врут. Губернаторам невыгодно показывать живые души – налоги-то в казну отдавать надо. Крестьяне бегут в леса. Купцы занижают вес товара на заставах. Вся Империя – огромное решето.

– Я не могу управлять решетом, Андрей Иванович! – отрезал я, начиная мерить шагами кабинет. – Чтобы строить заводы, флот, армию, мне нужны точные цифры. Сколько у нас людей? Сколько хлеба? Какой доход, а не тот огрызок, что доползает до Петербурга?

Повисла тяжелая тишина. Разве же я не понимал, что губернаторы могут занижать число душ? Могут. К примеру, если в губернии миллион человек, мужских душ полмиллиона, так с них и нужно выдать подушный налог. Семьдесят копеек с младенца или со старика… В итоге триста пятьдесят тысяч рублей. Есть они? И близко нет.

Прямые методы аудита здесь не работали. В моем времени я бы вызвал налоговую, поднял биллинг, транзакции по счетам. А здесь? Пошлешь ревизора – его либо купят, либо утопят в болоте по пьяной лавочке.

– Нам нужны косвенные метрики, не прямые данные для счета, – произнес я, останавливаясь у окна. Заметив непонимающие взгляды, пояснил: – Мы не можем посчитать то, что они прячут. Значит, будем считать то, без чего они не могут обойтись. И то, что спрятать невозможно. Думайте, господа! Включайте мозги.

Посошков крякнул, задумчиво разглаживая окладистую бороду.

– Дозволь слово молвить, государь?

– Говори, Иван Тихонович.

– Вот ты про хлеб гневаться изволил. Мол, старосты утаивают, сколько зерна собрали. Ясное дело, утаивают. Снопы в поле по осени не пересчитаешь, а в амбар чужой не залезешь. Но ведь зерно грызть не будешь. Его в муку молоть надо.

Посошков прищурился, и в его глазах блеснула хитрая крестьянская смекалка:

– Мельницы, государь! Не считай зерно. Считай работу мельниц. Мельник с каждого пуда свой корец берет. Мельницу в карман не спрячешь, она либо на реке стоит, либо ветряк на холме крыльями машет. Прикажи фискалам не амбары считать, а жернова переписать! Зная, сколько мельница в день мелет, мы с погрешностью малой высчитаем, сколько хлеба в уезде реального, а не на бумаге.

– Да! Еще! – Я щелкнул пальцами, указывая на Бестужева. – Алешка, пиши немедленно! Реестр всех мельниц империи. По их мощности вычислим теневой сбор зерна.

Карандаш (я уже ввел их в обиход для черновиков) Бестужева яростно заскрипел по бумаге.

Остерман, до этого сидевший неподвижно, вдруг подался вперед. Идея «косвенного подсчета» явно пришлась по вкусу его изворотливому, аналитическому уму.

– Если Ваше Величество изволит дозволить… Люди бегут, вычеркивают себя из ревизских сказок. Идут в раскольничьи скиты, в Сибирь, на Дон. Как их посчитать?

Канцлер выдержал театральную паузу и тихо, почти вкрадчиво произнес:

– Соль.

– Соль? – нахмурился я.

– Именно, мин герр. Человек может уйти в глухую тайгу и надеть звериные шкуры. Он может не платить подать. Но чтобы выжить зимой, чтобы засолить капусту, рыбу или мясо, ему нужна соль. Без нее – цинга и смерть. А соляные промыслы – Строгановские да казенные – наперечет.

Остерман изящным жестом поправил кружевной манжет, но я опередил его.

– Сравниваем объемы проданной соли в губернии с числом податных душ. Там, где по бумагам мор и убыль, а соли закупают столько же или больше – там, и прячутся «мертвые» и «беглые» души.

Да я бы пересмотрел вовсе систему налогообложения. Подушная подать – это путь к обнищаю людей. И не так легко подсчитать. Смертность, особенно детская, огромная. Родился мальчик, покрестили его, записали – и это в лучшем случае – в приходскую книгу, на него назначена выплата. А он помер… Это же какой уровень бюрократии и чиновничьей исполнительности должен быть, чтобы быстро сориентироваться, вычеркнуть его?

– Дозвольте, Ваше Величество! – Бестужев, захваченный азартом этой интеллектуальной охоты, вскочил с места, забыв о субординации. Глаза его горели. – А ежели Демидовы и прочие заводчики на Урале железо утаивают? Как их проверить? Руду они сами копают, леса у них свои.

– И что ты предлагаешь? – я скрестил руки на груди.

– Баржи! – выпалил секретарь. – Урал не Европа, там дорог нет. Всё железо по весне сплавляют по реке Чусовой на коломенках. Баржу строят на одну навигацию! Не считайте пуды чугуна, государь! Посчитайте вырубленный корабельный лес и количество сколоченных барок. В барку больше восьми тысяч пудов не влезет – утонет. Умножим число барок на их водоизмещение – вот вам и реальная выплавка Демидова!

И почему я не сделал такое вот заседание «ревизионной комиссии» ранее? Все надеялся на то, что цифры ко мне придут достоверные? Не пришли. А тут хотя бы какие-то более-менее полноценные данные.

Я подошел к столу, налил из кувшина в кубок простого кваса и поднял его, как бокал с шампанским.

– Завтра же, – тихо, но так, что слова звенели сталью, произнес я, – мы начнем считать заново. Не по лживым бумажкам. По мельницам. По соли. По баржам на реках. Мы вывернем эту Империю наизнанку, господа. И горе тому, у кого дебет не сойдется с кредитом.

Я отпил кваса, обвел тяжелым взглядом свою команду и, чеканя каждое слово, произнес:

– Итак, господа, что мы имеем сейчас. Отбросим парадные реляции. Оставим их для послов. Бестужев, читай итоговую роспись. Сухими цифрами.

Пожалел бы своих финансистов, да чего-то не хочется. Я днем поспал, так что могу ночью работать. Тем паче, что так меньше думаю о Маше. Опустела кровать с ее отъездом. Нужно переждать этот кризис, смириться с ним.

Алексей Петрович, осунувшийся за эту бессонную ночь, подтянул к себе исписанный лист. Голос его дрогнул, но затем зазвучал ровно и сухо – как стук костяшек на счетах.

– По итогам первой ревизии душ, Ваше Величество, в Империи числится около пятнадцати миллионов человек. Из них податного сословия, обязанных платить подушную подать – шесть миллионов четыреста тысяч душ мужеска пола.

– Запомним эту цифру, – кивнул я. – Что в казне?

– Общий доход государства Российского на нынешний год исчислен в восемь с половиной миллионов рублей, – Бестужев сглотнул. – Из коих подушная подать должна дать более половины – четыре миллиона шестьсот тысяч.

– «Должна дать», – эхом, с ледяной язвительностью отозвался Остерман. Он изящно открыл табакерку.

– А ты, канцлер, не сокрушайся… Ты должен сделать так, чтобы «дала», – жестко сказал я, а после обратился к Бестужеву: – дальше давай.

Бестужев опустил глаза в бумаги:

– Недоимки по губерниям составляют от двадцати до сорока долей. Крестьяне мрут с голодухи или бегут целыми деревнями. Подати собирать не с кого. Команды экзекуторов выбивают долги плетьми, продают скот и инвентарь крестьян, после чего те окончательно идут по миру.

– На что идут те деньги, что всё же удается выбить? – Я задал вопрос, ответ на который знал, но хотел, чтобы он прозвучал вслух, как приговор. – Давай по статьям, по коллегиям, сколько кому.

Я знал уже все это, но порой на слух воспринимается лучше, может прийти понимание, отношение к ситуации.

Остерман щелкнул крышкой табакерки. Звук в тишине прозвучал как выстрел.

– Пять миллионов рублей, Ваше Величество. Около шестидесяти долей всех доходов Империи.

– Куда⁈ – Я нарочито повысил голос, хотя прекрасно знал анатомию этого чудовища.

– Армия и флот, государь, – тихо ответил Бестужев. – Двести тысяч регулярного войска. Сто тысяч казаков и иррегулярной конницы, которым так же дать нужно, порой пороха, порой походных. Триста кораблей и галер Балтийского флота. Оставшиеся жалкие крохи идут на содержание двора, дипломатию, чинам начальствующим и не хватает.

– И на развитие ничего не остается, – подвел я итог с успешкой.

Я перевел взгляд на Посошкова. Старик сидел, тяжело опираясь локтями о стол, его глаза блестели от гнева.

– Твое слово, Иван Тихонович. Как экономику видишь?

Посошков тяжело вздохнул, расправляя плечи.

– Худо вижу, государь. Снаружи мы – медведь в стальной броне, всю Европу до икоты напугали. А изнутри… – Он ткнул узловатым пальцем в карту. – Заводы Уральские, Демидовские да казенные, чугун льют исправно. Меди полно. Сукна на солдатские мундиры ткать научились. Паруса свои шьем. Да только какой ценой?

Старик подался вперед, глядя мне прямо в глаза:

– Говорили об том, ваше величество.

– Значит так… в «ведомостях» все по честному изложить. И написать, что нынче государь берется за дела и кожный год будем писать, что изменяется, – сказал я. – Еще кто их чинов повинится в воровстве, то судить не буду, пусть внесет половину от уворованного в казну. Но кто возьмет, да хоть бы и рубль, то забирать стану в десять раз, а самих… до казни.

Я встал. Медленно прошелся вдоль стола, чувствуя колоссальную тяжесть этих цифр.

– Подведем итог. – Мой голос звучал глухо, ударяясь о высокие своды кабинета. – Мы создали империю. Мы прорубили окно в Европу. Но мы построили не государство, а гигантский военный лагерь.

Я остановился у карты и ударил по ней ладонью.

– Наш крестьянин разорен вконец. Он тянет на своем горбу армию, флот, прожорливых чиновников и жадных помещиков. Наша промышленность стоит на костях и рабском труде, она не способна к саморазвитию без палки надсмотрщика. Наши финансы – это дырявое корыто, в которое мы пытаемся налить воду, выжимая её из камня. Вся система держится только на страхе перед монаршим гневом и Тайной канцелярией.

Я обернулся к замершей троице. Сколь же крамольные слова прозвучали. Не государь бы их сказал, то и казнить есть за что.

– Навести нужно порядок во всем. И никак иначе. И вот это все – я указал на бумаги. – Нужно описать, что хуже всего дела обстоят из-за бегства людей и того, что отступников и раскольников не облагаем податями, а жжем их.

Я оперся руками о край стола и навис над аудиторской справкой. Посмотрел на Бестужева, который, не дыша, ловил каждое мое слово.

Я не озвучил то, что напрашивалось. Нам воевать скоро. Как бы не было это нелогичным, неправильным, но воевать придется. Сколько там отпущено мне Богом?

Одну экзистенциальную проблему, сковывающую Россию, Петр решил. Выход в Балтийское море прочный, торговля может развиваться. Но как насчет второй проблемы? Крымское ханство.

Я тяжело опустился в кресло и потер воспаленные глаза. Свечи уже начали чадить, вступая в спор с бледным светом, сочащимся сквозь высокие окна. Экономика – это кровь государства, но государство состоит из плоти. Из людей. Безопасность – это когда до твоих земель не дотягивается враг.

Я поднял взгляд на Остермана. Тот сидел прямо, ни единой складкой на камзоле не выдавая усталости. Его работоспособность всегда поражала, этот немец был настоящей бюрократической машиной. Бестужев засыпал на ходу, Посошков, казалось, что развалится, а Остерман ничего, держится.

– Оставим пока налоги, Андрей Иванович, – глухо произнес я. – Мы посчитали тех, кто сбежал от податей в скиты да на Урал. Но есть и другая убыль. Страшная. Бестужев, дай-ка сюда карту южных рубежей. А ты, Остерман, а дай справку, сколь много крымцы бегали на земли наши, а на донцов?

Алексей, спотыкаясь от усталости, развернул на столе новую карту. От Киева до Астрахани тянулась тонкая, извилистая линия пограничных острогов – наша Засечная черта. А ниже лежало Дикое поле. Великая пустота, таящая смерть. Но она же и залог благополучия России. Эти земли способны прокормить все те шестнадцать миллионов человек, которые, если верить нашим данным, составляют моих подданных.

– Доложи мне по Дикому полю, канцлер. Что у нас с набегами крымчаков, ногайцев и кубанских татар за последние годы? Начиная с семнадцатого года, с Кубанского погрома, и по нынешний, двадцать пятый.

Остерман даже не потянулся к бумагам. Он сложил пальцы домиком и заговорил своим ровным, лишенным эмоций голосом, от которого сейчас веяло могильным холодом:

– Как будет угодно Вашему Величеству. Если не брать в расчет мелкие разъезды, которые рыщут по степи постоянно, то крупные татарские сакмы прорывали наши линии за эти годы шесть раз. Они били по Пензенскому, Симбирскому, Воронежскому уездам. Жгли предместья Царицына. Харьковские и Изюмские земли горят почитай каждую осень. Бахмут страдал…

– Итоги, Андрей Иванович. Мне нужны итоги, – процедил я сквозь зубы.

– По известиям пограничных воевод и донесениям наших агентов из Кафы и Бахчисарая, – Остерман на секунду прикрыл глаза, словно считывая данные с невидимого листа, – за минувшие восемь лет в ясырь, сиречь в рабство, уведено не менее сорока тысяч душ мужеска и женска пола.

В кабинете повисла мертвая тишина. Сорок тысяч. Целый город, стертый с лица земли.

– И это лишь те, кого довели до невольничьих рынков в Крыму и продали туркам на галеры или в гаремы, – безжалостно продолжил канцлер. – По дороге от голода, болезней и татарских сабель гибнет еще треть. Стариков не берут, убивают, женщин тоже не всех, малых детей… Итого – около семидесяти тысяч потерянных подданных Вашего Величества. Убитых при защите селений солдат и казаков – до пяти тысяч. Угнано лошадей и рогатого скота – свыше ста тысяч голов. Сожжено дотла более двух сотен деревень.

Я смотрел на карту. Южная граница России казалась мне сейчас рваной кровоточащей раной.

– Знаешь, Остерман, как я это вижу? – Я ткнул пальцем в район невольничьего рынка в Кафе. – Я вижу это не как монарх, потерявший христианских подданных. Я вижу это как счетовод. Здоровый невольник стоит в Кафе от тридцати до пятидесяти рублей. Татары получают эти деньги. А что теряем мы?

Я обернулся к Посошкову, который сидел чернее тучи, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

– Мы теряем не пятьдесят рублей! – рявкнул я. – Мы теряем работника. Шестьдесят тысяч человек – это крестьяне. Они могли бы пахать ту самую плодородную землю, о которой мне сегодня на ужине взахлеб рассказывал внук. Они могли бы платить подати. Рожать новых солдат и хлебопашцев. Если взять недополученную прибыль с их труда и налогов за годы их жизни… Крымский хан грабит Российскую империю на миллионы! На миллионы, господа! Он вырезает наше будущее!

– И тем не менее, Ваше Величество, – ледяным тоном осадил мой гнев Остерман, – мы не можем ответить ударом на удар.

– Отчего же? – я прищурился, глядя на канцлера.

– Крымский хан – цепной пес Блистательной Порты. – Остерман аккуратно провел пальцем по синей глади Черного моря на карте, дойдя до Стамбула. – Тронем Бахчисарай – проснется султан.

– Позором Прутского похода меня пугаешь? – усмехнулся я.

Может истинного Петра испугал бы новый виток войны с Османской империи. У него была фобия на турок, да и на татар. Той истерики, что была у русского царя в окружении турецких войск, он не желал больше испытывать.

Но я – не Петр. Я понимаю, что пока не устранить крымского хана не бывать истинному величию России. Я понимаю, что удержать персидские земли, занятые нынче нами, без того, чтобы вести войну еще и с османами, нельзя. Что Средняя Азия продолжит выказывать неуважение, если Россия, имея явную проблему, не будет ее решать, продолжит боятся столкновения с османами и татарами.

Нам нужен Крым!

Конец 3 книги.

Но… друзья вот следующий том /reader/587636

Впереди еще много событий и свершений.