Текст книги "Промышленная революция (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Петербург.

9 февраля 1725 года

Между тем императорский приём продолжался своим чередом, неумолимо скатываясь в привычное русло. Выйдя из тишины кабинета обратно в сверкающую тысячами свечей залу, я сразу же отметил: появились уже и те, кто откровенно напился. И это вопреки, если не прямому жесткому запрету, то весьма прозрачному доведению до всеобщего сведения, что в подобном скотском виде я бы не хотел видеть своих подданных.

Но дурная привычка, укоренившаяся со времен старых, безумных ассамблей, которые когда-то с размахом проводил Пётр Великий, вряд ли выветрится из этих напудренных голов сразу же. Да и все недавние нервные события, которые были связаны с моей внезапной болезнью, а многие считали, что и со смертью, придворным, наверное, нужно было как-то срочно затушить, залить алкоголем.

Я хмуро скользнул взглядом по раскрасневшимся лицам, по расплесканному на наборном паркете вину. Осуждаю я подобное «лекарство». Сильно осуждаю. Но в одночасье навязать всему этому разношерстному русскому высшему обществу здоровый образ жизни и заставить отказаться от алкоголя и табака – затея невозможная. Попытайся я сделать это прямо сейчас, силой – это может вызвать такую серьезную, глухую реакцию отторжения, что мало не покажется.

Впрочем, каждый ведь сам кузнец своего счастья и лично ответственен за собственное здоровье. Умирать от цирроза печени и подагры – их право. Единственное непреложное правило, которое я для себя вывел: ближайшие ко мне люди, та самая команда управленцев, которую я сейчас по крупицам продолжаю выстраивать – вот им я буду настоятельно рекомендовать вести себя иначе. Вплоть до увольнения с волчьим билетом. Мне нужно, чтобы их образ жизни был порядочным, чтобы они прожили дольше и сохраняли кристальную ясность ума, а не страдали по утрам от похмелья, когда нужно решать судьбы Империи.

Я разгладил камзол и нацепил на лицо маску радушного хозяина.

– Что? Уже стали раздавать еду? – громко, с не наигранной радостью и даже каким-то ребяческим азартом поинтересовался я, вклиниваясь в толпу придворных.

Словно бы только что там, в полутемной комнате, и не произошло исторического, знакового события. Словно не был только что подписан основополагающий договор между Голштинией и Россией, означающий, по сути, полное подчинение европейского герцогства моей воле. Я всем своим видом демонстрировал, что меня сейчас волнует исключительно продолжение банкета.

– Да, Ваше Величество, уже подают… – раздался вдруг тихий, сдавленный женский голос совсем рядом со мной.

Я удивленно скосил глаза. Собственно, а кто это? Женщина средних лет, в богатом, но строгом платье, смотрела на меня снизу вверх. Я по привычке попытался, как это неоднократно уже делал, мысленно нажать на «папку с данными» в своей голове, чтобы вытащить имя из памяти прежнего владельца тела, но моя внутренняя «операционная система» внезапно подвисла, выдав лишь смутные, размытые образы.

– Прошу простить, Ваше Императорское Величество! Не углядел! – раздался сбоку испуганный шепот, и из толпы коршуном вынырнул глава Тайной канцелярии Антон Мануилович Девиер.

Он грубо, совершенно не по-светски, дернул женщину за руку, пытаясь оттащить её от меня.

А… Вот оно что. Память наконец-то подгрузилась. Так это же его законная жена. Причем интересно, что меня сразу же, с первой секунды подсознательно смутили некоторые общие, рубленые черты её лица с небезызвестным Александром Даниловичем Меншиковым.

Анна Даниловна Меншикова. Я всмотрелся в нее. Красавицей мне она не показалась. Милая, уставшая женщина, эдакий светлейший князь Данилович в юбке. Впрочем, и самого Меньшикова я бы красавцем никогда не назвал. Но даже сейчас, когда она стояла передо мной, бледная от страха, превозмогая свои внутренние запреты и ужас перед императором… Она явно была скромницей, в отличие от своего пронырливого брата, который, как известно, без мыла в любую дыру влезет.

Женщина вырвала руку из хватки мужа и, не обращая внимания на его побелевшее от паники лицо, рухнула передо мной на колени. Тяжелый шелк юбок зашуршал по паркету. Музыка словно отдалилась, вокруг нас мгновенно образовалась зона звенящей тишины – придворные навострили уши.

– Ваше Величество… Вы уже всё забрали у моего брата… Оставьте ему жизнь! – пролепетала она дрожащими, бескровными губами, с мольбой заглядывая мне в глаза. В её взгляде плескалось неподдельное отчаяние.

Девиер рядом замер, не смея дышать. Его собственная жена только что прилюдно нарушила все мыслимые правила этикета, заступаясь за главного государственного преступника.

– Сёстры… – тихо, почти про себя произнес я, глядя на её склоненную голову, и неожиданно покорился желанию немного пофилософствовать вслух. – Только у вас, у сестер, да у матерей, может найтись в сердце милосердие даже к самым пропащим грешникам, коих свет не видывал.

Сделал паузу, наслаждаясь и чуть было не рассмеявшись, как придворные стали нелепо, более обычного, танцевать; как то и дело стремились оказаться одним ухом в моем направлении, одним косым глазом в сторону стоявшей на коленях госпожи Девиер, в девичестве Меншиковой.

– Встаньте, сударыня, – добавил я жестче, знаком приказав Девиеру поднять жену.

А сам, глядя на то, как Антон Мануилович поспешно уводит рыдающую Анну прочь, поймал себя на холодной, расчетливой мысли: а ведь в обществе, оказывается, с замиранием сердца ждут кровавого приговора Меншикову. Ждут казни.

Скорее всего, вся эта разряженная толпа считает, что я назначил его – главного казнокрада – главным же по конфискации имущества осужденных только лишь в угоду своему изощренному, изуверскому началу. Эдакая садистская насмешка императора перед тем, как отрубить фавориту голову. Поймай вора и в награду получишь гуманную казнь?

И тот факт, что я уже твердо решил использовать организаторские таланты Меншикова в Сибири, живым и невредимым, совершенно не знает его родная сестра. А раз не знает она – значит, скорее всего, об этом не знает и её муж, начальник Тайной канцелярии!

Я взял с проплывавшего мимо подноса кубок с легким вином.

И уж не знаю, хорошо это или плохо, что сам Девиер не в курсе моих истинных планов. С одной стороны, конечно, глава тайного ведомства должен иметь кристально ясное понятие обо всем происходящем в Империи и даже замыслах государя. Чтобы способствовать воплощению оных.

Но с другой стороны… он-то и работает на своей высокой должности всего меньше двух недель. Да и должны быть у императора свои абсолютные тайны, в том числе и от цепного пса режима. Иначе, почувствовав свою незаменимость и всезнание, у господина Девиера может очень быстро появиться опасный соблазн стать вторым Меншиковым. А этого я не допущу.

– Антон Мануилович, оставь свою супругу, не уводи! – с ленцой в голосе повелел я.

Тут же сама Анна, одним взмахом платка смахнув слезы, опять изобразила книксен.

– Что с вами делать, сударыня… – вздохнул я, выдерживая тяжелую, драматичную паузу. – Я хотел бы, чтобы ваш муж исполнял свои служебные обязанности с должным прилежанием, не отвлекаясь на скорбь в семье. И потому… хотел бы явить свою милость.

Я посмотрел в её покрасневшие, полные отчаянной надежды глаза.

– Я дам назначение Меншикову. Он уедет, конечно же, очень далеко от Петербурга. Но ваш брат сможет еще послужить Отечеству. И кто знает… если у него там всё сложится так, как этого хотел бы я, и как этого ждет от него наша Империя, мое отношение к нему может вновь поменяться.

Произнеся это, я, словно бы ставя точку в аудиенции, небрежно отмахнулся от Анны Даниловны.

Тут же её бледный супруг, Антон Мануилович, поспешно оттянул жену в сторону, уводя с моих глаз. Я краем глаза наблюдал, как они о чем-то горячо и напряженно зашептались в тени колонн.

Лицо Анны Даниловны преображалось на глазах: слезы высохли, плечи расправились, в движения вернулась легкость. И вот уже я увидел, как сбросившая неподъемный камень с души, внезапно повеселевшая и по-девичьи задорная Анна Даниловна властно взяла за руку своего оторопевшего супруга и с улыбкой потянула его в центр залы – танцевать.

Да, на танцполе пар, чинно вышагивающих полонез, было не так-то и много. Мое негласное разрешение не плясать до упаду, отсутствие обязательного требования ко всем присутствующим непременно участвовать в танцах – всё это сработало куда как лучше и спокойнее, чем попытка запретить гостям напиваться до падучей. Люди просто стояли кучками, общались, плели свои бесконечные интриги и наслаждались вечером.

Между тем, тут же, как я освободился, один из вышколенных лакеев в расшитой золотом ливрее бесшумно поднес мне поднос с едой, которую как раз начали разносить всем присутствующим гостям. Нет, скоро мы, конечно, сядем за столы, и там будет уже основательное, тяжелое пиршество в лучших русских боярских традициях – с запеченными лебедями, дикими голубями, фазанами, пудовыми осетрами и прочими кулинарными излишествами. Но сейчас было время легких закусок.

Я взял с серебряного подноса деревянную шпажку. По сути, это был небольшой, аппетитный шашлычок: на острие был насажен истекающий прозрачным соком кусок нежного мяса, ранее замаринованный в уксусе с лавровым листом и пряными травами, а затем искусно пожаренный на углях. Тут же, на шпажке, красовался хрустящий маринованный лучок и небольшая, размером с грецкий орех, молодая картофелина.

Вот такое изящное канапе было мною отправлено в рот, с удовольствием съедено и почти не замечено. Не сказать, что только что я употребил исключительно полезную диетическую еду, но ведь чуть-чуть отступить от своей жесткой лечебной диеты императору иногда можно?

Я обвел взглядом залу. Другие гости императорского приема, уже держа в руках такие же шпажки с диковинной подачей, замерли, не решаясь начать. Лишь только после того, как первый кусок проглотил я, подав пример, я увидел повсеместно и с облегчением жующие лица. И, судя по удивленно вспыхивающим глазам, людям такое кушанье откровенно нравилось.

А разве может не понравиться шашлык? Нет, не встречал я таких людей, ну из тех, кто вообще ел мясо, кто не отмечал исключительность шашлыка. А горячая, запеченная с дымком картошка? Да еще щедро посыпанная крупной солькой сверху, сдобренная щепоткой свежего укропчика, старательно замешанного на густом оливковом масле и тертом чесноке? Запах стоял умопомрачительный. Я сам лично утверждал меню на сегодняшний вечер. Ну, по крайней мере, некоторые вот такие кулинарные особенности.

Затем я взял свой императорский кубок – тяжелую серебряную чашу, богато украшенную россыпью рубинов и сапфиров. Но прежде чем пригубить, тут же легким кивком дал отпить из него кравчему-дегустатору. Этот невзрачный, молчаливый человек неотступно находился неподалеку и привлекался каждый раз, чтобы надкусывать любую еду, которую я беру, и отпивать с тех кубков, которые я собираюсь осушить. Береженого Бог бережет. На кухне работала группа гвардейцев, они же следили, чтобы ничем не посыпали канапе по дороге. А тут напиток, мало ли…

Убедившись, что с дегустатором всё в порядке, я медленно, с достоинством поднялся со своего трона. Музыка стихла. Разговоры оборвались. Как же такое веселье да без тоста от самого императора?

– Подданные мои! – зычным, раскатистым басовитым голосом начал вещать я, величественно выйдя в самый центр тронного зала. Звук моего голоса гулко ударился о сводчатый потолок.

В ту же секунду по обе стороны от меня, словно из-под земли, выросли двое плечистых гвардейцев Преображенского полка. А чуть позади неслышно скользнула моя личная «тень» – офицер охраны, чья голова сейчас безостановочно крутилась на все триста шестьдесят градусов, а цепкий взгляд хищной птицы высматривал и оценивал каждого из присутствующих, контролируя малейшее движение рук в толпе.

Да, скорее всего, многим моим подданным сегодня покажется, что государь стал слишком уж подозрителен и чрезмерно беспокоится о своей безопасности. Но пусть лучше им это кажется! Пусть лучше они видят эту настороженную стену штыков, чем у кого-то в пьяной или отчаянной голове вдруг созреет мысль, что есть реальная возможность при желании пронести в рукаве нож, подойти незамеченным к императору и безнаказанно всадить лезвие в царственную тушку. Страх – отличная прививка от измены.

– Я пью за Отечество наше русское, вверенное мне Богом! – раскатисто начал я, и мой голос ударился о высокие своды залы, заставив пламя в тысячах свечей тревожно дрогнуть.

Толпа замерла. Я обвел взглядом сотни обращенных ко мне лиц: настороженных, льстивых, испуганных, преданных.

– Нынче я знаю это наверняка. Я видел это и слышал, когда был при смерти, когда стоял одной ногой за гранью! – Я намеренно возвысил голос, добавляя в него мистической хрипоты. Придворные затаили дыхание. – Я знаю, что Россия хранима Пресвятой Богородицей, а православие есть суть истинная вера. Та наша вера дедов и прадедов, которая должна быть благосклонна к другим, возвеличиваться над всеми, но не карая инакомыслие огнем и мечом, а лишь словом, делом и праведными поступками своими во благо церкви православной и Отечества нашего завлекать и инородцев, и иноверцев в ряды наши!

Я выдержал паузу. В наступившей абсолютной, звенящей тишине было слышно лишь шуршание тяжелых шелков да чье-то сбитое дыхание. Мое заявление было смелым, ломающим привычные устои.

– Там, за гранью, видел я слёзы Пресвятой Богородицы… – мой голос вдруг упал до доверительного полушепота, который, однако, был слышен в каждом углу залы. – Она плачет оттого, что русский народ разъединён. Что страшный раскол случился у нас… И я пока не знаю, что с этим делать. Но я призываю раскольников – может, они и узнают в своих лесах о моём призыве – чтобы покаялись они. И я призываю церковь, иерархов наших, чтобы проявили милосердие! Русский народ не должен быть расколот. Русский народ должен быть единым, как монолитная гранитная плита, которыми мы нынче мостим набережные Невы!

Я сделал еще одну, более долгую паузу, вслушиваясь в густую тишину, впиваясь взглядом в побледневшие лица присутствующих архиереев и вельмож. Пусть переваривают. Пусть осознают смену курса.

– Я пью за вас! – вновь возвысил я голос, поднимая тяжелый кубок. – За тех, кто честно ведёт дела свои. Кто служит мне, не воруя из казны, а не покладая живота своего радеет за Отечество наше. Я верю, что такие люди есть у нас. На самодержавии, на православной церкви, и на них и держится Россия!

Сказав это, я одним махом сушил свой кубок. Затем медленно, театрально перевернул его вверх дном, показывая всем, что там не осталось ничего. Лишь несколько одиноких, густых капель гранатового сока, который я пил вместо губительного для моего здоровья вина, сорвались с серебряного ободка и, словно капли свежей крови, разбились о натертый до блеска паркет.

– Виват императору! – вдруг истошно, с надрывом прокричал кто-то из толпы.

Я даже не успел заметить, кто именно это прокричал. И домашней заготовкой моей охраны это точно не было. Поэтому мне стало безумно интересно потом по своим каналам узнать, кто же этот сообразительный подданный, нашедший правильные слова и ставший первым в обрушившейся череде последующих оглушительных прославлений моего имени. Зала взорвалась криками «Виват!», потонув в овациях.

– А нынче столы ломятся и ждут вас! – сказал я.

Ох и не просто же придется слугам, чтобы рассадить всех на столы. Но еда была везде, где только пространство оставалось. Даже в анфиладе, в проходах.

Мы с семьей присели за главный стол, который быстро вынесли и поставили по центру тронного зала. Здесь же были места для Остермана, Бестужева, Миниха, Девиера, иных придворных, самых близких ко мне. Даже и Нартов приглашен за этот стол. Ну и… Кантемиры, брат с сестрой. Брат, как наставник моего внука, а Маша… Как Маша…

– Господа, дамы. Сперва-наперво, испробуйте вот это! – сказал я и указал на два салата.

Каких же? Конечно, это сельдь под шубой и то, что в покинутом мной будущем называли Оливье.

Выпученные глаза удивление и чуть ли не слезы, что придется отраву есть, или помои свиные. Так что пришлось мне нарушить правильное питание.

– Вилкой, господа, вилкой, без стеснений! – сказал я, показывая пример, как можно и нужно есть салаты, вкуснейшие и только для людей из будущего кажущиеся простецкими.

А сейчас это такое кушание, блюдо, что никто и не понимает, что подобное еще и есть можно. Ну не принято на Руси что-либо смешивать, совсем не принято, если это только не похлебки.

Я съел… Боже… это было великолепно. Наверное, окунулся в детство, в Новый год…

Что-то приближенные к моему столу люди рассмотрели эдакое. И пока я закрывал глаза от удовольствия, ловя каждый оттенок вкуса (а те, кто вынуждено на правильном питании меня поймут), пока наслаждался, моему примеру последовали и другие.

Вкус майонеза таков, что его еще нужно распробовать. Не всем пришелся по вкусу соус. Но ели… и чем больше, тем быстрее опустошались сперва тарелки, поставленные перед едоками, а после и большие салатницы, где лежала добавка.

– Картоха! – воскликнул я, когда принесли вареный картофель с укропом и политым топленным маслом.

Сам уже не хотел есть… пришлось. Ибо здесь и сейчас именно я выступал в роли дегустатора. Что? Не жалко императора? Пусть он попробует, а как не окочуриться, то и мы?

Но эту мысль я не стал озвучивать. Пусть едят. Сейчас решается в том числе и судьба картофеля. Пусть сперва распробуют, потом выйдет трактат о выращивании овоща и что с ними можно и нужно делать. Так что не вижу причин, почему этот овощ не начнет свое триумфальное шествие.

В иной истории были даже бунты против картошки… Почему? Бог весть. Может из-за недостатка просвещения и рекламы?

– Нынче картофель, потат, объявляю называть «царским овощем». Сие любимое мое кушание, – провозгласил я и…

Блюда с картофелем были разметены на минуту. Всем, вдруг, «по нраву пришлась» картошка. Вот так вот…

Я пробыл на приеме ещё три долгих, изматывающих часа. Шум, духота от тысяч свечей, густые запахи пудры, пота и кельнской воды давили на виски. Спина гудела, ноги налились свинцом. Наконец, совершенно обессиленный, но, конечно же, ни единым мускулом не показывая вида, я решил, что пора отправляться спать. Император уходит не тогда, когда устал, а когда сам посчитает нужным.

Пробираясь сквозь расступающуюся, кланяющуюся толпу, я направился к той, кого высматривал весь вечер.

– Сударыня, не будете ли вы столь благосклонны ко мне… составить компанию? – негромко спросил я, останавливаясь.

Я обращался к Марии Дмитриевне Кантемир. Толпа кавалеров, вьющихся вокруг нее, мгновенно прыснула в стороны, словно стайка испуганных воробьев.

Она явно не скучала за всё то время, что длился приём. Были танцы, были беседы, и даже в какой-то момент, стоя у трона, я поймал себя на неожиданной, колючей мысли, что банально ревную. Придворные просто нарасхват пытались пообщаться с Кантемир, льстили ей, заглядывали в глаза, уже, как я понял для себя, совершенно небезосновательно считая её моей новой официальной фавориткой.

Я еще не определился, а вот дворня поняла, куда ветер дует. Да и что скрывать? Я не чувствую никакого внутреннего отторжения от того, что всем сердцем, да и разумом тоже, хочу приблизить эту выдающуюся женщину к себе. Здравый смысл этому порыву никак не противоречит. Ну и пусть знают все придворные, пусть шепчутся по углам, что у меня есть дама сердца!

Хотя, если быть до конца честным с самим собой… я сам ещё не решил: то ли она действительно покорила мое очерствевшее сердце, то ли я просто разглядел в этой умной, жесткой и проницательной женщине достойного боевого товарища и надежного соратника в юбке. А в моем положении соратники ценятся куда дороже любовниц.

Но ведь тот Пётр, который чужие юбки не задирает и перепуганных фрейлин по темным углам не зажимает – это для двора уже не Пётр Великий. А учитывая то, что подобными пошлостями и откровенными унижениями дворянских барышень я заниматься категорически не собираюсь (воспитание не то, да и статус не позволяет, вернее мое отношение к статусу), мне просто необходимо показать, что у меня есть серьёзное, стабильное увлечение одной-единственной женщиной. Пусть сплетничают о ней, а не ищут подвоха в моем внезапном целомудрии.

И вот мы пошли. Я вел её на вытянутой руке, чуть впереди себя, словно мы прямо сейчас исполняли фигуры торжественного полонеза. Мы неспешно прошлись по огромному кругу тронного зала. Придворные замолкали, расступались и низко кланялись мне. Но визуально, для всей этой многоликой толпы, получалось так, что кланялись они и Кантемир тоже. Она шла как императрица.

– Ваше Величество… подобное, признаться, меня пугает, – едва слышно, одними губами прошептала мне Маша, когда мы уже завершали этот почетный круг.

Своего рода я так говорил «до свидания» своим придворным, желая оставить их одних.

– Ты сегодня держалась безупречно. Я увидел, что у тебя хватит ума и сил продержаться и дальше, – так же тихо ответил я, не меняя благосклонной улыбки на лице. – А мне нужна именно та особа, которая сможет быть рядом со мной в любой шторм…

Я хотел сказать что-то ещё, что-то более теплое, но осекся. То ли от навалившейся чугунной усталости, то ли от того, что откровенно стали зудеть и тяжело побаливать проклятые ноги (хотя я вроде и не так много ходил сегодня). В голове уже сгущался туман – время было позднее, и тело старого, измученного болезнями монарха откровенно требовало покоя.

– Я для вас лодка?

– Шлюшк… шлюпка, – от усталости, может и юмор реципиента прорезался, но рвались пошлые шутки. Вовремя одернул себя. – Ты мой линейный корабль первой линии, непотопляемый и найкрасивейший.

– С кобылой вы меня уже сравнивали, теперь и это, – сказала Мария.

Я и не разобрал, с какой интонацией. Увлекся воспоминаниями, когда это я такие сравнения с кобылой делал. Нет, не я это был. Молчал. Хотя очень хотелось повиниться, извиниться…

А может, я не продолжил говорить просто для того, чтобы не сболтнуть лишнего. Не пристало русскому государю признаваться в каких-то своих душевных и физических слабостях. Даже любимой женщине. По крайней мере, до тех пор, пока я сам окончательно не разберусь в природе этих самых слабостей и в том, что мне с ними делать.

Я оставлял людей. Я давал им законную возможность продолжить культурную, а затем плавно перетекающую в бескультурную программу банкета.

Ещё из своей прошлой жизни я твердо усвоил железное правило: на всяких корпоративах каждый адекватный директор и управляющий должен знать одну простую истину – руководитель обязан присутствовать на празднике лишь до поры до времени. Если целью пьянки действительно является то, чтобы работники расслабились и сплотили коллектив, то босс должен исчезнуть ровно за секунду до того момента, как наступает время тотального панибратства.

Если директор напьется, покажет себя с дурной стороны, начнёт, к примеру, приставать к главному бухгалтеру или зажимать в коридоре молоденькую практиканку – это, конечно, может вызвать определенную, весьма специфическую симпатию со стороны подчиненных.

Но симпатию как к собутыльнику, «своему в доску парню», которого завтра можно будет запанибратски хлопнуть по плечу и предложить попить пивка прямо на рабочем месте. У которого можно отпроситься, или не принести отчет… «Ну че ты, Игорек? Мы ж кореша».

И это на корню убивает любую субординацию и нормальное управление компанией. Империя – та же корпорация, только масштабы куда кровавее.

Так что я уходил. Не буду им мешать, не буду нависать над ними карающим мечом. Пусть веселятся. Пусть выпускают пар, чтобы крамольные мысли не заводились в их хмельных головах. Пусть все знают, что государь у них строг, сам себя бережет, но волю подданным хоть иногда, но дает.

И уже совсем скоро, оказавшись в своих личных покоях, в чистых, утопающих в пуху перинах, я обнимал обнажённую, великолепную, одуряюще пахнущую лавандой и теплым женским телом Марию. Я прижался к ней своим проснувшимся, горячим естеством. Издевательства над собой же продолжились.

Благо, что скоро глаза закрылись сами собой, и я просто провалился в глубокий, спасительный сон. Завтра много дел. И послезавтра… и потом… нужно выспаться.

От автора:

Речные волки Древней Руси. Жизнь стоит грош, а прав тот, у кого топор. Но опытный капитан-попаданец быстро докажет местным дикарям, кто на реке настоящий хозяин!