Текст книги "Слезы пустыни"

Автор книги: Дэмьен Луис

Соавторы: Халима Башир
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

21
Свадьба на расстоянии

В течение многих дней я пряталась от мира в бабушкиной хижине. Я пыталась оплакивать ее, но мое собственное душевное состояние было таково, что сил горевать о ком-то, кроме себя, оставалось мало. И все же мне очень не хватало ее, особенно сейчас. Я не сомневалась – будь бабушка жива, она устроила бы нечто грандиозное, чтобы отомстить за меня. Она стала бы мстить любому арабу, до которого сумела бы дотянуться, не думая о последствиях. Вот такой она была.

Остальные члены моей семьи отреагировали на случившееся по-своему. Мама впала в эмоциональный ступор. Мой «маленький» брат, девятнадцатилетний Омер, расхаживал с видом взбешенным и неистовым. Но что он мог сделать? С кем бы он стал драться? Как он мог нанести ответный удар? Ему и Мо понадобилось бы руководство отца, а тот вынашивал более долгосрочный, взвешенный план. Он надеялся связаться с повстанцами загава.

Именно в день моего возвращения отец решил присоединиться к ним. Теперь ему было ясно, что выбора нет. Нужно бороться или погибнуть. Никто больше не спрячется от правды. Он видел, что они сделали со мной, а от Османа узнал о нападении на деревенскую школу. Отец рассказал о своих планах сыновьям; прозвучало много воинственных речей. При первой же возможности он, Мо и Омер присоединятся к мятежникам.

О том, что случилось со мной, знали только члены моей семьи, и они были полны решимости сохранить все в тайне. Когда у них спрашивали, почему я приехала домой, они отвечали, что в деревне я скрываюсь от войны. Поскольку я не хотела никого видеть, гостям объясняли, что я отдыхаю после долгой и трудной поездки. Я пряталась в хижине бабушки, снедаемая горем. Вакуум глубокой депрессии поглотил меня, и одиночество и тьма охватили мою душу.

Примерно через месяц я начала выходить во двор. Я помогала матери по хозяйству, насколько могла. Я снова почувствовала себя ребенком – ребенком в родном доме, который ведет себя по-детски под защитой семьи. Моей любимой обязанностью была стирка. На корзину одежды уходил целый день, и мне казалось, что с очередной корзиной я заново очищаюсь. Иногда я ловила себя на том, что оттираю, оттираю собственную кожу – словно это могло очистить меня от того, что со мной сделали эти люди.

Отец теперь отсутствовал по нескольку дней подряд, что было непривычно. Открыто никто об этом не говорил, но я предполагала, что он уезжает, чтобы выйти на контакт с повстанцами. У меня все еще не было энергии или желания интересоваться этим. С окружающими я разве что здоровалась. Тихое «Привет, как дела?» – и я принималась за привычные хлопоты.

На самом деле я все еще пряталась: я пряталась от своей семьи, от друзей и от самой жизни. Чем очевиднее становилось, что я больше не хочу быть частью своей семьи, тем сильнее страдали мои родные. Особенно сильно переживал отец.

Через четыре месяца после моего возвращения он пришел ко мне в хижину бабушки. Сев рядом, он взял меня за руку и ласково сказал, что понимает причины моей замкнутости. Я боялась быть отвергнутой теми, кто любил меня, и он знал об этом. Он знал, что я пытаюсь защититься, отвергая их первой. Я пострадала, и ничто не изменит его нежной любви ко мне. Ничто и никогда. И он просто хочет, чтобы я вернулась.

Я нуждаюсь в смысле жизни, сказал отец, в чем-то, что выведет меня из тьмы. Поэтому он взял на себя смелость спросить у родителей моего кузена Шарифа, не согласятся ли они на брак сына со мной. Если я согласна, то и Шариф будет не против. Он сохранил приятные воспоминания обо мне. Мы оба окончили университет, так что это будет союз равных. Шариф – образованный человек либеральных взглядов, глубоко вовлеченный в борьбу нашего народа. Как думаешь, сможешь ты ужиться с ним, спросил отец. Согласна ли на брак? Если да, то предстоят большие хлопоты…

Я обняла отца, уткнувшись головой в его плечо. Он был настолько полон любви ко мне, что пытался вытащить меня из смерти в жизнь. Большинство его отлучек вовсе не были связаны с повстанцами. На самом деле он подыскивал мне партию, человека, способного понять, что я – жертва чудовищного преступления. Того, который не стал бы рассматривать меня как виновницу неописуемо отвратительного действа.

Как это ни ужасно, жертва насилия нередко становится парией в своей общине и даже в собственной семье. И эта мысль преследовала меня. Я спрашивала себя: кому я теперь буду нужна? Я должна была умереть. Я была мертва. По крайней мере душой. Но и брака из благотворительности я тоже не хотела. Лучше уж смерть.

– Ты рассказал ему? – прошептала я. – Ты рассказал ему правду? Он знает? Что он ответил?

– Не сомневайся, – успокоил меня отец. – Не сомневайся. Ты знаешь Шарифа. Он работает для дела, для борьбы. В нашей стране он видел очень много горя. Он понимает, что такое страдание. Он знал, что оно не обойдет стороной и Дарфур, что мы были обречены. Не беспокойся – он может принять тебя такой, какая ты есть.

Он не ответил на мой вопрос – но и сказанного было достаточно. Я надеялась, что отец прав. Надеялась, что Шариф – хороший человек, человек просвещенный, человек, который способен понять, что ни одна женщина на изнасилование не напрашивается. Что он поймет, какую невыразимую боль и шок я пережила, и не останется равнодушным.

– Итак, Ратиби, это значит «да»? – подначил меня отец. – Могу я передать семье Шарифа, что ты согласна?

Я кивнула и слабо, со слезами улыбнулась; при этом по моему лицу словно прошла трещина. Это была моя первая улыбка с тех пор, как те надругались надо мной. Наконец-то отец вызвал у меня улыбку. Я так нежно любила его. Однако имеется небольшое затруднение, продолжил отец. Шарифа сейчас нет в Судане. Он бежал в надежное место, в Англию: службы безопасности следили и за ним. Он и я – мы оба были выжившими, выжившими в безумии и бедствиях, сжигавших нашу страну.

– Ты и сама бунтарка, Ратиби, – сказал отец. – Хочешь не хочешь, а это у тебя в крови. Шариф точно такой же. Вы оба прирожденные бунтари.

Я снова улыбнулась. Опять это имя – Ратиби. Как давно я не слыхала его! Отец угадал, дав мне это прозвище, – оно было воплощением личности, которой я стала. И как же он угадал, когда нарек меня Халимой в честь деревенской знахарки! Оба имени характеризовали меня теперешнюю: врача из племени загава, доктора-бунтарку.

Отец ушел, чтобы сообщить добрую весть родителям Шарифа. Я попыталась представить себе, какой он сейчас. Я помнила его тринадцатилетним деревенским мальчишкой, что когда-то отвез нас домой на старой ослиной повозке. В мыслях у меня был образ человека, за которого я всегда хотела выйти замуж. Но право выбрать мужчину моей мечты у меня отняли насилием, и теперь мне предстояло взять в мужья почти незнакомого человека. Тем не менее новость, преподнесенная отцом, ознаменовала мое перерождение. Я, будто феникс, восставала из пепла разбитых мечтаний.

На следующее утро пришли с визитом мои дядюшки и тетушки – договариваться с отцом о дате специальных чтений из Священного Корана, после чего нас с Шарифом нарекут мужем и женой. Затем состоится скромное торжество – конечно, в отсутствие жениха, но как только он сможет вернуться в Судан, для нас устроят подобающую свадьбу в традициях загава.

День моего бракосочетания прошел без лишнего шума. Я сидела рядом с родными Шарифа, принимая поздравления. Они сказали, что им очень лестна женитьба сына на враче. Такая честь для их семьи! Мать Шарифа подарила мне корову, чтобы я пила молоко и набиралась сил в ожидании его возвращения. Все это разительно отличалось от моей детской мечты о свадьбе. Но мне было все равно; я просто надеялась, что брак с далеким Шарифом сможет внушить мне желание жить дальше.

Я решила положить конец своему затворничеству и вновь заняться делом. В нашей деревне открылся медпункт. Благотворительная организация, которой руководили какие-то хаваджат, устроила в нашей деревне проверку на наличие медицинского оборудования. Все знахарки за несколько дней прошли медицинскую подготовку и получили запас базовых лекарств. Каждый день одна из них должна была работать в медпункте. Платили им из общественного фонда, который учредили деревенские старейшины. Я пошла туда и предложила свои услуги.

Медпункт состоял из соломенного навеса на деревянных подпорках и пары столов. Сооружение примитивное, но цели своей служило хорошо. Знахарки были моими односельчанками, подругами подруг, и за работой я весело болтала и смеялась вместе с ними. Они были рады, что рядом доктор, взявший на себя часть их нагрузки.

Пришла старуха с жалобами на головные боли и слабость. Я проверила ее: опухшие руки и ноги, высокое давление – тревожный признак. В медпункте мы для нее ничего сделать не можем, сказала я. Она должна ехать в больницу, где ей дадут таблетки, чтобы держать давление под контролем.

Старуха уставилась на меня:

– Вот ты и дай мне таблетку, чтобы давление лучше стало! Я видела, как ты дала одну нашему соседу, – а я как же?

– Тебе нужны другие таблетки, – объяснила я. – Таких у нас здесь нет. И анализы надо кое-какие сделать.

Она с отвращением покачала головой:

– Ох уж эта докторша! На что ей ни пожалуйся, хоть на головную боль, она тебе – «в больницу» да «в больницу»…

К нам приходило много беременных, хотевших знать, когда им рожать. Тут я помочь могла. Я ощупывала им живот, прослушивала стетоскопом и высказывала свои соображения. Я любила эту часть работы. Постепенно я все больше успокаивалась. Я помогала своим, я могла смеяться с ними и чувствовать, что я дома. Здесь я была счастлива, мне казалось, что ничто не может навредить мне.

Конечно, в подсознании у меня еще коренились страхи. Я бежала из Маджхабада и, по сути, исчезла. Но узнать, где я скрываюсь, несложно – краткий просмотр больничных записей показал бы, где находится моя деревня. Но я не особенно задумывалась над этим. Я отчаянно пыталась оставить беды и ужасы позади. И именно брак стал для меня залогом прекращения моей добровольной изоляции.

Теперь я знаю, что замужество – это не конец, это просто начало чего-то другого. Но на том этапе моей жизни я ощущала неразрывную связь с нашими традициями, и мне казалось, что ничего не может быть важнее брака. После ужаса и чувства вины за совершенное надо мной надругательство замужество было для меня возрождением к новой жизни. Но в то же время мне казалось, что надо мной висит смертный приговор. Я не знала, известна ли Шарифу вся правда, и боялась, что и эту новую жизнь у меня отнимут.

Некоторое время я колебалась, стоит ли открывать ему мою тайну, понимая, впрочем, что такое скрыть не удастся. В глубине души я знала, что должна рассказать Шарифу обо всем. Я бы дождалась его возвращения в Судан и попросила принять меня такой, какая я есть, – жертва изнасилования, опозоренная женщина, но все равно женщина.

А пока я буду надеяться и молиться о начале совместной жизни здесь, в нашей стране. Я мечтала о семье, о детях, о той самой жизни, которая казалась мне потерянной после случившегося кошмара. Я мечтала о счастье, о любви мужа и детей. Я мечтала о том, как мои родители станут бабушкой и дедушкой, о том, какая это будет радость. Я грезила мечтой, которой помог исполниться мой любящий отец.

Но, увы, вскоре от моей мечты не осталось даже осколков.

22
Дьявольские всадники

Они напали на нашу деревню через пять месяцев после моего возвращения из Маджхабада. Это случилось утром 23 декабря, всего за два дня до праздника, который я теперь знаю и отмечаю, – до Рождества. Я помогала маме готовить асиду. Отец, братья и сестренка сидели рядом, ожидая завтрака, прежде чем отправиться в поля или в школу.

Всматриваясь в кастрюлю, я помешивала кашицу и следила за ее консистенцией. Слишком густо – и она будет прилипать ко дну; слишком жидко – и ее нельзя будет зачерпывать пальцами. Издалека я услышала странный звук – слабое гудение в воздухе. Непонятное «чоп-чоп-чоп» сделалось громче, и я навострила уши. Должно быть, это самолет, но ничего похожего я прежде не слыхала.

Ребятишки высыпали на улицы, возбужденно подпрыгивая и указывая в направлении шума. Я слышала, как они распевают: «Хаваджат! Хаваджат! Хаваджат!» Они хлопали в ладоши и приплясывали под «чоп-чоп-чоп». «Самолет номер три! Самолет номер три! Самолет номер три!» Я улыбнулась при мысли, что дети по-прежнему поют песенки, которые маленькой пела и я. «Самолет номер три! Самолет номер три! Самолет номер три!» Откуда мы это взяли, удивлялась я. И почему мы всегда предполагали, что в самолете полно хаваджат – белых людей?

Я вернулась к кастрюле. Пора было подавать асиду. Передо мной стоял поднос, с которого мы все будем есть кукурузную кашицу. Я видела, что отец поднялся на ноги. Он вглядывался вдаль, прикрывая глаза от восходящего солнца. Странный шум становился все громче – «чоп-чоп-чоп» звучало как будто рядом с деревней.

Я слышала, как дети перекликались: «Самолет с веером! Самолет с веером! Самолет с веером!» Так мы называли вертолеты.

Теперь отец мог разглядеть воздушные суда. В солнечном свете приближалась эскадрилья из пяти вертолетов. Отец силился четче рассмотреть их. Он не был уверен, но ему показалось, что вертолеты окрашены в унылый защитный цвет.

Атмосфера в деревне уже менялась. Люди начали ощущать: что-то не так. Чувствуя растущие напряжение и панику, я подняла взгляд от подноса с завтраком и вскочила на ноги. Мы смотрели на приближавшуюся воздушную армаду, пытаясь точнее определить, куда она направляется.

Внезапно ведущий вертолет снизился над деревней, и череда ярких вспышек и клубов дыма вылетела из-под его коротких прямоугольных крыльев. Через мгновение хижины под ним взорвались, в воздух полетели грязь, солома, ветки и куски окровавленной плоти. Я не могла поверить своим глазам. Я сказала себе, что они сыграли со мной шутку, что такого не может быть. Но если сердцем я отказывалась в это верить, умом понимала, что все вполне реально.

Они напали на деревню! Они напали на деревню! Они напали на деревню!

Люди, осознав, что происходит, встревоженно кричали:

– Кевох! Кевох! – Бегите! Бегите!

– Суф! Суф! – Прячьтесь! Прячьтесь!

На мгновение я застыла от страха, и тут отец схватил меня за плечи.

– Беги! – воскликнул он. – Беги! Забирай братьев и сестру и беги! В лес! Прячьтесь! И не выходите, пока мы не придем за вами. Бегите! Бегите! Нельзя терять ни минуты…

– Я не пойду! – закричал Омер. – Я остаюсь! Я остаюсь, чтобы драться!

– Даже не думай! – загремел отец. – Ты мой сын и сделаешь, как я говорю! Ступай с матерью и сестрами, ты должен защитить их. А теперь – делай, как я говорю! СТУПАЙ!

Глаза Мо и Омера были широко раскрыты от страха, но отец, готовясь встретиться лицом к лицу с врагом, был спокоен и суров. Он казался таким решительным и таким уверенным в себе, когда, сжимая кинжал, приказывал нам спасаться бегством. Страх моих братьев – и особенно Омера – ужаснул меня. Деревня словно превратилась в видение ада, настолько чудовищного, что даже мой воинственный младший брат оцепенел. Но отец – отец был тверд как скала, и это придавало мне силы.

Я в последний раз взглянула ему в лицо, затем отвела глаза, схватила сестру и маму за руки, и мы повернулись и бросились бежать. Выскочив из ворот, мы смешались с толпой, мечущейся по деревне. С дикими криками они бежали – бежали со всех ног. Мои братья бросились за нами, оставив отца, стоявшего твердо и в одиночестве.

Вдали, под прикрытием вертолетов, рванулась вперед туча всадников; паля из ружей, они с воплями ворвались в деревню.

Джанджавиды! Джанджавиды пришли!

Асия, мама и я бежали в толпе деревенских женщин, прижимавших к себе младенцев. Дети постарше посадили на плечи младших братьев и сестер. Все кричали от ужаса и мчались, стараясь обогнать бежавших впереди.

– Бегите! Бегите!

– Бегите! Не дадим джанджавидам схватить нас!

– Не дадим им убить нас!

– Господи, спаси нас! Господи, спаси нас!

Джанджавиды понукали своих лошадей, швыряя в хижины горящие факелы. Сухие соломенные крыши мгновенно вспыхивали. Я то и дело в страхе оглядывалась на ружейные вспышки и пламя, прокатывавшееся по деревне, как волна огненной смерти. До меня доносились звериные вопли дьявольских всадников. Воющая волна зла и ненависти раздирала нашу деревню. Они быстро приближались, и я разбирала отдельные арабские фразы, которые они скандировали, снова, и снова, и снова:

– Мы идем за вами! Чтобы убить вас всех!

– Убить черных рабов! Убить черных рабов!

– Убить черных ослов!

– Убить черных собак!

– Убить черных обезьян!

– Никто не убежит! Мы вас всех убьем!

– Убить их всех! Убить их всех! Убить их всех!

Впереди виднелись кружащие вертолеты, заходящие на следующую атаку. И снова вспышки и дым. Пули и ракеты врезались в бегущих женщин и детей, разрывая их на куски. Омер схватил меня за руку и потащил нас с матерью и сестрой в сторону, прочь с дороги, сулившей лютую расправу.

Мы петляли, уворачивались и мчались вперед, под прикрытие леса, минуя окровавленные груды тел, разорванных в клочья градом снарядов. Некоторые из наших соседей и друзей были еще живы, они с трудом ползли, кричали, протягивая к нам руки и моля о помощи. Но если бы мы остановились, джанджавиды догнали бы нас и все мы погибли бы. И потому мы бежали, обрекая раненых, стариков, неспособных быстро двигаться, и младенцев на чудовищную смерть от руки джанджавидов.

Мама двигалась медленнее, чем мы, и я заметила, что она начала уставать. Она умоляла оставить ее, говоря, что побежит в своем темпе и догонит нас в лесу. Но мы отказались. Вместе с Мо и Омером мы наполовину понесли, наполовину потащили ее вперед. Я взывала к Богу, чтобы он помог всем нам спастись.

Мы бежали и бежали, с каждым шагом отдаляясь от ада. Я была объята ужасом за всех нас, но мыслями то и дело возвращалась в деревню, к отцу. Безоружный, если не считать кинжала, он сделал выбор: принять эту чудовищную бойню. И я знала почему. Те, кто решил остаться и сражаться, хотели помешать джанджавидам догнать женщин и детей – чтобы выиграть для нас время. Они остались, чтобы спасти свои семьи, а не для того, чтобы защищать деревню. Они сделали это, чтобы спасти нас от джанджавидов.

Наконец мы укрылись в глухом лесу, где вертолеты больше не могли охотиться на нас с воздуха. Мы спрятались под деревьями. Куда ни кинь взгляд, были рассеяны группы односельчан. Мо, Омер, Асия, мы с мамой с трудом переводили дух; нам было страшно. Притаившись в полумраке, мы вслушивались в шум бушующей битвы, пытаясь разобраться, сделался ли он ближе и нужно ли нам опять бежать.

Шум вертолетов затих вдали. Из деревни до меня доносились выстрелы, вопли и гулкое эхо взрывов. Вокруг причитали малыши. Плакали и плакали слабенькие голоски. Почему эти люди напали на нас и разрушили нашу деревню, всхлипывали они. Что мы такого им сделали? Отчаявшиеся матери пытались узнать что-нибудь о своих детях. Многие потеряли малышей в безумной суматохе бегства.

Матери начали бить себя и истерически голосить, терзаясь виной за то, что бросили детей. Мы пытались успокоить их: крики могли выдать джанджавидам наше укрытие. Некоторые порывались вернуться и отыскать пропавших родных, но нам пришлось удерживать их, ибо это означало бы верную смерть.

Тянулись страшные часы в этой адской атмосфере; мы ждали. Измученные плачем женщины и дети с отрешенными от потрясения лицами застывшим взглядом смотрели перед собой. Время от времени глухую, жуткую тишину разрывал треск пальбы. С каждым выстрелом дети вскакивали, заходились криком, в ужасе искали глазами врага. Что, если они уже каким-то образом обнаружили нас и все мы погибнем? Но больше всего я думала об оставшемся в деревне отце и молилась Богу, чтобы он защитил его и сохранил ему жизнь.

Где-то за час до заката шум битвы сменился мертвой тишиной. Вдали, там, где горела деревня, поднимался густой столб дыма. Отец велел ждать его, но никто не пришел за нами. Оставалось только надеяться, что он вместе с другими мужчинами занимался ранеными в деревне. Но в таком случае мне, врачу, тоже полагалось быть там. Испуганные глаза встречались с испуганными глазами, когда мы спрашивали себя, как нам лучше поступить: оставаться в лесу или рискнуть вернуться в деревню?

Началось приглушенное, лихорадочное перешептывание. Кто-нибудь что-нибудь слышит? Нет, все тихо. Означало ли это, что враг ушел? Может, да, а может, и нет, кто скажет наверняка? Не исключено, что джанджавиды прячутся, готовясь напасть на нас из засады. Единственный способ выяснить это – пробраться назад в деревню.

Наконец было достигнуто коллективное решение. Медленно, осторожно, каждую минуту замирая и прислушиваясь, мы проделали обратный путь по темнеющему лесу до окраины села.

Когда показались первые хижины, люди не могли дольше сдерживаться. Они бросились к своим домам разыскивать близких. Вместе с мамой, сестрой и братьями я бежала сквозь удушливый дым. Повсюду вокруг нас пылали красные пожары, густо трещало пламя. На каждом шагу я чувствовала запах горения и смерти. Тела были повсюду – адская картина. Каким-то чудом я отыскала дорогу к нашему дому. Изгородь была снесена, повсюду раскиданы наши пожитки. Но меня это не волновало. Меня волновало только одно – мой отец. Мой отец! Где мой отец?

Я бросилась к соседям. А вдруг он там, помогает родственникам Кадиджи? Одна из ее сестер только что родила девочку, и я принимала у нее роды. Распахнув дверь ее хижины, я обнаружила только тело, осевшее на залитый кровью земляной пол. Рядом с мертвой матерью дымился костер, в золе – крошечный обугленный трупик. Джанджавид выстрелил матери в живот и бросил в огонь ее маленькую дочь. Запах в хижине был тошнотворный.

Я отвернулась и опустилась на колени. Подступила дурнота, слизь забила горло. Согнувшись в приступе рвоты, я услышала хор воплей, доносившийся из центра деревни, рыдающее горестное крещендо душераздирающей скорби. Женщины кричали, что они нашли деревенских мужчин! Деревенские мужчины здесь! Вместе с матерью и братьями я бросилась туда, откуда раздавались эти крики. В ночной тьме, опускавшейся на горящую деревню, мы добежали до базарной площади.

Земля была усеяна призрачными телами. Женщины, стоя на коленях, причитали над своими близкими, выкликали имена погибших, горестно бились головами об окровавленную землю. Но среди мертвецов было несколько живых. Я лихорадочно искала, мысли мои метались. Где отец? Где мой отец? Мой отец! Мой отец! Мой отец! Где он? Боже, только бы он был жив. Пусть даже раненый, только бы живой. Только бы он был жив! Только бы он был жив! Только бы он был жив!

Я увидела, как застыл на месте Омер. Лицо его искривилось, ноги подкосились, он схватился руками за голову и начал рвать на себе волосы. Наклонившись, чтобы обнять погибшего, он обвил его руками, прижался лицом к лицу, к волосам, всхлипнул, застонал, задрожал, как раненое животное. И я тоже осела наземь.

Я знала, это был мой отец. Я знала, это был мой отец. Я знала, это было мой отец. Я знала, это был…

Через некоторое время я пришла в себя. Я лежала на спине, рядом была мама. Ее остекленевшее, опустошенное лицо было залито слезами. Я оглянулась на толпу рыдающих женщин и вдруг вспомнила, как Омер низко склонился к погибшему отцу. Мама смотрела на меня потрясенным, потерянным взглядом. Я хотела спросить, но она покачала головой и снова заплакала. И тогда я зашлась в долгом, хриплом вое невыносимой, опустошающей боли. Я никогда не перестану оплакивать моего погибшего отца, неважно, сколько мне суждено прожить.

Многие односельчане были изранены, но остались в живых. Они пострадали от огнестрельного оружия, ножевых ударов, огня, осколков снарядов. Я должна была попытаться помочь им, но в таком состоянии не могла ничего, абсолютно ничего. Уцелевшие женщины и дети, собравшись вместе, называли имена погибших, кричали и рыдали так, что я не вынесла бы этого, не будь всецело поглощена собственной невыразимой утратой.

Мы были горсткой людей, объединенных общим горем и бессильных постичь, что стало с нашей жизнью. Пока мы предавались скорби, мужчины, в том числе и мои братья, отправились осматривать павших, чтобы выяснить, кто мертв, а кому еще можно помочь. Большинство убитых были из числа тех, кто остался сражаться. Другие – старики, дети – оказались недостаточно быстрыми и выносливыми для того, чтобы спастись. Беременных женщин рубили на бегу саблями. Деревенских старейшин сжигали заживо в хижинах. Младенцев бросали в огонь.

Всю эту темную адскую ночь люди собирали мертвецов и к рассвету были готовы к похоронам. Первая из ослиных повозок со скрипом выехала из деревни с грузом застывших окровавленных тел. Я была настолько потрясена, что жила лишь памятью о покойном отце, в памяти всплывало его лицо, он по-прежнему разговаривал со мной, обнимал меня, смеясь и улыбаясь. Пытаясь вернуться в настоящее, я видела только заволакивавшую всё пелену красного тумана. Чтобы вывести меня из ступора, потребовалась новая ужасная встряска.

Одну женщину по ошибке сочли мертвой. Когда повозка двинулась к кладбищу, кто-то заметил, что у нее подергивается рука. Возницу в смятении окликнули, повозка остановилась. Женщину отделили от трупов и положили на землю. Именно вид этой якобы мертвой, но живой женщины вернул меня в чувство. Ее звали Мариам. Она потеряла мужа, отца и двоих детей. Третий ребенок выжил и отчаянно нуждался в матери, ведь у него никого больше не было в этом мире.

Я склонилась над ее распростертым телом, проверила пульс: он был слабым, и она едва дышала. Я осмотрела ее, ища какие-либо телесные повреждения, но ничего не заметила. Вероятно, ее убивали шок и душевные раны. Низко склонившись над ней, я полчаса делала ей искусственное дыхание изо рта в рот, сильно надавливая руками на грудь после каждого вдоха. Малыш держал мать за руку; он хотел, чтобы она жила. Я должна была спасти ее! Хотя бы ради него я должна была…

Внезапно ее глаза открылись. Она смотрела вокруг, словно возвращалась из мертвых. Поняв, что жива, она начала кричать, кричать и кричать, называя имена погибших. Почему смерть не взяла ее, причитала она. Где блаженное освобождение в смерти? Я пыталась втолковать ей, что у нее еще остался один сын, но она была за гранью разумного, там, где никто не мог добраться до нее. Человек, чью жизнь я спасла, желал умереть.

В тот же день в деревне появились трое молодых людей загава в традиционных белых одеждах; головы их были обмотаны белыми платками, не закрывавшими только глаза. У каждого из них был пулемет. Они представились членами Освободительной армии Судана, ОАС – одной из главных повстанческих групп. Услыхав о нападении, они покинули свою секретную базу в горах и приехали для расследования. Впервые боевики показались в деревне не таясь.

Окружив их, мы рассказали о нападении. Деревенские мужчины, и мои братья в том числе, еле сдерживали гневные слезы. Они хотели только одного – сражаться. Все другие интересы исчезли. Мо и Омер были в числе первых добровольцев, и за ними последовали многие другие. Я тоже захотела присоединиться к ним, но получила отказ: женщинам сражаться не позволено. Тогда я предложила себя в качестве врача, но повстанцы ответили, что для меня найдется достаточно работы здесь, с ранеными.

Собравшись всей семьей, мы стали решать, как нам быть дальше. Но там, где должен был быть отец, зияла мучительная пустота. Будучи самой старшей из детей, я знала, что теперь должна взять на себя главенство наряду с мамой. В деревне не осталось ничего, что могло бы удержать нас, утверждала я. Большая часть домашнего скота пропала. Урожай сгорел: джанджавиды превратили нашу прекрасную деревню в залитую кровью, выжженную пустошь. Они проехали по нашим полям, разрушая оросительные каналы. Даже фруктовые деревья почернели от пламени.

Мо и Омер сделали свой выбор. Мятежники уйдут, как только стемнеет, и мои братья отправятся с ними. Они станут убивать арабов и отомстят за смерть нашего отца. Все остальное неважно. Обсуждалось бегство в Чад или в большие города, к родне. Но многие из наших пострадавших односельчан были слишком плохи, чтобы отправиться в путь, и что-то говорило мне: я обязана остаться с ними. Если я не могу сражаться на стороне мятежников, то могу, по крайней мере, использовать свои знания и навыки и попытаться спасти как можно больше жизней здесь, в моей гибнущей деревне.

– Может быть, нам лучше не уезжать, – сказала я маме. – Мы нужны тут, в деревне. Подождем, пока люди не поправятся, и тогда, с Божьей помощью, покинем это место.

Мама покачала головой:

– Надо уходить в Чад. У нас там родные, мы можем пожить у них. Заберем с собой золото и обменяем его, если в пути что-нибудь случится.

– Наше золото еще цело? – спросила я. – Я думала, все разграблено.

– Цело. Бабушка хорошо его припрятала. Можно даже сходить в соседнюю деревню и попросить одолжить нам за плату нескольких верблюдов. Так нам будет проще найти родню.

В Чаде жила вторая жена бабушкиного мужа. С ее детьми, своими единокровными братьями и сестрами, мама никогда не встречалась, но знала, как кого зовут. Если бы на их деревню напали и они пришли бы к нам за помощью, мы приютили бы их, и мама не сомневалась, что они сделают то же самое для нас. Но как нам добраться до Чада? Если по дороге мы столкнемся с джанджавидами, нам конец.

– Это долгий путь, – заметила я. – И на нас могут напасть. Вряд ли дьявольские всадники вернутся в деревню. Им уже незачем возвращаться. Мне кажется, остаться здесь было бы безопаснее.

Мама пожала плечами.

– Рано или поздно нам придется уходить. Тут все пропало и есть нечего. Гиблое место. Какой смысл оставаться?

– А у некоторых вообще ничего нет. Ни дома, ни денег, ни родственников, к которым они могли бы пойти. Не можем мы взять и бросить их. И как же раненые? Мы должны задержаться на некоторое время, помочь им.

В конце концов мы решили остаться. Тогда мои братья будут знать, где нас найти. Как только они пройдут военную подготовку и сделаются солдатами-повстанцами, они сумеют вернуться, чтобы защищать нас, так я рассуждала.

В тот вечер мужчины призывного возраста готовились уходить. Я попрощалась с Мо и Омером, но у меня не было слез, чтобы плакать, и мало сил для настоящей грусти. И вот они ушли.

В нашей умирающей деревне остались лишь старики, женщины и дети.