Текст книги "Промышленная революция (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Я обвел взглядом замерзших министров, рублеными жестами подчеркивая каждое слово.

– А если мы дадим каждому уволенному в запас не только вольную, но еще и корову из казны, да по пятьдесят рублей подъемных, чтобы дом срубил, топор с пилой и косой купил? Мы же с вами тогда заселим на сотни верст от рек те пустующие земли, которые поныне зверьем да бурьяном полнятся! Кому-то еще нужно здесь объяснять, что при таком законе солдаты перестанут бежать из армии на Дон или еще куда подальше?

Я почти кричал. Мне, человеку из другой эпохи, было искренне, до зубовного скрежета непонятно, почему эти очевидные макроэкономические истины не видны людям, управляющим государством.

Я помнил страшные цифры. Перед Полтавой, да и после нее, из действующей армии дезертировало до тридцати процентов всего личного состава! Может и больше. Ведь полковники и генералы явно скрывали истинные цифры бедствия. И не зря Петр Великий так разозлился на донских казаков.

И ладно бы они просто бежали к казакам – хотя и в этом для государства мало радости. Но ведь другие, отчаявшись, уходили прямиком в разбойники, сбивались в дикие ватаги. Многие находили себя в старообрядческих общинах, в большинстве начинавших представляться мне, как секты. И немалые массы людей, здоровых и крепких мужиков вываливались из армии и экономики. Катастрофа, на самом деле, одна из, которой можно было избежать.

И уходили они со всем казенным обмундированием, с ружьями, порой прихватив еще и амуницию спящих товарищей, чтобы продать всё это и хоть как-то прокормиться. Убегали от безысходности, потому что служба до самой смерти или увечья – это хуже каторги.

– А будут ли столь массово бежать люди, – уже тише, проникновенно продолжил я, – если каждый рекрут будет четко понимать: нужно потерпеть? Годик, пять, пусть даже десять лет. Потерпеть, не подставлять лоб под пули зазря, но служить честно. Ведь у человека появится главное – Надежда! Надежда, что срок выйдет, и он получит волю и состояние, что для крестьянина превеликое – пятьдесят рублей для рядового, семьдесят рублей для сержанта. А если к этому выходу привязать еще и качество выслуги – как добре служил тот или иной демобилизованный, не имел ли взысканий, то и дисциплина взлетит до небес, особенно у тех, чья служба будет клониться к закату. Демобилизованный – это отпущенный из армии.

Я высказал им всё это, глядя в растерянные лица. Но я озвучил лишь половину своего плана. О самом главном, о тектоническом сдвиге, который я закладывал под самую основу этого государства, я благоразумно промолчал.

Моя внутренняя математика была пугающей и прекрасной одновременно. Когда регулярная армия состоит более чем из двух сотен тысяч человек… За какие-то тридцать лет, что и исторической перспективе не так и много, из этой армии смогут выйти на покой, обзавестись семьями и землей сотни тысяч – а с семьями и под миллион! – крепких, вооруженных, знающих цену дисциплине людей. Свободных землепользователей. Мужиков, навсегда не обремененных крепостничеством.

Это будет совершенно новое сословие, своеобразное русское йоменри, выпестованное в казармах. Монолитная опора Государства Российского и лично трона императора, независимая от капризов родовитого боярства и дворян.

Эти ветераны будут искренне счастливы и благодарны за то, что сделала для них корона. А те пятнадцать лет муштры, которые поначалу казались им невыносимым адом, со временем сотрутся, обрастут героическими байками. Ибо человеку свойственно помнить хорошее, вымарывая из памяти голод и порки.

Я резко отвернулся от них, подошел к походному столу, где дымился странный самовар, непривычной глазу формы, и выхватил у Бестужева из рук заранее подготовленный указ. Развернул плотную бумагу, придавил края тяжелой медной чернильницей, чтобы не трепал ветер.

– Бумагу подписывайте, господа! Прямо здесь и сейчас, – приказал я ледяным тоном, указывая на нижний обрез листа. – Но если есть кому что сказать супротив – говорите немедленно. Чтобы после в кулуарах не было шепотков, будто я принудил вас к этому силой. Либо сейчас, либо более рты свои по этому поводу не смейте открывать!

Повисла звенящая пауза. Было слышно лишь, как ветер треплет флаги на вышках, да переступают с ноги на ногу замерзшие ветераны в шеренгах.

Зачем? Самодержавие же у нас. Я если подписал, так и хватит этого. А вот так… словно бы повязывал этих людей с собой на крови. Если сам поставил свою подпись и приложил свою личную печать, то нечего и не остается делать, как, собственно, делать. И это не единственный такой закон, что будет подписан Государственным Советом, после еще рассмотрен на заседании Сената, а потом и я его подпишу.

Пройдя все инстанции он, как мне представляется, заработает в полную силу.

С позволения сказать, члены, подошли по одному. Остерман, Миних, Голицын… Никуда они не делись. Сняв перчатки на морозе, окоченевшими пальцами брали гусиное перо, макали в стынущие чернила и ставили свои витиеватые подписи.

И никто не высказал ни единого слова против. Возможно, из-за животного страха перед моей недавней жестокостью. А может, кто-то из них, тот же Миних или Голицын, своим полководческим умом всё-таки осознал правоту моих доводов…

Я стоял, опираясь на трость, смотрел на появляющиеся подписи и поражался. На самом деле, больше всего я опасался, что именно этот пункт – массовый выход обученных, вооруженных солдат на абсолютную волю – вызовет среди высшей знати серьезнейшие пересуды, скрытый саботаж и обвинения в подрыве крепостных устоев. Я готовился к тяжелой политической битве.

Но нет. То ли они от холода и шока не просчитали долгосрочных последствий, то ли их мышление было настолько зашорено сегодняшним днем, что они просто не способны были заглянуть на два десятилетия вперед.

Возможно, в своих мыслях я несколько преувеличивал ситуацию, и до заветного миллиона свободных вооруженных хлебопашцев доживут далеко не все. Но процесс запущен. И эти люди, которых теперь не посмеет высечь ни один барин, будут рожать новых, абсолютно свободных людей. А значит, маховик истории сдвинулся с мертвой точки.

Процентов тридцать… Хотя точной статистикой я сейчас не обладаю, но, полагаю, не больше солдат доживает в нынешней армии до тридцати лет непрерывной службы. Впрочем, если в полной мере заработает моя новая система мер – санитарно-гигиеническая, если мы нормально оденем и обуем бойцов, если будем учить их грамотно воевать, чтобы не бросать пехоту на убой чисто ради численного перевеса, – то процент выживаемости взлетит кратно.

А еще отдельно я продумываю санитарно-полевую службу, чтобы в бою вытягивали раненных. Больше половины же раненных солдат умирает оттого, что вовремя не оказана медицинская помощь, элементарно не остановлена кровь. Но пока я не нашел исполнителя, который занялся бы подобной проблемой, мне самому такое не потянуть, тут на местах нужно быть и много времени уделять проблеме.

И уж точно я ни единым словом не обмолвился этим вельможам о главной, скрытой пружине моего замысла военной реформе. О том, насколько я рассчитываю на этих отслуживших ветеранов в будущем промышленном перевороте.

Именно так! Говорим об армии, но я всегда имею ввиду экономические смыслы. Всё это сплетено в такой сложный макроэкономический узел, что дух захватывает, если попытаться охватить картину целиком!

Пусть не через двадцать, пусть через сорок лет, но в России появится миллион свободных, независимых от барина землепользователей, которые будут растить детей. Землицы им станет не хватать на две или три семьи. Дай Бог, если у нас случится прирост земли за счет Дикого Поля, что на лет так пятьдесят проблему нивелирует, если еще и с югом Сибири в купе.

И все равно, разве в таком случае не возникнет на рынке колоссальный избыток свободных рабочих рук? Та самая армия наемных рабочих, которая навсегда похоронит крепостной, рабский труд! Да, из нынешнего, восемнадцатого столетия эта экономическая неэффективность рабства пока не бросается в глаза, но для перехода к мануфактурам мне остро потребуется профессиональный труд мотивированного мастерового.

Сын вольноотпущенника уйдет в город, где должно быть училище ремесленное, выучится… Вот и мастеровой, профессиональный рабочий. Нужно будет пояснять только, что наемный труд куда как эффективнее, чем рабский. И что крестьянин, особенно в своей абсолютной массе крайне темный, необразованный, не может быть хорошим рабочим и понимать слесарное, токарное дело, да вообще хоть что-то понимать.

А то берут, снимают целыми деревнями и везут на завод. Ну и какие там работники? А то, что средний период такой вот «трудовой деятельности» составляет чуть больше десяти лет и все… смерть? Это ли не ошибка государственного масштаба, которую нужно исправлять?

Но это дело пропаганды, государственных указов, правильных людей на высших должностях империи.

И какие бы военные или социальные реформы я ни проводил, мой разум человека из будущего всё равно упрямо сводит всё к экономике. Я делаю всё во имя того, чтобы в России росла и крепла именно экономическая составляющая. Это – фундамент империи.

Глава 19

Петербург.

27 февраля 1725 года

Еще час мы пробыли на свежем воздухе, будущие министры, заливали свое недоумение хмельным, я пил чай с шиповником. Причем старался держаться в стороне, предоставляя возможность людям поговорить, обсудить. Кому-то может и негодование свое высказать. Хотя тут бы поосторожнее, ибо чревато и заговор получить. Впрочем, всех слушают и ведут. Сюрпризов и появления заговора «вдруг» не должно случиться.

Нам подносили медные чайники, которые подогревали «по походному» на кострах по соседству. И… тут не было самоваров. В России и нет самовара? Для меня подобное – открытие. И вот приеду домой, сделаю одно дело весьма важное и долгожданное и сразу же «изобрету» самовар, да такой, как я знал из будущего, большой, пузатый и по нынешним меркам, так и совершенный.

Чай, конечно, пока для России не типичный напиток, но можно же и другие взвары использовать для потребления. Тот же цикорий. В любом случае нужен самовар. И даже на экспорт можно его посылать с грамотным маркетингом и при качественном производстве.

Возвращался во дворец уставший, но донельзя веселый и даже задорно возбужденный. Дело сдвинулось. Уже полетели курьеры с распоряжениями, чтобы из свежего конфиската, изъятого у казнокрадов, немедленно выделили армейскому ведомству обещанный миллион.

Но я не был бы собой, если бы просто швырнул деньги в бездонную пропасть интендантского воровства: я потребовал поименный список чиновников, ответственных за распределение этих сумм, и ввел обязательные накладные ведомости – с личными подписями того, кто сдает казенное имущество, и того, кто его принимает.

Расписался? Взял на себя ответственность? Отвечай! Шаг вправо, шаг влево – плаха. На первое время, пока сориентируются с тем, как обходить строгие нововведения, может быть относительный порядок и уменьшение воровства.

А здесь, во дворце, ждала награда. Меня встречала самая красивая женщина Российской империи.

Частыми, широкими шагами я ступал по наборному паркету Зимнего дворца. Ловил себя на мысли, что для такого крупного человека, привыкшего стремительно передвигаться (особенно в те счастливые дни, когда проклятая болезнь отступала), этот дворец слишком мал. Сущий теремок!

Нужно, просто необходимо в самое ближайшее время начинать масштабное строительство. Негоже русскому императору находиться в столь скромном, если не сказать убогом, жилище. Дворец – это зримый показатель могущества государства. Это понимают правители в эту эпоху, да и в покинутом мной будущем размер и богатство дома всегда оставались первейшим мерилом успешности человека.

Гвардейцы из роты почетного караула, видимо, издалека заслышали мою тяжелую поступь и ритмичные удары трости о пол. Двери в мою новую спальню распахнулись синхронно и бесшумно. Я вновь на несколько дней поменял свои покои – хоть и не чувствовал сейчас прямой угрозы заговора, но, как говорится, береженого Бог бережет. Паранойя в моем ремесле – лучший телохранитель.

Вихрем я ворвался в почивальню, на ходу скидывая с себя тяжелую, подбитую соболем шубу, на которой еще искрился нерастаявший уличный снег. Грета, теперь негласная личная служанка Марии Кантемир, которая успевала прибираться и в моих покоях, чудом успела подхватить тяжелую верхнюю одежду, не дав ей упасть на паркет.

Девчонка оказалась смышленой: она мигом оценила обстановку, поняла, что здесь она сейчас совершенно лишняя, и бесшумной тенью выскользнула за дверь, плотно притворив ее за собой.

Я замер посреди комнаты. В мягком свете восковых свечей сидела она. В одной лишь тончайшей, полупрозрачной ночной рубашке, с тяжелым шелком только что тщательно расчесанных темных волос, рассыпанных по плечам.

Мария плавно обернулась. Мы сцепились взглядами. В ее глубоких глазах вспыхнули искры понимания – она сразу прочитала по моему лицу, по раздувающимся ноздрям и лихорадочному блеску в глазах, что сегодня я в ударе, что я победитель.

Ее губы дрогнули в манящей улыбке. Она грациозно поднялась навстречу. Тонкие пальцы потянули за тесемки, и невесомая ночная рубашка послушно соскользнула с ее плеч, падая к ногам и обнажая идеальное женское тело.

Да, идеальное именно для меня, с моей эстетикой человека XXI века – стройное, точеное, гибкое, напрочь лишенное той рыхлой, пышной дородности, которую так истово ценили мои современники в этом галантном веке.

Я в исступлении рванул на себе камзол, с треском вырывая с мясом пуговицы. Сбросил тяжелую ткань на пол, отшвырнув ее ногой в сторону. Тонкую голландскую рубаху я попросту разорвал на груди, совершенно не заботясь о том, что это казенное имущество, а мне, как прагматичному императору, не пристало быть столь расточительным. Плевать!

Я шагнул к Маше, властно притянул ее к себе. Она подалась навстречу, привстала на цыпочки. Я целовал ее жадно, исступленно, давая волю рукам. То ли в этой невероятной женщине изначально дремал вулкан страсти, то ли мое неистовое желание передалось ей, но она ответила так же судорожно, нервозно. Ее пальцы путались в завязках, помогая мне избавиться от остатков одежды.

Мое измученное болезнью тело всё же попыталось напомнить о себе – в низу живота тягуче, предостерегающе кольнуло. Но я волевым усилием подавил эту слабость. Решил: будь что будет. Да и в конце-концов бобриная струя, в купе с другими примочками и мазями, делает чудеса. И я сам вспомнил, что было такое лекарство, что еще в моем детстве использовал мой дед.

Я подхватил свою женщину на руки, в два шага преодолел расстояние до кровати и бросил ее на перины, словно драгоценную добычу. Стянул с себя последнее – исподнее – и навис над ней. Маша не смотрела на меня взглядом затравленного зверька, как смотрели многие фаворитки на всесильных монархов. Нет, в ее глазах горел дикий огонь хищницы. Тигрицы, которая только того и ждет, чтобы ее тигр наконец-то взял свое.

И тигр не подвел.

В этот миг выяснилось многое. Оказалось, что массивная дворцовая кровать немилосердно скрипит. Оказалось, что тяжелый дубовый стол, у которого мы очутились в пылу страсти, не такой уж и прочный – одна из резных ножек жалобно хрустнула и подкосилась, едва не развалив конструкцию под тяжестью хрупкой Марии Дмитриевны Кантемир и навалившегося на нее всем телом русского императора. Еще оказывается, что на паркете можно забить под колено занозу.

Я тяжело, со свистом дышал. Для моего не до конца окрепшего организма это превратилось в суровый, экстремальный спорт. Если бы не бушующая в крови адреналиновая страсть, я бы, наверное, прекратил это действо, банально боясь схлопотать инфаркт – сердце бешено колотилось, норовя проломить ребра.

Застарелая хворь тоже не ушла бесследно: внутри, там, где сейчас работал мой важнейший мужской инструмент, периодически вспыхивала тупая боль. Но я упрямо продолжал.

Долго, на разрыв аорты, порой балансируя на грани мучения… А когда развязка наконец наступила, я истошно, хрипло закричал.

Подобного коктейля ощущений и эмоций у меня не было за всю мою прошлую жизнь! С одной стороны – вспышка физической боли. Не той черной, поглощающей сознание агонии, которую я испытал, только очнувшись в этом теле, но острой, ледяной, напоминающей о хрупкости человеческого естества.

С другой стороны – это было абсолютное, первобытное счастье. Счастье, которого долго ждешь и которое бьет наотмашь.

Сошлись воедино два важнейших обстоятельства: искренняя, острая влюбленность в Марию Кантемир и пьянящее чувство собственного всесилия. Я снова чувствовал себя полноценным, живым мужчиной, а не умирающей развалюхой, из которой еще совсем недавно лекари с кровью вытаскивали уретральный катетер! Для мужчины это не просто важно – порой и смысл существования.

Эмоции навалились так мощно, что перед глазами поплыли цветные круги, голова закружилась, и я, обессилев, рухнул на подушки – благо, к финалу мы вновь сместились на мягкое ложе.

– Тебе больно? – прерывисто дыша (красавица тоже явно отдала все силы без остатка), испуганно спросила Маша, приподнимаясь и заглядывая мне в лицо.

– Мне… хорошо, – выдохнул я, счастливо жмурясь. – Именно в этой жизни мне так хорошо еще точно не было.

Она провела ладонью по моей влажной груди, остановилась.

– Словно ты живешь вторую жизнь, – чутко вычленила Маша странную оговорку из моих слов.

Я был столь обессиленный и эмоционально истощенный, что даже не отреагировал на такой посыл. Но обнаженная, растрепанная, прекрасная в своей первозданности женщина ждала.

– А я, после того как Господь не дал мне покинуть этот грешный мир на смертном одре, считаю, что и впрямь обрел вторую жизнь, – изящно выкрутился я, притягивая ее к себе и целуя в макушку.

Как сказал кто-то из великих русских классиков в моем покинутом будущем: «Правду говорить легко и приятно». И ведь только что я сказал ей почти абсолютную правду.

* * *

Петербург. Мастерская при Зимнем дворце.

3 марта 1685 года.

Я с улыбкой посмотрел на сопящую женщину. Маша… такая беззащитная, такая красивая, желанная. Остановился, забыв и пуговицу на камзоле застегнуть. Богиня так выгнулась, подмяла под себя и между ног одеяла, продолжила беззаботный сон.

Мда… единственный минус, на данный момент, когда я остался ночью без одеяла, все под себя подгребает. Но, ничего, с этой особенностью любимой женщины я как-нибудь справлюсь.

Тряхнув головой, усмехнувшись, я быстро закончил одеваться и вышел из спальни. Тут же ко мне присоединились трое телохранителей, во главе с Корнеем. Мужики проходят испытательный срок, посмотрим, как справляться будут. Но не одним же Чеботарем… У статусной особы должны быть охранники. Да и покушение же было. Не факт, что последнее.

– Показывайте! – жестко потребовал я, едва переступив порог экспериментальной мастерской при Зимнем дворце.

Меня не ждали. Точнее будет сказать, что, по заведенному мною обычаю, ждали всегда, но не суетились, не вытягивались во фрунт и уж тем более не прекращали работу с моим появлением. Понятное дело: если я перевел эту мастерскую себе под самый бок, чтобы тратить на дорогу от кабинета не больше пяти минут, то бывать в ней я буду постоянно.

И это нисколько не противоречило привычкам того Петра Великого, которого я сменил в статусе хозяина этого тела. Исторического Петра куда чаще можно было увидеть в опилках за токарным станком или с рубанком в руках, нежели чинно подписывающим указы.

– Вот, Петр Алексеевич, извольте взглянуть, – чуть панибратски, как и привык за долгие годы работы с прежним царем, обратился ко мне Андрей Константинович Нартов, с гордостью указывая рукой на стоящий посреди зала агрегат.

– Так, ну-ка показывай! – велел я, подходя ближе.

Передо мной стояла она. Медогонка. Выглядела она монументально – эдакий триумф кустарной инженерии начала восемнадцатого века. По моим чертежам, но все равно по своему сделанная. И это мне нравилось. Нартов понимал, что собирает, дополнял там, где я просто не компетентен. Уникальный инструмент в руках правителя, который затеял начинать Промышленный переворот в вверенной ему Богом стране.

За основу мастера взяли широкую дубовую бочку, намертво стянутую толстыми коваными обручами. По центру бочки, опираясь на подшипник скольжения, возвышалась массивная железная ось. Наверху она венчалась зубчатым передаточным механизмом – шестерни предусмотрительно выточили из бронзы, чтобы не так быстро стирались. К центральной оси крепился ротор: крестовина с корзинами из туго натянутой, сплетенной вручную металлической сетки. Именно туда следовало вставлять рамки с сотами. Дно бочки было сделано под углом, а в самой нижней точке зиял латунный желоб с задвижкой для стока меда.

Я даже подозревал, что нынешний показ был строго спланирован и заранее отрепетирован. Вон и Абрам Петрович Ганнибал застыл поодаль. Его темнокожее лицо казалось мрачным, но вовсе не от дурного нрава – в каждой черточке читалась жесточайшая усталость. Арап меня великого, то и дело нервно косился в соседнюю комнату, думая о чем-то своем (уж не о сифоне ли для газировки?), и уделял ей внимания куда больше, чем представленной мне медогонке.

Да уж, пришлось этим инженерам-конструкторам попотеть. Две недели они не могли довести до ума машину, которую я им лично нарисовал в разрезе и на пальцах объяснил принцип действия центробежной силы. И это при том, что никакого недостатка в финансировании или материалах – включая лучшее железо, медь и сухое дерево – у этой мастерской не было и быть не могло. За перебои в снабжении моих механиков я готов был лично пороть интендантов на конюшне, а то и вздёрнуть парочку для острастки.

Но сейчас, судя по сияющему лицу Нартова, у них всё получилось.

Сам Андрей Константинович подошел к медогонке, ухватился за железную рукоять с отполированным деревянным набалдашником и стал плавно крутить рычаг. Бронзовые шестерни со скрежетом сцепились, механизм пришел в движение, разгоняя внутреннюю центрифугу.

В сетчатых корзинах уже стояли тяжелые рамки с сотами. Правда, мед в них был старый, прошлогодний, плотно засахаренный. Центрифуга раскручивалась всё быстрее, воздух внутри дубовой бочки загудел. Центробежная сила сделала свое дело: густые белесые сгустки старого меда начали с силой срываться с восковых ячеек, с глухим стуком разлетаясь по деревянным стенкам. Тяжелая масса стала сползать вниз, к латунному желобу, но из-за своей почти каменной густоты начала там застревать, образуя пробку.

Но суть была ясна. Машина работала идеально. Свежий, текучий летний мед мгновенно пробил бы себе дорогу, и золотой янтарь полился бы в подставленную бадью непрерывным ручьем, оставляя восковые соты целыми и готовыми к новому использованию.

Рядом с медогонкой высились четыре аккуратных деревянных улья. В каждом – по шесть рамочных секций. Точно такие же, какие я видел в своем будущем у любителей пчеловодства. Да я и сам когда-то бывал на пасеках, видел, собирал соты, понимал, как там всё устроено, поэтому набросать чертежи не составило труда.

Казалось бы, всё гениально просто! Это изобретение не требовало отчаянного ума или запредельного полета инженерной фантазии. Но ведь в моей истории такие рамочные ульи, как и центробежная медогонка, появились только в девятнадцатом веке. А сейчас Россия всё ещё промышляет варварским бортничеством – крестьяне по весне просто разоряют лесные дуплянки, закуривая насмерть и уничтожая колоссальное количество пчелиных семей ради разовой добычи меда.

– Расчеты есть? – отрывисто спросил я, поворачиваясь к Нартову.

– Этой… как его, государь… рантаблянности.

– Все тебе «блянности»… рентабельности, Андрей Константинович. Учи слова мудреные, – усмехнулся я.

Расчеты были. Иван Посошков по моему заданию уже прикинул, сколько среднее хозяйство на сто новых ульев может давать меда в год. Одна пасека не особо впечатляла. Но если мы масштабируем проект? Если это будет не сто ульев, а сто тысяч? А это вполне реальная цифра даже для одной только европейской части России!

Выходило, что при отказе от разорительного бортничества Россия может кратно, в десятки раз нарастить производство меда, ценнейшего воска и других продуктов – в том числе прополиса, спиртовым раствором которого, к слову, я и сам весьма успешно лечил свои болячки.

– Скорняк, за мной! – бросил я за спину своей небольшой команде писарчуков и их предводителю.

Я завел привычку всюду таскать с собой троих толковых молодых канцеляристов, чтобы они тут же, с голоса, клепали черновики моих указов.

На каждом из них было надето придуманное мной нехитрое приспособление: широкая гладкая доска на прочном шейном ремне, играющая роль портативного столика, на которой крепились бумага и чернильница-непроливайка. Способ, конечно, не самый лучший для красивого каллиграфического письма – на ходу буквы плясали. Но парни всё зафиксируют, потом перепишут набело, а я заверю подписью.

Мне хотелось прямо здесь, под запах древесной стружки и машинного масла в токарной мастерской, буднично, но торжественно продиктовать этот указ. Зафиксировать один маленький шаг на пути к большой русской промышленной революции. Революции, которая, как я надеялся, произойдет быстро и двинет историю совершенно по другому пути – нужному России.

– Пиши! – скомандовал я, и за спиной тут же заскрипело гусиное перо. – «Повелеваю: на всех казенных государевых землях впредь руководствоваться трактатом о пчеловодстве, мной лично составленным. И исполнять оный так же строго, словно это воинский устав! На каждую крестьянскую душу вменить в обязанность иметь один рамочный улей. А на каждые сто ульев в волости – за казенный счет ставить одну механическую медогонку…»

Этот указ должен быть немедленно отпечатан в типографии немалым тиражом и разослан по всем губерниям. Вот-вот наступит полевой сезон. Нужно успеть пересадить пчелиные семьи в новые дома, прикормить их, чтобы в следующем году мы могли просто масштабировать эти процессы.

Посошков делал расчеты, оценивая экономическую выгоду от внедрения подобной технологии. По его выкладкам, уже через пять лет казна сможет получать дополнительного чистого дохода только от пчеловодства до ста пятидесяти тысяч рублей серебром! Огромные деньги по нынешним временам.

Да, многое должно удачно сойтись, чтобы Россия реально вышла на эту цифру. В голове я всё равно делал поправку на нерадивость и воровство чиновников, на глухую темноту крестьян. Мужики привыкли добывать мед одним, дедовским способом, и выработать у них привычку к другой, более технологичной и созидательной добыче будет крайне сложно. Наверняка поначалу будут ломать рамки, портить медогонки по дурости.

Но вместе с тем… Лучше делать, ошибаться и пробивать лбом косность, чем не делать ничего и трусливо уповать на то, что «всё равно не получится».

А потом мы прошли дальше, в соседнюю комнату. Там, занимая добрую половину просторного помещения, громоздилась она – многошпиндельная механическая прялка.

Прежний Петр Великий не думал теми категориями, что я. Для него механизация была нужна прежде всего для производства оружия – чтобы сверлить пушечные и фузейные стволы и делать Россию независимой от Европы именно в плане военной мощи.

Нет, конечно, он хотел добиться независимости и в производстве сукна для солдатских мундиров, и работа в этом направлении велась. Но на мануфактурах всё оставалось крайне примитивным – использовался исключительно ручной труд обычных прях. Эти фабрики не были и не могли быть столь высокопродуктивными, как это видел я.

– Показывай сам, Андрей Константинович, – обратился я к Нартову, подходя к массивному деревянному остову машины. – Рассказывай мне, что тут за детали стоят. Как ты пришел к такому виду станка и сколь сильно помогли тебе мои записи и наброски?

– Ваше Императорское Величество… Петр Алексеевич, надежа-государь! Токмо твои чертежи и задумки легли в основу сего чуда, – с поклоном ответил механик.

Я лишь досадливо отмахнулся. Грубая лесть мне была ни к чему. Мне нужен был только один результат – работающий механизм, который позволит России уже в ближайшее время слезть с иглы зависимости от поставок дорогого английского или голландского сукна.

– Я чертил одно, вижу много больше. Потому никогда не принижай заслуги свои, Андрей Константинович, – с укором говорил я. – А коли есть кто, что дельно помогал, то не задвигай их, показывай. Всем воздастся за ум и розмысловое мастерство ваше.

Нартов подумал… И…

– Чегось, господин Нартов? Изнову чего дурное сделал? – сказал один подросток, которого мой инженер грубо потянул за рукав.

– Вот, государь, Ванька сын Матвея, он помогал собирать. Коли недоросля обучить, толк будет. Хватки зело, – сказал Нартов.

А парень стоял на подкашивающихся ногах и смотрел с недоумением то на меня, то на учителя своего. Наверное, чаще иных получает тумаки, на него больше всего кричит Нартов. Но…

– Выбрал ученика себе? Веди его. Что нужно для обучения скажешь. Денег на такое дело не пожалею. Отечеству нужны добрые розмыслы, инженеры. Но… показывать работу станка тебе, Андрей Константинович, – сказал я.

По моему кивку Нартов подозвал еще одного своего ученика – крепкого, плечистого подмастерья. Парень встал сбоку от машины, взявшись за рукоять большого приводного колеса. Сам Андрей Константинович встал с другой стороны, положив руки на длинную деревянную перекладину – подвижную каретку.

– Давай, крути! – скомандовал Нартов.

Подмастерье с силой налег на рукоять. Огромное колесо со скрипом пришло в движение, через систему туго натянутых кожаных ремней передавая вращение на длинный барабан. И вдруг разом, с ровным, мелодичным жужжанием, завертелись веретена – не одно, не два, а сразу тридцать шесть штук, установленных в ряд!

Я завороженно наблюдал за процессом. На каретке были закреплены толстые, рыхлые жгуты чесаной овечьей шерсти – ровница. Нартов плавно, чувствуя ритм машины, потянул каретку на себя. Специальные деревянные плашки зажали шерсть, и жгуты начали вытягиваться. Быстро вращающиеся бронзовые веретена тут же подхватили вытянутую шерсть, скручивая пухлую массу в тугую, прочную нить. В воздухе густо запахло ланолином – терпким животным духом овечьей шерсти.

Когда каретка дошла до упора, а нить получила нужную скрутку, Нартов нажал ногой на нижнюю педаль, опуская направляющую проволоку, и толкнул каретку обратно от себя. Тридцать шесть готовых шерстяных нитей идеально ровно намотались на катушки. Цикл завершился, чтобы тут же начаться вновь. Вытягивание, скручивание, наматывание. И так тридцать шесть раз за одно движение!