Текст книги "Слезы пустыни"

Автор книги: Дэмьен Луис

Соавторы: Халима Башир
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

8
Бабушка восстает

В субботу утром я сидела в классе изрядно оробевшая. Храбрость и непокорность, которые я проявила под большим деревом, почти испарились. Саиры нигде не было видно. Я понимала: быть беде.

Пришла мисс Шадия и сразу же отвела меня в сторонку на пару слов. Я вызвана в кабинет директрисы. Моя наставница нравилась мне, и в глубине души я чувствовала, что это взаимно.

– Вы пойдете со мной? – спросила я. – Мне не хочется одной.

– Пойду, – ответила мисс Шадия. – Но сперва расскажи мне, что случилось. Расскажи правду. Почему ты начала драку?

Я объяснила, что драку начала не я, а Саира. И что она провоцировала меня уже несколько недель подряд. Я ее побила, сознаюсь. Но что же мне оставалось делать? Это была самооборона. Мисс Шадия пообещала, что, если это правда, она поддержит меня. Когда мы с ней шли в административное здание, я чувствовала, как укрепляется моя решимость, а в душе растет вызов. Если мисс Шадия поддержит меня, все будет в порядке.

Она отвела меня в кабинет директрисы, где уже сидели Саира и ее мать. Увидев меня, Саира разрыдалась.

– Вот эта! – вопила Саира. – Эта самая меня избила…

– Вы знаете, она две ночи не спала, – добавила мать Саиры, бросая мрачные взгляды в мою сторону. – Она травмирована, постоянно плачет. Разве это нормально, когда одна ученица так ведет себя по отношению к другой, так жестоко ее избивает?

Директриса испепеляла меня взглядом; лицо ее напоминало посмертную маску.

– Тебе есть что сказать в свое оправдание? Можешь начать с того, что извинишься перед бедной девочкой. Твое поведение ужасно. Стыдись! Попроси прощения и пообещай, что никогда больше так не поступишь.

– Я не стану просить прощения, мисс, – ответила я. – Драку начала Саира, не я. Я только пыталась защищаться.

– Ты извинишься, когда я тебе прикажу! – прогремела директриса. – Приказываю. Проси прощения. Сейчас же! Не то хуже будет. Ты этого хочешь?

Я покачала головой:

– Нет. Я не стану просить прощения. Я драку не начинала. Это она. Если вы не верите мне, спросите других…

– Видите? Видите? Теперь вы видите, какая она грубая и заносчивая? – воскликнула мать Саиры. – Теперь вы понимаете, как все произошло, как она напала на мою дочь и жестоко избила ее?

Директриса уставилась на меня.

– Все свободны, – объявила она низким ледяным тоном. – Кроме тебя, Халима. Ты останешься здесь. Я никогда не встречала такого откровенного неповиновения…

Я почувствовала, как мисс Шадия встрепенулась рядом со мной.

– Госпожа директор, боюсь, я должна возразить, – тихо заявила она. – Вы должны выслушать Халиму. Я ее классная наставница, и я никогда не замечала, чтобы она причиняла даже малейшую неприятность. Собственно, даже совсем наоборот. Есть свидетели драки. Если кто-то должен быть наказан, нужно ведь выслушать все стороны?

– Какой бы ни была правда, это грубая и дерзкая девчонка! – огрызнулась директриса. – И она это продемонстрировала, отказавшись повиноваться мне!

– Но она – очень способная ученица, – возразила мисс Шадия. – Она регулярно занимает первое место в моем классе, подает пример другим, и учить ее – одно удовольствие. И, конечно, несправедливо было бы допустить, чтобы подобный инцидент омрачил ее дальнейшую учебу, тем более что вы не выслушали ее объяснений.

Директриса подняла руку, призывая к молчанию:

– Довольно! Я приняла решение. Какими бы ни были твои успехи в учебе, Халима, ты, вне всяких сомнений, неучтивая и непослушная девочка. Ты исключена из школы на неопределенный срок – или до тех пор, пока твои родители не объяснят мне твое поведение.

Выходя из кабинета директрисы, я заметила самодовольно ухмыляющуюся Саиру. Я вернулась в класс, зная, что избежала порки только благодаря заступничеству мисс Шадии. Но исключение из школы было даже хуже: словно вырвали из рук мечту, которую лелеяли мы с отцом.

В классе подруги обступили меня.

– Что там было? – спросила Мона. – Она побила тебя?

Я попробовала храбро улыбнуться.

– Нет, и пальцем не тронула. Не знаю, как так получилось, но…

– Вот это да! Тебя вообще не наказали?

Я уставилась в пол.

– Ну, меня выгнали из школы…

– Что? Они не имеют права! – воскликнула Мона. – Не ты первая начала…

В этот момент вернулась мисс Шадия, ведя за собой Саиру. Когда та пробиралась к своему месту, послышалось тихое шипение девочек. Она плюхнулась на свой конец скамьи, и Мона наподдала ей под ребра, прошипев:

– Ябеда!

– Подлиза! – сказал кто-то.

– Ябеда, ябеда, ябеда…

– Так, тихо! – приказала мисс Шадия. – Раскрыли учебники. Все смотрим на доску…

Вечером я во всем призналась дяде. Младший брат моего отца, он был истинным загава – жестким и горделивым. Тем не менее я не знала заранее, как он отреагирует. Он спокойно выслушал меня, а потом сказал, что его возмущает то, как со мной обошлись. На то, чтобы послать весточку моему отцу и дождаться его приезда, ушло бы много времени, поэтому, если я не возражаю, он сам пойдет в школу и поговорит с директрисой. Ему не терпится показать, из какого теста мы, загава, сделаны.

На следующее утро я снова оказалась в школе. Саира и ее мать были в кабинете директрисы. Они явились, чтобы стать свидетелями моего унижения – по крайней мере, так они думали. Дядю Ахмеда пригласили в кабинет. Я слушала из-за двери его объяснения: что мой отец живет в деревне и что он, дядя, на это время мой опекун. Директриса сказала ему, что я плохо вела себя и что он должен меня наказать. Она хотела узнать в деталях, как именно он накажет меня, чтобы оценить, может ли она позволить мне вернуться в школу.

– Наказания не будет, – спокойно объявил дядя. – Не будет никакого наказания, потому что в нем нет никакой необходимости. Халима не сделала ничего плохого. Как вы знаете, я ей не отец. Но она живет с нами, мы относимся к ней как к родной дочери и знаем ее как хорошую девочку из прекрасной семьи. Она рассказала мне, что произошло. Она рассказала мне, что сделала вот эта девочка – сначала провоцировала ее, а потом устроила драку. Может быть, мне стоит повторить все это вам – для пользы дела.

– Как она смеет такое говорить? – взорвалась мать Саиры. – Что за вранье! Разве это ее чуть не задушили?

– Вы должны лучше следить за вашими ученицами, – продолжал дядя, игнорируя мать Саиры. – И в частности, относиться ко всем по чести и справедливости. Мне кажется, что вы вызвали меня сюда, чтобы решить свои собственные затруднения – драки. Дети всегда дрались и будут драться. На то они и дети. Зачем делать из этого такую проблему? Не потому ли, что вы не в состоянии должным образом выполнять свою работу? Я не хочу, чтобы вы беспокоили меня снова.

Я слышала, как директриса, запинаясь, подыскивала слова для ответа.

– Позвольте вам заметить, что в моей школе нет проблем с дисциплиной. И если вы намекаете на…

– Ну вот и отлично, – перебил ее дядя. – Отлично. Тогда накажите девочку, которая заварила всю эту кашу. Если вы этого не сделаете, у моей племянницы есть право защищаться. Эта девочка обидела Халиму, поэтому Халима просто постояла за себя. В этом нет ничего дурного. Накажите девочку, с которой все началось, и покончим с этим. Полагаю, больше вы меня вызывать не будете. За что мы платим вашей школе, если вы не в состоянии поддерживать справедливую, здоровую дисциплину?

– Будьте покойны, ваша плата оправдывает предоставляемые услуги, – огрызнулась директриса.

– Я в самом деле на это надеюсь, – ответил дядя и встал – послышался скрип стула по половицам. – Вот что, все мы потратили на это разбирательство достаточно времени. Я не требую, чтобы мне описали в подробностях, как накажут ту девочку, что затеяла драку. Оставляю это на ваше усмотрение. Я также рассчитываю на то, что вы сумеете впредь обращаться с Халимой по справедливости и моего вмешательства больше не понадобится. А теперь всем желаю здравствовать.

Я отошла от двери. Даже не верилось, до чего же хорошо дядя защищал меня. Директриса просто потеряла дар речи. Дядя Ахмед был моим героем. Он вышел из кабинета, лукаво улыбнулся мне и удалился на поиски уборной.

– Эта семья! Эти люди! – послышались восклицания директрисы. – Только посмотрите, как они себя ведут! Эти загава! Что они о себе думают? Они думают, что на них управы нет?

– Надо сказать, ты с этим очень плохо справилась, – заметила мать Саиры. – Очень плохо! Нужно было выпороть ее при первой возможности. А ты вызвала в школу родственника, и теперь мы ничего не можем!

– Ты меня обвиняешь? – отрезала директриса. – Меня? Это твоя дочь всю кашу заварила…

Оставив мать Саиры и директрису горячо пререкаться, я улизнула от двери. Я смеялась про себя, вспоминая, как дядя побил директрису ее же оружием. Поистине, он был победителем.

Моих одноклассниц поразил мой наскок на Саиру. До этого я была тише мыши, и на меня смотрели как на зубрилу. А теперь я знала, что, как бы ни отличилась на экзаменах, каждая хорошенько подумает, прежде чем схлестнуться со мной. Я показала, что в глубине души я воительница загава. Бабуля Сумах и мой отец, каждый по-своему, гордились бы мной.

С этого момента другие черные девочки и я сказали себе, что больше не станем терпеть обиды. «Араб хагарин – арабы относятся к нам как к животным», – сказали мы друг другу и решили, что с этого дня объединимся, чтобы вместе противостоять обидчикам, будь то учителя или ученицы.

Первое испытание этой решимости не заставило себя долго ждать. Каждый день по пути мы сталкивались с арабской девочкой лет тринадцати-четырнадцати, учившейся в средней школе. Завидев наше приближение, она попросту шла вперед, расталкивая нас. На наши приветствия она отвечала только хмурым взглядом.

– Эй ты, погоди-ка! – воскликнула как-то раз Мона, завидев ее. – Ты в зеркало когда-нибудь смотрелась? У тебя ведь рожа ослиная!

Арабка остановилась:

– Что ты сказала? Надеюсь, мне послышалось?

– Почему ты никогда не здороваешься? – срезала я ее. – Разве не знаешь, что это невежливо? Ты видишь, что мы идем по дороге, но нас как бы не существует, да?

– Противные, невоспитанные девчонки! – воскликнула она. – Что за чушь вы несете?

Не успела она протянуть руку, чтобы вцепиться в Мону, как мы схватили палки и комья земли и начали швырять их в нее. Она вскрикнула, скорее от удивления, чем от боли, и бросилась бежать. Мы с улюлюканьем преследовали ее, пока она не исчезла за углом. Это была наша вторая победа, но триумф продолжался недолго.

К сожалению, арабская девочка жила по соседству с одной из наших учительниц. Как только она описала нападавших, учительница безошибочно опознала нас.

На следующее утро на линейке директриса объявила, что шесть девочек избили ученицу средней школы. Каждой из нас пришлось сделать шаг вперед, и она выдала нам шесть ударов крепкой палкой по спине. Это было очень больно, но никто не вскрикнул и не взвизгнул. Мы знали, что, если мы это сделаем, другие услышат и будут смеяться. Я вернулась в строй с поднятой головой. Но при этом я заметила, что некоторые арабские девочки хихикают. Я посмотрела им прямо в глаза, чтобы дать понять: я все видела и я им этого не спущу.

* * *

Помимо классной наставницы моей любимой учительницей была молодая арабская женщина по имени Айша. Она преподавала английский у старших девочек, и мне просто не терпелось начать учиться у нее. Нередко мы с Моной часть пути домой проходили вместе с ней, и она всегда была разговорчивой и сердечной. Однажды мисс Айша несла много учебников и мы вызвались помочь; на этот раз мы дошли до самого ее дома в фешенебельном квартале. Она жила в одном из роскошных зданий в английском стиле.

Мисс Айша пригласила нас зайти. Она щелкнула выключателем на стене, и, как по волшебству, на потолке загорелись огни. Мы вымыли руки проточной водой, а потом она угостила нас пирогом и газировкой. Пока мы ели, я разглядывала гладкие стены и стильную лакированную мебель. Стены дома моего дяди были сложены из грубых самодельных глиняных блоков, а здесь – из ярко-красного кирпича. В сезон дождей мы добавили бы снаружи дополнительный слой глины в надежде, что это предотвратит размыв стены. Но этому зданию опасаться было нечего.

Осматривая красивый дом Айши, я поняла, что мы обитаем в разных мирах и живем разными жизнями, которые пересекаются только в школе. В каждом из этих домов были электричество и вода – то, о чем остальные горожане могли только мечтать. Я не могла понять, почему эти дома предназначались только для арабских семей. Арабы в Судане составляют меньшинство населения, так отчего же лучшие дома и лучшие рабочие места достаются им? Я вспомнила, что сказал мне отец: британские колонисты отдали всю власть арабам. Что же, насколько я могла видеть, с тех пор мало что изменилось.

В каждом из этих «арабских домов» стряпней и уборкой занималась команда слуг. Все они без исключения были чернокожими африканцами. Сами арабы работали мало. Нередко женщины даже не ходили на базар: у каждой из них был шофер, и его отправляли со списком покупок. Их жизнь проходила в ленивой роскоши, и именно такую жизнь вела семья Саиры. Поэтому, когда я выступила против нее в школе, она и ее мать восприняли это так, словно взбунтовалась одна из их служанок. Вот что было столь невыносимо для них.

В следующий раз, когда мы с Моной проходили по этому фешенебельному району, я подняла камень и швырнула через чей-то забор. Мы бросились бежать, а за спиной у нас послышался звон разбитого стекла. Я задумалась: почему я это сделала? Потому что я ненавидела этих арабов за их роскошь. Я хотела разбить их окна и ворваться в их уютную жизнь. Я хотела, чтобы они узнали о более суровой стороне жизни – той, которой мы жили ежедневно.

До дяди Ахмеда стали доходить слухи о моем непослушании. Он сказал, что я была права, не давая себя в обиду, но мне вовсе не нужна репутация возмутителя спокойствия. В конце второго семестра за мной приехал отец. Он хохотал до колик, когда дядя рассказал ему о моей стычке с Саирой и арабскими учительницами. Дядя спросил у него, как вышло, что его дочь – такой крепкий орешек. У девочки, выросшей под крылом бабули Сумах, других вариантов просто не было, объяснил отец.

По дороге домой мы проезжали мимо местной школы, и мне в глаза бросились сидевшие под деревом босоногие ребятишки. Я мгновенно поймала себя на мысли, что я лучше их. Если бы случилась буря, их уроки пришлось бы отменить, но в моей школе они все равно продолжались бы. И у этих детей была всего одна учительница, тогда как у нас – мисс Шадия для математики, мисс Айша для английского… Я поняла, что теперь ощущаю себя по-другому. Я чувствовала себя умудренной жизнью, исключительной, словно утратила большую часть своей деревенской наивности.

Выходя из отцовского лендровера, я остро осознавала, насколько элегантной, должно быть, выглядит моя школьная форма. Я чувствовала свою странную неуместность здесь – словно больше не вписывалась сюда. И в то же время я знала, что и в городе мне не место. В течение последующих нескольких дней я пыталась маскировать свою неуверенность, хвастаясь перед деревенскими ребятами. Я превосходила их во всем: у моей школы были нормальные здания с крышами, мы носили красивую форму, нас учили умные учителя. Всё это было куда лучше, чем у них.

В конце концов соседские дети начали изводить своих родителей просьбами отправить их в большую школу. Как только отец услышал об этом, он усадил меня и строго отчитал. Я не должна дразнить других, предупредил он. Не всем семьям повезло так, как нам, и у большинства нет денег, которые есть у нас. Я не должна быть такой заносчивой и такой тщеславной. Я извинилась; мне было стыдно. Но я по-прежнему не чувствовала, что вписываюсь в эту жизнь.

Я пыталась возобновить дружбу с Кадиджой, но и тут все изменилось. Через три года ей предстояло выйти замуж, переехать в деревню своей новой родни и вскоре после этого стать матерью. Наши пути расходились. То же самое было и с другими ребятами. Они относились ко мне так, словно я покинула деревню и отвергла их образ жизни. Возможно, это был их способ отомстить мне.

Я неизменно чувствовала себя в деревне дома, в окружении своего народа. Мне всегда казалось, что я в безопасности, что никто не смотрит на меня свысока. В школе меня постоянно тянуло назад, к простой деревенской жизни. Но теперь, когда я была здесь, мне почти хотелось вернуться в город. Я словно жила в двух мирах, разделилась на двух человек – на простую деревенскую девчонку и городскую ученицу большой школы.

Отец, похоже, уловил мое тревожное настроение. Однажды, когда он вернулся домой, рядом с ним в лендровере стоял черный ящик. Как только я увидела его, сердце мое подпрыгнуло от радости. Я точно знала, что это такое: телевизор. Я любила смотреть телевизор у Моны. Увидев впервые, как двигаются в черном ящике крошечные человечки, и особенно услышав, как они разговаривают, я решила, что это волшебство.

В доме Моны все устраивались перед телевизором – мы на полу, взрослые нежились на кроватях – и нередко так и засыпали. Мы смотрели всё подряд – детские программы, кулинарные программы, даже футбол, – пока не погасал экран. Нам казалось, что если что-нибудь пропустить, другого случая больше не представится. По возвращении домой мне стали приедаться длинные вечера у огня, когда нечем было заняться, кроме разговоров.

Наш телевизор занял почетное место посреди двора. Отец подключил его к автомобильному аккумулятору, и, когда на экране замерцала жизнь, в деревню словно заглянул город. Показывали музыкальное шоу с барабанщиками и пляшущими женщинами. Мо, Омер, мама и я устроились смотреть. Мы перестали есть, пить и тараторить и уставились в сине-серое мерцание. Шум его наполнил наши уши.

Первые полчаса с нами была и бабуля. Она пыталась болтать и подшучивать над тем, что происходило на экране, но в ответ слышала только мычание. Мы не могли оторваться от экрана. В конце концов она потеряла терпение, вскочила и злобным, сердитым голосом заявила, что телевизор – пагуба и скверна. По-прежнему никто ей не ответил, и тогда бабуля пошла и встала прямо перед экраном. Теперь она привлекла наше внимание.

– Эта проклятая штуковина! – воскликнула она. – Посмотрите на себя – вы же как призраки, как зомби! – Она повернулась к отцу. – А ты – ты тратишь деньги на проклятие! На проклятие! Это харам – танцы и люди в куцых тряпках. Мы должны проводить время, как положено в нормальной семье: разговаривать, есть и рассказывать истории. А не эту чепуху смотреть!

Никто не стал тратить лишних слов. Мы все привыкли к бабушкиным вспышкам и просто надеялись, что она уйдет и даст нам спокойно смотреть. Но у бабули на этот счет было другое мнение.

– Ты! – заявила она, тыча в меня пальцем. – Поди принеси дров. Огонь почти погас. А ты, Мохаммед, ступай за свежей водой.

– Но мы ведь только начали, – захныкала я и, схватив последнее полено, бросила его в огонь. – Вот! Теперь мне можно смотреть?

– Что это за чепуха? – возопила бабуля. – Этот телевизор – харам! Дети валяются и отказываются подчиняться старшим! Чему это может их научить, кроме самого плохого!

Отец больше не мог сдерживаться и расхохотался:

– Это просто телевизор… В больших городах они есть у всех.

– Это просто пшик! – парировала бабуля. – Продолжай в том же духе, и ты повредишься умом и навредишь своим детям! Посмотри на всех вас.

– Ну, надеюсь, что однажды застану перед телевизором и тебя, – ответил отец. – Это будет как с приемником. Сначала тебе не нравится ничто из того, что я приношу. Затем ты решаешь, что это потрясающая вещь и вообще это была твоя идея…

На этом бабуля сердито затопала к своей хижине. Как только она ушла, мы попадали со смеху. Отец созорничал, но то, что он сказал о радио, было истинной правдой, что да, то да.

Весть о телевизоре распространилась по деревне, как лесной пожар. Назавтра к вечеру к нам ватагами начали стекаться дети. Постепенно они заняли все сидячие места, поэтому взрослым пришлось стоять. Отец подсоединил батарею и включил телевизор, и глубокая тишина объяла толпу. Нечеткие голоса эхом разносились из черного ящика, а ряды маленьких мордашек неотрывно смотрели в жуткое мерцание.

Некоторые детишки кричали от удивления, когда наяривала музыка или крошечные люди начинали говорить громкими голосами. Через изгородь недоверчиво заглядывали старики. Думаю, они, как и бабуля, пытались сообразить, какое колдовство затеял отец. Загадочности происходящему придавало и то, что толпа ребятишек наполовину скрывала от них экран.

Мама расхаживала кругом, раздавая детям печенье и чашки с молоком. Некоторые семьи принесли с собой еду и устроили в нашем дворе импровизированный телеужин.

Через неделю после появления телевизора к нам пыталось пробиться около сотни людей – в основном дети. Некоторые проделывали путь во много миль.

Их прибывало все больше и больше, и вскоре я услышала знакомый вопль ярости: бабуля наконец потеряла терпение со всем этим телебезумием. Она выскочила из своей хижины, вооруженная большой палкой, гоня перед собой тех, кто стоял ближе всего. Прорвавшись к воротам, она встала, загородив вход и решительно разворачивая назад тех, кто представал перед ней.

– Нет! Нет! Уходи! – кричала она. – Там нет больше места! Нет места! Иди домой! Иди домой!

Всю ночь бабуля оставалась на страже. И странным образом она, казалось, нашла для себя роль в нашем телемире: стала привратницей. Однако же дети не собирались так легко сдаваться. Сперва они решили, что просто надо явиться на следующий вечер пораньше. Но с учетом этой новой угрозы бабуля изменила тактику борьбы: того, кто был допущен сегодня, отвергали завтра.

Бабуля внимательно всматривалась в лицо новоприбывшего, затем объявляла:

– Ты вчера приходил! Ты зачем сегодня опять явился? Иди домой!

Но пока одних заворачивали от ворот спереди, сзади другие карабкались на дерево и спрыгивали в наш двор. Дюйм за дюймом земля покрывалась детьми – кто сидел, кто стоял, кто лежал на принесенных с собой циновках. Поток зрителей казался просто неудержимым.

Никто никогда не спорил, какой канал смотреть, поскольку он был один-единственный. Наконец, однажды на мою кровать забралось столько детей, что она с громким треском рухнула. Разумеется, поняв, что никто не пострадал, мы разразились хохотом.

Примчалась взбешенная бабуля:

– Я говорила! Я говорила! Эта ужасная штуковина! Я говорила: она повредит ваш дом, ваши умы и ваши кровати – всё!

Наш дом сделался чем-то вроде деревенского кинотеатра. Иногда я в шутку говорила зрителям, чтобы в следующий раз принесли денег, а то бабуля не позволит им войти. Но никто, зная моего отца, не мог себе даже представить, чтобы он взял с кого-то плату. Такое просто было не в его характере. Так проходила неделя за неделей, пока кто-то на другом конце деревни не купил телевизор гораздо большего размера и не стал взимать деньги за просмотр.

Услыхав об этом, бабуля объявила его чрезвычайно умным человеком.

Однако наш телевизор оставался бесплатным, и многие деревенские детишки приходили его смотреть. Изображение, пусть и всего лишь черно-белое, им представлялось чем-то вроде волшебства. Большинство детей не могли понять ни слова, потому что передач на языке загава не было. Поэтому я переводила им то, что говорилось, и вскоре они выучили большинство телешоу наизусть.

Больше всего я любила английскую детскую передачу, плохо переведенную на арабский. В ней рассказывалось о двух сестрах, которые пытались найти своих давно потерянных родителей. На помощь им приходили полицейские из Скотланд-Ярда – верхом на лошадях, в шикарной черной форме. Самым необычным было то, что у каждой из сестер имелся парень, причем настоящий красавчик. Неудивительно, что бабуля думала, что телевизор учит нас неправильным, запретным вещам – харам.

Если показывали мультфильм, мы кричали друг другу:

– Идите скорей! Идите скорей! Кино мультик началось!

Даже взрослым нравились мультфильмы. У нас в семье особенно полюбился «Том и Джерри» – хотя мы и прозвали его «Мо и Джерри», причем под мышонком Джерри подразумевался Омер. Всякий раз, когда мы смотрели мультик, каждый из нас выбирал, каким он будет персонажем. Иногда это даже вызывало споры.

Как ни странно, ненависть бабули к телевизору со временем ничуть не уменьшилась. Она любила свой радиоприемник, но к телевизору относилась с неподдельным отвращением.

Время от времени я удивлялась, отчего это так. Но признавала, что кое в чем бабуля права. В отличие от радио, телевизор убивал общение. Будь бабушкина воля, она запретила бы телевизор и мы за один вечер разговоров с ней узнали бы куда больше. Например, она мастерски обращалась с числами, складывала и вычитала в уме и никогда не ошибалась. Именно от бабули я унаследовала свои способности к математике.

Всякий раз, когда отца не было дома, бабуля возобновляла попытки настоять на своем. Услышав, что кто-нибудь включает телевизор, она бросалась отгонять нас.

– Не сиди перед этой ужасной штукой! – вопила она. – Выключи его! Выключи!

Когда отец уезжал на лендровере, у нас не было аккумулятора, чтобы включить телевизор, и тогда бабуля приходила к нам и тыкала в нас своей палкой.

– Ха! Ха! – радостно восклицала она. – И что же вы собираетесь смотреть сегодня – пустой экран? Ляжете спать пораньше! Или, может быть, в этой семье снова научатся разговаривать друг с другом!

Однажды вечером, когда мы с отцом смотрели музыкальное шоу, он вдруг вскочил на ноги и ткнул пальцем в экран:

– Смотри, смотри! Ратиби! Это Ратиби – твоя тезка!

И точно, в субтитрах значилось, что выступает Долли Ратиби, чернокожая южноафриканская джазовая певица. Непокорная прическа афро, руки и ноги унизаны браслетами. Она пела скабрезную джазовую песню в стиле фанк[7]7
  Funk (англ.) – одно из основных течений афроамериканской музыки.


[Закрыть], демонстрируя свои прелести. Поскольку пела она по-английски, я не понимала ни слова.

– Ты назвал меня в ее честь? – удивленно спросила я. – Почему? Посмотри на нее. Она же бешеная!

Отец рассмеялся, его глаза сияли от волнения.

– Ты судишь по ее внешности, а я – я понимаю слова. Она поет о правах черного человека в Африке. О борьбе Нельсона Манделы, о борьбе чернокожих за свободу в Южной Африке. Что белый человек значит для Южной Африки, то арабы означают для Судана.

Отец пристрастно следил за всем, что имело отношение к расовой политике в ЮАР. Он считал, что южноафриканское сопротивление – пример того, как загава, фур и другие черные африканские племена должны противостоять арабскому господству в нашей стране. Отец хотел поделиться со мной своими мечтами о свободе и золотом будущем для Судана.

И во мне, маленькой Ратиби, он нашел усердную ученицу.