Текст книги "Слезы пустыни"

Автор книги: Дэмьен Луис

Соавторы: Халима Башир
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

4
Мо, Омер и я

Однажды мама проснулась с ужасной болью в ухе. Мы испугались, что ночью туда заползло какое-нибудь насекомое. Бабуля осмотрела ухо и заключила, что надо налить в него немного горячего кунжутного масла, чтобы заставить насекомое выползти. Мама легла на бабушкину кровать. Бабуля разогрела масло, проверяя его пальцем, и, когда оно достигло нужной температуры, влила немного маме в ухо. Она спросила, каково ощущение, и мама сказала, что это довольно приятно, тепло и успокаивающе.

Бабуля продолжала лить масло, наполняя доверху мамино ухо, а потом мы сидели и ждали. И мы ждали, и ждали, и ждали. Наконец, бабуле пришлось признать, что упрямое насекомое не выползает. Есть только одна вещь сильнее, чем кунжутное масло, сказала она, а именно бензин. Я никогда не слышала, чтобы кому-нибудь лили в ухо бензин, но бабуля настаивала, что это сработает.

Она отправилась за канистрой бензина, которым отец заправлял свой лендровер. Отец предупреждал меня насчет этой канистры – шутки с бензином плохи, и мне не разрешали даже прикасаться к ней. Я недоумевала: неужели это подходящее средство для лечения маминого уха? Он предназначался для лендровера, машины, а не для человека. Бабуля вернулась с тяжелой металлической канистрой. Она открутила крышку и налила немного жидкости в глиняную миску, и мой нос уловил густые дурманящие пары.

– Ты правда думаешь, что это хорошо для маминого уха? – рискнула я.

Бабуля свирепо зыркнула на меня:

– Бензин – достаточно сильная вещь, чтобы двигать эту большую машину, верно? Так что он будет покрепче кунжутного масла. Или у тебя есть соображения получше?

Я покачала головой:

– Нет.

– Ну вот и молчи. Кто здесь врачует, вообще говоря? Тебе волю дать, мы бы твою несчастную мать уморили…

Бабуля согрела над огнем плошку с бензином и плеснула щедрую дозу маме в ухо. Мы отошли и стали смотреть, затаив дыхание. Секунду-другую ничего не происходило, а затем мама начала захлебываться и зашлась чудовищным кашлем. Через мгновение она приподнялась и схватилась за горло. Лицо ее сделалось пурпурно-красным. Она пыталась выдавить какие-то слова, но голос ее звучал задыхающимся, придушенным хрипом.

Я схватила маму за страшно трясущиеся руки и прислушалась.

– Воды! Воды! – хрипела она.

Я выскочила из хижины и схватила чашку с водой. С нарастающей паникой я смотрела, как моя бедная мать осушила ее, и через мгновение все началось снова. Мама с мучительной болью хваталась за живот и горло. Весь день она пролежала в постели, слабея с каждой минутой. Она дышала отрывисто и сипло, и ее непрерывно рвало. Я боялась, что она умирает. Это было ужасно.

Вернувшись вечером домой, отец впал в ярость. Он расхаживал по двору, бормоча под нос ругательства.

– Безмозглая женщина! Глупая женщина! Эта глупая, глупая женщина!

Разумеется, он имел в виду бабулю, но я понятия не имела, о чем он говорил. Он проклинал бабулю на английском, чтобы она не понимала и не обижалась. Лишь годы спустя, начав изучать английский в школе, я узнала, что означали его слова.

Всю ночь напролет маму рвало, она дышала с огромным трудом. На рассвете отец был уже на ногах, готовясь везти ее в больницу. Он вынес маму со двора и уложил на задние сиденья лендровера. Я сходила с ума от беспокойства и хотела поехать с ним, но он сказал, что я должна остаться дома и присматривать за маленьким Мохаммедом. Махнув нам на прощание, он отправился в дальнюю поездку в ближайший крупный город.

Он вернулся на следующий вечер. На его лице, мрачном и измученном, читалось беспокойство. Мама очень плоха, объяснил он. Бензин прошел по узкой трубке, соединяющей ухо с горлом, и оттуда попал в желудок и легкие. Ей предстояло провести несколько недель в больнице, но врачи надеются, что она полностью поправится.

Позже, ночью, отец посадил меня к себе на колени. Он пристально смотрел в огонь, в глазах его была тревога.

– Твоя бабушка, Ратиби… Ты знаешь, она верит в некоторые глупости. Некоторые из них ошибочны, даже опасны, но разве кто-нибудь посмеет сказать ей об этом? Конечно, нет. Она никого не послушает и никогда своего мнения не изменит.

Я сказала отцу, что нам в деревне нужен доктор, настоящий, как в этих огромных больницах. Не то бабушка в конце концов кого-нибудь уморит. Отец рассмеялся: он даже не знает, в чем деревня нуждается больше, чем в докторе. Это было бы настоящим благословением. На следующий день я рассказала бабуле о наших с отцом помыслах.

– Какая чепуха! – фыркнула она. – Доктор! На что нам доктор? Какая польза от людей, которые учатся по книгам? Я и сама могу вылечить большинство болезней, а уж при помощи факиров…

* * *

Прошло три месяца, прежде чем мама поправилась настолько, чтобы вернуться домой. Но даже и тогда ей пришлось отдыхать в своей хижине. Из-за поврежденных легких ей не позволяли приближаться к открытому чадящему огню. В то время я училась готовить кисра – плоские лепешки из сорго, которые мы все любили. У бабули они никогда не получались, а мама была слишком больна. Хорошие кисра должны быть легкими и тонкими, как хрустящие вафельки. Секрет кроется в трех вещах: сделать правильную смесь, дать ей немного побродить перед жаркой и правильно обращаться с гарагарибой – особым тонким шпателем для приготовления кисра.

Гарагарибу делают из сердцевины листа финиковой пальмы. Как только жидкое тесто выливают на горячий металлический противень, его распределяют по нему круговыми движениями с помощью шпателя. Хорошую гарагарибу можно использовать в течение многих месяцев, и она не высохнет и не станет расщепляться, если оставлять ее в миске с тестом, чтобы сохраняла влажность. Я добавляла чашку жидкого теста к следующей партии в качестве сбраживающей культуры. Это именно то, что придает кисра кисловатый, ферментированный аромат.

Примерно через шесть месяцев после инцидента с бензином мама опять забеременела. В день, когда родился мой второй брат, в мир вошла крошечная версия бабули. Он явился на свет, суча ножками, вопя и требуя всеобщего внимания. Бабуля, должно быть, почувствовала, что больше не одинока в этом мире, поскольку мгновенно сделалась неразлучна со своим сердитым, воинственным внуком. С нежным Мохаммедом она, по сути, никогда не ладила, но теперь у нее появился задиристый маленький внук-загава: было с кем идти на войну.

В соответствии с нашей традицией, отец назвал второго сына одним из своих фамильных имен – Омером. В день имянаречения младенца бабуля страшно гордилась крошечным внуком-воином. Светясь от счастья, она держала на руках маленький сверток драчливой энергии. К середине дневных церемоний явился не кто иной, как отставленный бабушкин муж. Тем не менее ничто, казалось, не могло испортить ей настроение. Вскоре они уже болтали и смеялись, словно друзья, встретившиеся после давней разлуки.

– Экая ты горячая женщина, – заметил дедушка с исполненной любви улыбкой. – Какая другая могла бы так сбежать и украсть моих детей?!

Бабуля окрысилась:

– Вот и не забывай об этом! Предупреждаю: только попробуй снова рассердить меня, я тебе такой ад устрою!

Дедушка повернулся к моему отцу:

– Как ты можешь жить в одном доме с этой скандальной женщиной, этой моей свирепой беглой женой?

Отец пожал плечами:

– Ну, у нее есть свое место, и у нас есть наше. Нас это устраивает, правда же, абу?

Бабуля счастливо улыбнулась и пощекотала маленького Омера. Отец ей по-настоящему нравился, несмотря на все их разногласия из-за воспитания детей. Он дал ей дом и уважение и никогда открыто не перечил. Всякий раз, когда она делала что-то действительно из ряда вон выходящее, отец обычно первым вставал на ее защиту. Она – старшая в семье, и мы должны уважать ее, утверждал он. Даже если она неправа, нам следует смириться.

Я могла смириться с большинством вещей, но сейчас я серьезно переживала из-за новообретенной любви бабули к дедушке. Я с изумлением наблюдала, как она, качая на коленях маленького Омера, скармливает дедушке лучшие кусочки с праздничного стола. Они словно стали близки, а бабуля была… что ж, она была бабушкой, слишком старой для таких штучек.

Придя вечером к маме, я плюхнулась рядом с ней.

– Что вытворяет бабуля? Я имею в виду… Ты видела ее и дедушку?

Мама улыбнулась:

– А что такого, Ратиби? Они просто снова стали друзьями, вот и всё.

– Но почему?.. Я хочу сказать, они разведены, или женаты, или снова влюбились, или что?

Мама рассмеялась:

– Я не знаю. И ты, вообще говоря, не должна спрашивать… Мне известно только то, что никто никогда не мог ее приручить. Это ведь бабуля: она всегда поступает по-своему.

Дедушка уже не в первый раз навещал нас, объяснила мама. С момента его неожиданного появления в день церемонии моего имянаречения он возвращался каждый год, но я была слишком мала, чтобы это помнить. Он словно восхищался бабушкой, словно гордился такой непослушной женушкой, отвергающей традиции. И они определенно начинали сближаться снова.

Дедушка не остался надолго, и после его отъезда я с облегчением стала замечать, как все возвращается к норме. По крайней мере настолько, насколько возможно, учитывая присутствие Омера. Крепкий маленький драчун был реинкарнацией бабули; он уже превратился в ее вылитую копию. Он должен был вырасти высоким и сильным, как она, и идеально сложенным для битвы. Конечно, бабуля считала Омера совершенством, несмотря на то что он начал создавать проблемы соседским ребятишкам чуть ли не раньше, чем научился ходить.

– Ах, ладно вам, ведь это… это мужчина! – объявляла бабуля всякий раз, когда он возвращался, выполнив свою задачу – довести мальчишек до слез.

Омер был полной противоположностью Мохаммеду, который любил обниматься. Когда мама подзывала младшего сына, чтобы приласкать, он отказываться подойти. Когда у Мо водились сласти, он всегда делился ими, но Омер всё придерживал для себя. И если Мохаммед сразу отдавал бабуле на хранение деньги, полученные от отца, то Омер свои приберегал. Иногда их у него накапливалось столько, что мама брала немного в долг, который отдавала, когда отец возвращался домой.

Я предпочитала, чтобы бабуля хранила у себя мои карманные деньги. Все лучше, чем посеять их во время игры сквозь дыру в платье. Но я внимательно следила за этим. Время от времени я спрашивала бабулю: «Сколько у меня сейчас?» Она сердито зыркала на нас, перед тем как удалиться в свою хижину. Мы все знали, что она там делает: проверяет тайник. Она хранила свои ценности в ямке у центрального столба хижины – и там же прятала наши капиталы.

Бабуля говорила, что, когда мы накопим достаточно, нужно будет купить золото. Она называла золото тибри – казна. Тибри надлежало дорожить.

– Продавай что угодно, но не свое золото, – наставляла она нас. – Если золото уйдет, оно никогда не вернется.

Как только Омер достаточно подрос, он получил крошечный деревянный меч, который носил на привязи на талии, и маленький деревянный кинжал, прикрепленный к спине. Этот мальчик был готов сражаться с кем угодно, независимо от возраста или роста противника. Ссорясь с Мохаммедом, Омер набрасывался на него с мечом. Он набрасывался даже на меня, хотя я была намного старше. Остальное время он проводил лазая по крышам хижин, карабкаясь по деревьям, убегая с нашего двора, теряясь и чиня всяческие неприятности.

Мо всегда был добр ко мне, но Омера, пожалуй, я любила больше. Всякий раз, когда на меня нападала охота к приключениям в лесу или хотелось полазать по деревьям, он никогда не отказывался составить компанию. К тому же Омер был единственным, на кого я могла положиться, когда мне приходилось туго. Он был моим маленьким защитником.

Не только я ценила боевой дух Омера. Отправляясь на деревенский базар продавать кур или коз, бабуля неизменно брала его с собой. С самого раннего возраста Мо начал следовать примеру Омера, поэтому всегда увязывался за ним. Если бабуля вступала в спор или потасовку, Омер сражался наравне с ней, но Мо мчался домой.

– Быстро, быстро! Пойдем, пойдем, – хныкал он, – бабуля и Омер – там ссора! Давай быстрее, иди помоги!

Всякий раз, когда мы устраивали шуточные бои, я брала Омера в свою команду. Мы боролись или сражались на самодельных деревянных мечах. Существовало только одно правило: делай всё, что хочешь, чтобы победить – хватай противника за волосы, бросай на землю, пинай в живот, заворачивай руку за спину, – только не бей в лицо. Обычно мальчик выступал против мальчика, а девочка – против девочки. Но порой мы, девочки, дрались с мальчиками, просто чтобы доказать, что стойкостью не уступаем им.

Шрамы на ногах и руках Омера свидетельствовали, что он поистине крепкий орешек. Всякий раз, когда он с кем-то дрался, дело кончалось ранами и слезами противника, а потом родители того приходили к нам домой жаловаться. Мама рассыпалась было в извинениях, но бабуля приказывала ей помолчать. Только трусы просят прощения, утверждала она. Мама боялась, что соседи поколотят Омера, если не услышат извинений. Бабуля же говорила, что если соседские дети не хотят, чтобы их укладывали на лопатки, то нечего им лезть в потасовки.

Я знала, что драки – не женское дело, но тем не менее чувствовала, что девочка должна уметь постоять за себя. В любом случае мне, как старшей, частенько приходилось ввязываться в драки из-за Мо. Но отец всякий раз огорчался, узнав, что я дралась. Полагаю, он опасался, что во мне слишком много от бабули и что я в конечном итоге вырасту такой же горячей и злющей, как она.

– Почему ты так часто дерешься, Ратиби? – спрашивал он. – Пусть твои братья дерутся. Если ты будешь так махать кулаками, люди скажут, что ты буйная, взбалмошная девочка.

– Я дерусь не потому, что мне это нравится, абба, – отвечала я. – Просто я защищаюсь.

На самом деле драться мне действительно нравилось, и я знала, что во мне было достаточно горячего бабушкиного духа, чтобы в этом преуспевать. Я сказала это лишь для того, чтобы утешить отца. Мне хотелось, чтобы он продолжал верить, что я хорошая, благонравная папина дочка.

Омер же, напротив, довольно открыто нарывался на неприятности. Рядом с деревней были поля, в которых мы выращивали сорго, кукурузу и кунжут. Отец нанял нескольких парней, чтобы ходить за скотиной, но бабуля настояла, что пищу для себя мы должны выращивать сами. Мы ждали начала дождей, прежде чем приступить к посеву, и каждому из нас, детей, полагалось посеять по три или четыре ряда сорго и кукурузы.

На следующий день после первых дождей мы отправились в поля. Бабуля отсчитала для нас по равной порции семян. Сперва мы острыми копалками проделали во влажной земле ряды отверстий. Затем каждый пошел вдоль своего ряда, бросая по два-три семечка в ямку и притаптывая влажную землю босыми ногами. В конце посева ноги жгло, они опухали, и нужно было их отскрести и дать им отдохнуть.

Перед тем как покинуть поля, мы делали джахуб кададж – пугало. Мы срезали две палки – одна чуть короче другой, – связывали их крест-накрест и втыкали в землю ту, что подлиннее. А потом напяливали на них лохмотья и повязывали на голове пугала старый тюрбан. Когда задувал ветер, джахуб кададж казался бегущим по полю человеком, и это отпугивало птиц.

В большинстве семей дети постоянно соперничают друг с другом, и мы с братьями не были исключением. Когда Омер в первый раз пошел с нами в поля, я задумала сыграть с мальчиками шутку. Если я схитрю и брошу в одну дырочку вдвое больше семян, чем положено, то и с посевом управлюсь вдвое быстрее. Бабуля удивлялась, что я так скоро закончила работу, а я радовалась, глядя на злющую физиономию Омера.

Но через неделю мы вернулись, чтобы проверить посевы, и мой трюк был обнаружен. Молодые растения в моих рядах росли слишком плотно и скоро принялись бы заглушать друг друга.

– Кто это сделал? – спросила бабуля.

Никто не ответил.

– Я спрашиваю, кто это сделал? Чья работа? Кто сжульничал?

– Это он! – выпалила я, обвиняюще тыча пальцем в Мохаммеда.

– Мохаммед! – фыркнула бабуля. – Я могла бы и догадаться!

Мохаммед разрыдался:

– Это не я! Это не я! Она врет, она врет.

Я повернулась к Омеру:

– Ну тогда наверняка он. Он же маленький, что он понимает.

Омер вызывающе выпятил грудь:

– А что, если это и правда я? Что, если это сделал я? Что тогда?

– Кто из вас это сделал? – настойчиво спросила бабуля.

– Это сделал я, – повторил Омер. – Я это сделал. И что теперь будет?

Мгновение бабуля стояла пораженная. Затем схватила Омера, перекинула через колено и отшлепала. Но сердце ее, конечно, к этому не лежало. И даже избей она младшего внука до полусмерти, он бы ни за что не заплакал. Это просто было не в его характере. Позднее я часто задавалась вопросом, действительно ли Омер верил, что обманные ряды принадлежали ему. Но скорее всего, этому негоднику просто нравилось влипать в переделки.

На балках крыши в своей хижине бабуля обычно подвешивала сетку из рафии, в которой хранила лакомства. Омер сообразил, что, встав на деревянную табуретку, расщепленной палкой может отцепить сетку. Он спускал ее вниз, и мы с Мо подходили, чтобы заглянуть внутрь. Завидев что-нибудь вкусное, мы не могли удержаться, чтобы не откусить кусочек. Кусочек превращался в кусок, и в мгновение ока ничего не оставалось.

Ожидая вечером гостей, бабуля отправлялась за своей сеткой и обнаруживала, что та пуста. Бабуля впадала в ярость, и мы трое со всех ног неслись прочь со двора. Когда ей удавалось поймать меня или Мо, мы пытались переложить вину на других. Но если попадался Омер, он с гордостью объявлял себя вором и спрашивал, что бабуля собирается с этим поделать.

А она никогда не могла долго злиться на Омера – слишком уж любила его. Бабуля постоянно рассказывала ему истории о старых временах, о героических подвигах загава. Однажды к ней явились старики загава, муж с женой. Они сидели целую вечность, пили горячий сладкий мятный чай и болтали. Когда они собрались уходить, бабуля сгребла нас, внуков, в охапку.

– Видите этого старика? – объявила она. – Когда-то, задолго до вашего рождения, он был великим охотником. Он пошел в лес и в одиночку убил хьяра.

Мы с удивлением смотрели на него. Хьяр – леопард – один из самых грозных хищников в наших краях.

– Но как он убил хьяра? – спросила я.

– Он был очень смелый, – продолжала бабуля. – И, как и все великие воины загава, очень умный. Он обманул хьяра – вот как он его убил.

– А я то же самое сделаю, – гордо объявил Омер. – Вырасту большой и убью хьяра.

Я ткнула его в животик:

– Разве что в мечтах, толстячок!

Бабуля затрещиной заставила меня замолчать.

– Угадайте, как он обманул хьяра?

Мы покачали головами.

– Тогда я вам скажу. Сначала он зарезал козу. Взял тушу и поехал в лес. Он искал и искал, пока не нашел свежие следы леопарда. Потом он слез со своего ишака и принялся копать яму. А когда выкопал, покрыл ее ветками и травой, старыми листьями и грязью, и она стала совсем незаметна.

Бабуля замолчала; глаза ее блестели от возбуждения.

– А дальше что было? – выпалила я, не в силах молчать.

– Ну, этот человек был очень, очень умным. Он влез на дерево и привязал козу к ветке. Потом он спрятался и принялся ждать. Поздно ночью на тропинке появился хьяр. Он шел и принюхивался в темноте. Он чуял запах мертвой козы и ощущал в воздухе ее кровь.

После того что бабуля рассказала дальше, мне стало немного жаль леопарда.

Он прыгнул вперед, чтобы схватить козу, но земля внезапно подалась под ним. Как только великолепное животное упало в яму, охотник спрыгнул с дерева с копьем в руке. Хьяр загребал лапами и рычал, нападая, но выскочить из ловушки не мог.

– Этот леопард – он был очень красивый? – спросила я. – Я имею в виду – хьяр.

Бабуля злобно зыркнула на меня:

– Красивый? Красивый? Он был большой и лютый, со свирепыми клыками и острыми когтями – вот это, ты хочешь сказать, красивый? Он сожрал половину коров в деревне, ты это называешь красивый? И он убил много маленьких детей, когда они бегали по лесу, и всех их съел… Может быть, ты в своем роде права: всякий, кто убивает и пожирает маленьких детей, должен быть нормальным.

После жестоких комментариев бабули об острых когтях и сожранных малышах Мо был близок к слезам. Его нижняя губа дрожала, что всегда было первым признаком. Что касается Омера, ему все это страшно нравилось. Я взяла Мо за руку и попыталась сменить тему:

– Так что же он сделал с хьяром? – спросила я.

– Разумеется, ободрал его, – ответила бабуля. – У хьяра была красивая ярко-желтая шкура с коричневыми пятнами. И вернулся в деревню, перекинув ее через спину ишака. Все дети бежали с восторженными криками: «Смотрите! Смотрите! Охотник убил хьяра! Охотник убил хьяра!» Он отправился на базар и продал шкуру за большие деньги. Раньше делали прекрасную обувь из кожи хьяра, знаете ли.

Я задумалась: отчего теперь больше не делают обувь из шкуры леопардов? Не потому ли, что большинство их истребили? Мы знали, что несколько леопардов осталось, потому что порой слышали их рык. Но они водились глубоко в лесах Марры и держались как можно дальше от людей.

В следующий раз, собравшись втроем, мы по настоянию Омера выследили внуков этого старика, деревенского убийцы леопарда. Мой младший брат бросил им вызов на бой.

– Ха! – воскликнул он, поколотив их. – Ха! Может, ваш дед и убил хьяра, но вы не смогли победить меня! Я стану самым великим охотником на леопардов!

* * *

Тогда как бабуля всегда рассказывала нам о семье, клане или племени, мой отец пытался просвещать нас в более широком отношении: говорил об истории Судана, о других культурах и дальних странах. У Омера не было времени на такие вещи, Мохаммед был к ним равнодушен, но я слушала с жадным интересом. Однако бабуля полагала, что опасно отвлекать нас от непреходящих ценностей деревенской жизни. Битва взрослых за власть над нашими умами вспыхивала с особой яростью, когда дело касалось радиоприемника.

Однажды отец пришел домой с крошечным, видавшим виды радиоприемником, который он купил в ближайшем большом городе. У приемника имелась шаткая антенна, наполовину укрепленная липкой лентой. Каждый вечер отец пытался настроить его на новости. В особенности он уважал Би-би-си. Он говорил мне, что не поверит ни слову из суданских новостей, пока Би-би-си их не подтвердит. Так я начала узнавать, что в нашей стране действуют темные силы и что мало чему из того, что они говорят, можно доверять.

Радио в нашей деревне имелось далеко не у всех. Как ни странно, учитывая, что это была «новомодная технология из внешнего мира», бабуля сделалась его величайшей поклонницей. В основном потому, что радио служило неким символом нашего высокого общественного статуса. Каждое утро она выносила приемник на улицу и ставила у хижины. Бабуле было все равно, что слушать, лишь бы не новости. Она вертела настройки, пока ей не попадалась какая-нибудь зарубежная музыкальная программа, которую она оставляла на весь день и на полную мощность. Разумеется, бабуля не понимала ни слова. Скорее всего, ей просто нравился шум.

Вернувшись вечером домой, отец забирал радио и пытался перенастроить его на волну Би-би-си. Я знала, что его все это очень расстраивало, но он никогда не жаловался. Он просто придумал способ поладить с бабулей. Во время следующей поездки в город он приобрел гораздо больший приемник, новый, ярко-пурпурный, сверкающий. Когда отец преподнес его бабуле, она пришла в неописуемый восторг. В качестве символа статуса это было самое то.

Отец потихоньку забрал свое маленькое потрепанное радио и вновь установил его во дворе, где оно оставалось постоянно настроенным на Би-би-си. Правда, он не потрудился сообщить бабуле, что у нового приемника очень ограниченный диапазон и он ловил сигнал только в Судане. А его крошечная старая вещица была длинноволновой и могла ловить программы со всего мира. Впрочем, для бабули это не имело значения. Она и так была счастлива: ее радио, большое и солидное, шумело на всю округу.

* * *

Как бы ни хотела бабуля, чтобы наша жизнь была замкнутой, внешний мир оказывал влияние на нас, и часто самым нежелательным способом. К востоку и югу от наших земель жили несколько полукочевых арабских племен – ризейгат[4]4
  Ризейгат – кочевое бедуинское племя баггара в регионе Дарфур. Язык – чадский диалект арабского.


[Закрыть], хамар[5]5
  Хамар – сообщество, населяющее юго-западную Эфиопию. Занимаются в основном скотоводством.


[Закрыть], таиша[6]6
  Таиша – одно из племен баккара, из клана арабов-бедуинов, которые перешли через Синайский полуостров из Аравии.


[Закрыть] и другие. Мы называли этих людей арао – словом, которое для нас означает «арабский враг». Между арао и нами, черными африканскими племенами, никогда не было большой любви. Если нам грозили неприятности, ждать их следовало непременно со стороны арао.

Отец нанял хири карда – пастуха – приглядывать за нашими коровами и козами. Этот мальчик лет восьми происходил из соседнего племени черных африканцев – биргид. Я не смотрела на него свысока из-за его бедности и зависимого положения. Напротив, мы с Мо и Омером восхищались им, потому что он был старше нас и у него была работа. Нам всегда хотелось помогать присматривать за животными, и нередко он брал нас с собой.

Каждое утро он выводил коз и коров из гори – стойла округлой формы, огражденного ветвями колючего кустарника, загнанными в землю, – и вел их в заросли на поиски хорошего пастбища. Лучшим считалось то, что находилось в предгорьях Марры. Мальчик должен был оберегать скот от диких зверей и следить, чтобы коровы и козы не объедали фермерские посадки, не отбивались от стада и не плутали в горах.

В конце каждого дня он возвращал скотину в гори. Это служило двум целям: толстый барьер из шипов акации не пропускал хищников и отпугивал любого, у кого мог возникнуть соблазн украсть наш скот. На ночь пастух устанавливал грубые ворота из терновника, закрывая вход. Затем он выпускал к воротам одну из наших собак, чтобы та могла предупредить нас о возникшей неприятности.

Однажды днем он прибежал во двор с окровавленным лицом, в изорванной рубахе, сам не свой от ужаса. На него напали арао, когда он гнал стадо на какое-то новое пастбище. Он был всего лишь ребенком, поэтому бросился бежать со всех ног и спрятался в кустах. В мгновение ока все наши козы исчезли. Арао оставили крупный скот и нашего ишака, но коз, маленьких и быстроногих, было несложно отогнать на восток в равнинные пустынные земли арао.

Услыхав об этом, бабуля пришла в неописуемую ярость. На козах было ее тавро – она лично клеймила их уши тремя вертикальными значками с помощью раскаленного кинжала. Бабуля пыталась сколотить отряд, чтобы отправиться по следам арао и вернуть скот. Омер расхаживал со своим деревянным мечом, полный решимости отправиться вместе с ней. Но отец посоветовал ей поостыть. Арао уже с собаками не сыщешь, утверждал он. И даже если мы поймаем их, будет большая битва и могут погибнуть люди.

Отец обещал, что на следующий день пойдет и купит бабуле другое стадо. Он позаботится о том, чтобы это были самые прекрасные животные – самые сильные, самые здоровые на всем базаре. У него есть на это деньги, и никто не рискует пострадать. В конце концов, бабуля даже выгадает на этом, сказал он. Она согласилась на предложение отца, но все же ей была непереносима мысль, что арао ее облапошили.

Арао привлекали наши земли, в особенности предгорья Марры, богатые выпасом. Во время сухого сезона они уводили скот на запад в поисках воды и корма. Они проезжали через наши области, гоня перед собой свои стада; именно в это время арао чаще всего уводили чужой скот. Вооружившись ножами, мечами и старинными ружьями, они устраивали рискованные налеты, похищая животных.

Всякий раз, когда арао приближались, я узнавала их по светлой коже, острым чертам лица и бородам. Сам вид их наводил на всех страх, и в месяцы сухого сезона никто не ходил в одиночку. После кражи бабушкиных коз отец усадил меня и рассказал все об арао. Мы, загава, вместе с другими черными африканскими племенами должны противостоять им, сказал он. В противном случае они будут теснить нас без конца, покуда мы не потеряем свои деревни, свои поля и свою индивидуальность.

– Никогда не доверяй арао, – предупредил он меня. – Они улыбаются, но за этой улыбкой прячут другое лицо.

Какое ужасное пророчество заключалось в этих словах!