Текст книги "Слезы пустыни"

Автор книги: Дэмьен Луис

Соавторы: Халима Башир
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

Часть вторая
ШКОЛА В ПУСТЫНЕ

6
Школьные дни

И учителя, и ученицы в школе были как арабами, так и чернокожими африканцами. Мисс Шадия, чернокожая африканка – не знаю точно, из какого племени, – была моей классной руководительницей и преподавательницей математики. Я сразу же прониклась к ней симпатией и почувствовала, что это взаимно.

По счастливой случайности, у меня обнаружились способности к математике, что укрепило нашу дружбу.

В то первое утро мисс Шадия распределила нас по местам. Самые низкорослые ученицы сидели впереди, самые высокие – сзади, чтобы каждый мог видеть учительницу, а она – их, на случай, если кто-то станет плохо себя вести. Моя трехместная парта мне понравилась – она стояла примерно посередине класса, вплотную к стене. Оттуда была хорошо видна доска, но при этом я не бросалась в глаза.

Я заняла место у стены. Рядом со мной села маленькая черная девочка. Я взглянула на ее лицо, и сердце мое подпрыгнуло от радости: у нее были шрамы, выдававшие принадлежность к племени загава. Я потянулась и дружески сжала ей руку. Улыбнувшись, она пожала мне руку в ответ. Последнее место заняла девочка с арабской внешностью. Волосы у нее были уложены в длинные блестящие косички и заплетены ярко-красными лентами. Я поприветствовала ее робкой улыбкой, и она улыбнулась мне в ответ краешком губ. Теперь наш ряд из трех человек был укомплектован.

Когда поднялось солнце, железная крыша над нашими головами превратила класс в раскаленную печь. Но хуже всего было то, что все уроки велись на арабском языке. Отец обучил меня основам арабского, однако во время перерыва на ланч я обнаружила, что голова у меня идет кругом – отчасти из-за жары, отчасти от умственного напряжения, с которым я пыталась вникнуть в язык, чуждый моему племени. Я уселась на траву и стала рыться в школьной сумке в поисках бутербродов. Девочка, сидевшая в классе рядом со мной, подошла и опустилась рядом.

– Привет. Тебя как зовут? – поинтересовалась я.

– Мона. А тебя?

Я сказала ей, что мое имя Халима, но все зовут меня Ратиби.

– Ты ведь загава?

Мона кивнула.

– А ты? Ты выглядишь как загава, но где твои очки?

Она имела в виду «очковые» шрамы – два глубоких пореза на висках. Я хихикнула:

– Ну, моя гадкая старая бабуля пыталась меня порезать, но я сбежала. Видишь? – я указала на бледный шрам на щеке. – Вот тут меня поцарапали, когда я сбежала.

Мона улыбнулась:

– Вот ненормальная… Но ты ведь загава, правда?

Я кивнула в свою очередь.

– Ну, вот, теперь нас уже двое.

Я взглянула на других девочек:

– Интересно, сколько нас таких тут еще?

Прежде чем Мона успела ответить, я получила сильную затрещину и, обернувшись, увидела возвышающуюся над нами фигуру с большой палкой в руке. Через мгновение она треснула по голове и Мону.

– Не говорить по-загавски! – рявкнула она; лицо ее было мрачнее тучи. – В моей школе разговаривать только по-арабски. Еще раз услышу, разберусь с вами у себя кабинете!

Прежде чем мы смогли ответить, она в раздражении ушла искать других правонарушителей. Выяснилось, что эта грозная дама – наша директриса. Нам с ней суждено было вскоре стать заклятыми врагами.

Я повернулась к Моне и пробормотала:

– Мерзкая старая хрычовка… Ты по-арабски умеешь?

– Шуайя-шуайя – немного, – ответила Мона.

– Я тоже. Значит, нам просто нужно учиться побыстрее, иначе у этой старой хрычовки будет отличный повод нас лупить…

* * *

В первом семестре наше расписание включало естествознание, математику, исламоведение и арабский. Больше всего мне нравилась математика, и особенно потому, что ее преподавала мисс Шадия. К тому же это был единственный предмет, где знание арабского не являлось преимуществом: числа универсальны, и языковые барьеры им не страшны. Но на других уроках девочки, хорошо владевшие арабским, вскоре начали поддразнивать нас. Хуже всего нам приходилось на уроках этого языка. Когда мы с большим трудом писали или изъяснялись на нашем ломаном арабском, они хихикали и передразнивали нас.

Мисс Джелиба, учительница арабского, изо всех сил старалась быть справедливой. Сама арабка, она бранила арабских девочек и запрещала им делать гадости. Когда мисс Джелиба стояла лицом к классу, они немного утихомиривались, но стоило ей отвернуться к доске, насмешки возобновлялись. С трудом пытаясь ответить на вопрос с помощью тех арабских слов, которым обучил меня отец, я заметила, что девочка с косичками, сидящая рядом с Моной, смеется надо мной. Я почувствовала, как в душе моей растет жгучая обида.

* * *

Начало школьной недели приходилось на субботу, и учеба продолжалась до четверга. Пятница – священный для мусульман день – была нашим единственным выходным. Я проводила его с дядиными дочерьми. Мы стирали и гладили школьную форму и заново заплетали волосы. Сальма и Фатьма ходили в ту же школу, что и я, но учились в старших классах. Мои уроки заканчивались к часу дня, а им приходилось оставаться в школе далеко за полдень, в жару.

Каждое утро начиналось построением на школьной спортплощадке. Звонок на линейку раздавался ровно в восемь, и горе опоздавшей! Учительница стояла в воротах, отлавливая нарушительниц. Иногда я не успевала, поскольку жила довольно далеко от школы. В качестве наказания полагалось чистить отхожие места – ряд деревянных хижин на другом конце спортплощадки. Внутри каждой хижины имелась деревянная же платформа с вырезанным в ней отверстием, под которым стояло ведро. Чистить эти ведра было самым ужасным.

Стоило открыть дверь, как из недр хижины с гуденьем поднималось густое облако мух и тошнотворный запах просто сбивал с ног. Нужно было пробиться внутрь, снять с петель платформу, вытащить ведро и перенести его на тележку, в которой каждую неделю специальный человек оттаскивал смердящие отходы на местную свалку. После опорожнения ведра требовалось отмыть уборную шваброй и тряпками.

Иногда, опаздывая по утрам, я пряталась за воротами, дожидаясь одиннадцатичасового перерыва и пытаясь затесаться среди играющих девочек, чтобы потом пробраться в классную комнату. Но в половине случаев меня ловили и наказывали. Единственной альтернативой было пойти домой, но тогда мои дядя и тетя огорчились бы и могли рассказать отцу. Так что все, что оставалось, – успевать к страшному звонку.

Сама линейка была настоящим испытанием. Ученицы должны были выстраиваться рядами: самые маленькие впереди, самые старшие сзади. Мы вытягивали руки, и директриса проверяла наши ногти, одежду, лица и волосы. Заметив хоть пятнышко грязи на одежде, которое ты посадила по дороге в школу, она огревала тебя палкой. В строю надлежало хранить мертвое молчание. Били всех подряд, и ни одна из нас не хотела оказаться следующей.

Но хуже всего бывало, если не надеть носки или отрастить слишком длинные ногти. Тогда директриса приказывала явиться в свой кабинет, где выбирала из нескольких отрезков садового шланга разных диаметров тот, который считала соответствующим преступлению. Ничего приятного, когда тебя бьют по пятой точке. Со временем я догадалась надевать дополнительные трусы, чтобы смягчить удары. Но директриса вскоре поняла, что к чему, и стала бить по голым подошвам ног. Большим шлангом по подошвам – это было самое страшное. Действительно невероятно больно.

После первых двух уроков, в одиннадцать часов, мы прерывались на второй завтрак. К тому времени у школьных ворот уже раскидывался лоточный базар. Мона и я мчались, чтобы быть первыми у лотка женщины из племени феллата, чернокожего африканского народа, вышедшего из Нигерии. Она торговала лучшим фалафелем с салатом из баклажанов и соусом чили – мы ели это со свежим сандвичем. Затем следовала «ледяная конфета» – фруктовый сок, замороженный в полиэтиленовом пакете. Моим любимым было мороженое из древесного сока, который по вкусу походил на свежий горошек.

Когда нам надоедал фалафель, мы заказывали фуль – тушеную фасоль с помидорами и кунжутным маслом. Он был очень вкусен со свежим салатом и заправкой из йогурта. Иногда нам везло, и у лоточницы-феллата находился разбавленный йогурт со специями и мелко нарезанным огурцом; она наливала нам по чашечке: запить сандвич с фалафелем или тушеную фасоль.

Управившись с едой, мы отправлялись на игровую площадку – чертили «классики», размечая на пыльной земле шахматные квадраты. Стоя в первом из них, нужно было бросить камешек так, чтобы он угодил во второй, и потом доскакать до него. Если камень падал за пределы площадки, приходилось начинать сначала. Другие играли со скакалками: две девочки держат скакалку, третья прыгает.

Но «классикам» и скакалкам я предпочитала игру в «вышибалы»: старый носок туго набивали тряпками и связывали в мяч. Одна девочка вставала посередине, а две другие по обеим сторонам старались «вышибить» ее мячом. Водящая становилась одной из вышибал, а тот, кто попадал в нее, занимал ее место. «Вышибалы» нравились мне тем, что больше всех прочих школьных игр напоминали драку, а настоящие драки были строжайше запрещены.

После школы большую часть дороги домой Мона и я проходили вместе. С самого раннего детства ее семья жила в городе, поэтому Мона знала все ходы и выходы и обладала практической смекалкой. В ее компании я чувствовала себя уверенно и спокойно. Наш маршрут пролегал через оживленный базар и мимо главной мечети, откуда Мона поворачивала домой, а я – к дяде.

Однажды днем мы как раз уходили с базара, как вдруг Мона схватила меня за руку:

– Гляди! Гляди! Хаваджат! Хаваджат! Спорим, ты никогда таких не видала!

Я заметила двух белых людей – хаваджат, – прогуливающихся по базару. Я знала, конечно, о существовании белых людей – мне рассказывал о них отец, – но до сих пор никогда их не встречала. Женщина с длинными волосами, точно жидкое золото, и мужчина с огромной бородой, красной, как огонь, – я уставилась на них во все глаза. Меня не смущало, что это невежливо, потому что так же смотрели на чужаков почти все вокруг.

Я наблюдала, как хаваджат бродят по базару. Их белая кожа, казалось, была сделана из масла, и меня очень интересовало, не растает ли она на солнце. Оба они были в широкополых шляпах, будто и в самом деле опасались солнечных лучей. Но мужчина разгуливал в странных штанах, которые заканчивались выше колен, так что кожа у них все-таки не таяла.

Они отчаянно пытались игнорировать неряшливую стайку уличных ребятишек, вприпрыжку бежавших вслед за ними, голося во все горло: «Хаваджат! Хаваджат! Хаваджат!» Время от времени какой-нибудь взрослый хватал одного из маленьких нахалов и отвешивал ему оплеуху, чтобы угомонить. Но помогало это ненадолго. Дразнить хаваджат определенно было слишком большим удовольствием, чтобы удержаться.

Мона объяснила, что хаваджат приехали из далекой страны под названием Германия. Хорошие люди, говорили о них. Здесь хаваджат жили в лесу, копали колодцы и строили школы для народа загава. Они приезжали в город раз в месяц, чтобы пополнить запасы. Когда мы покидали базар, я рассказала Моне несколько бабушкиных веселых историй о тех временах, когда Суданом правили англичане. Вскоре мы хохотали до упаду.

– Знаешь, что бабушка говорила? Она говорила: «Эти хаваджат – они не знают, что такое прекратить работу, отдыхать и расслабляться… Если работаешь с одним из этих хаваджат, он тебя загоняет до смерти, и в один прекрасный день ты просто умрешь».

* * *

Будучи истинной горожанкой, Мона каждую неделю меняла прическу. Сегодня косички у нее были заплетены в стиле Боба Марли – том самом, который бабуля так люто ненавидела. А мне он очень нравился, и я решила уложить волосы точно так же. Вернувшись в дом дяди, я попросила Сальму и Фатьму помочь. Мне было безразлично, что думает об этом бабуля: таким образом я бунтовала против ее власти.

Сальма и Фатьма, нимало не колеблясь, заплели мне косички под Боба Марли. Когда они управились со мной, я провела остаток вечера делая уроки. Лежа на циновке, я читала свои учебники и упражнялась в арабском, время от времени обращаясь к Сальме или Фатьме за помощью. Они стали мне как старшие сестры, которых у меня никогда не было. Но, конечно, никто не мог заменить мне настоящую семью.

За несколько школьных дней я осознала, что скучаю по дому – по маме, отцу, Мо, Омеру и даже по бабуле. Я тосковала, видя, как одноклассниц провожают в школу родители, – мне так не хватало моих. Другие девочки приносили с собой на ланч домашние лакомства, а я покупала еду в палатке у женщины-фелатта. Конечно, каждый вечер я ужинала с дядей, тетей и двоюродными сестрами; ко мне относились как к родной, но это было не совсем то.

Почти не отвлекаясь на посторонние предметы, я усердно училась и вскоре начала преуспевать. Я твердо решила, что ни одна из арабских девочек не будет больше смеяться надо мной, и без устали практиковала свой арабский, пока он не сделался почти таким же хорошим, как и у них. В кратчайшие сроки обогнала по всем предметам Мону, а затем начала превосходить остальных во всем, кроме арабского.

Две арабские девочки, Наджад и Самиджа, всегда соревновались за первенство в классе. Но уже через месяц с начала семестра я обогнала их обеих в своем любимом предмете – математике, а вскоре после этого пригрозила, что обгоню в исламоведении и естествознании. Ни одной из них, похоже, это не понравилось, но Мона и другие чернокожие девчонки подначивали меня.

Я представляла, как радовался бы отец, видя меня сейчас. Эта мысль преисполняла меня теплым сиянием гордости. Но именно тогда, когда дела пошли так хорошо, на эти первые счастливые дни легла тень.

Однажды утром на линейке, когда я стояла на спортплощадке, директриса шла вдоль строя. Как только она поравнялась со мной, на голову мне обрушился жестокий удар. Через мгновение я распростерлась на земле. Я изо всех сил пыталась подняться, но ни одна из девочек не могла мне помочь, иначе наверняка избили бы и ее. Я приподнялась на колени и уставилась в искаженное яростью лицо. Я пыталась сосредоточиться на словах, но половину моего лица ужасно жгло, а ухо онемело.

– В строй, дурная девчонка! – завопила директриса. – Встань на место! Если я еще раз замечу, что ты вышла из строя…

Не отводя взгляда от этой жестокой женщины, я чувствовала, как по лицу у меня бегут горячие слезы ярости. На каждой щеке у директрисы было по три шрама – традиционные знаки арао. Я была уверена, что арабскую девочку она просто вернула бы в строй, а не избила с такой злобой. Я ненавидела эту женщину самой лютой ненавистью и твердо решила, что отомщу за обиду. Я не позволю поступать со мной так только потому, что я маленькая чернокожая девчонка загава.

Неделю спустя меня вызвала в учительскую мисс Урса, одна из преподавательниц естественных наук. В ее обязанности входила организация дежурств по уборке. Каждую неделю ученицам поручалось собирать листья и бумажки на спортплощадке, убирать классные комнаты и чистить ужасные нужники. Ученицы одного класса работали в парах. Мисс Урса объявила, что я буду работать с Саирой, арабской девочкой, которая делила парту со мной и Моной. Саире предстояла уборка задней части нашего класса, а мне – передней.

На следующее утро я пришла на двадцать минут раньше, чтобы успеть провести порученную мне уборку. Я нашла метлу и принялась за свою половину класса. На дорогу до школы я тратила целый час, поэтому встать пришлось рано, что далось мне тяжело. Но сама по себе уборка протеста у меня не вызывала, ведь ею занимались все по очереди, да и в любом случае она казалась мне пустяком по сравнению с моими домашними обязанностями в деревне.

Я подметала, чистила, вытирала пыль со столов и мыла доску. Время пролетело быстро. Близился час построения, а Саиры все не было. Я практически закончила уборку своей половины класса и задумалась, не приступить ли ко второй половине, когда вошла мисс Урса. Я стояла с метлой в руке, гордясь своей работой. Темнея лицом, мисс Урса окинула взглядом помещение.

– Почему так грязно в том конце? – спросила она, указывая на вторую часть класса. – И где другая девочка… Саира?

– Я не знаю, мисс, – ответила я. – Должно быть, опаздывает, мисс.

– Понятно, что опаздывает. Но почему ты не убрала эту половину?

В замешательстве я огляделась.

– Но ведь эту половину должна убирать Саира…

– Не спорь со мной, девочка, – прервала мисс Урса. – Прибери там – и пошевеливайся, пока не начались занятия.

– Но мисс, это не…

– Я сказала, не спорь со мной! Ты что, не расслышала? Сейчас же бери метлу и начинай подметать!

Если бы она похвалила меня, отметила, как хорошо я потрудилась, я бы с радостью прибрала и другую половину. Если бы только она попросила меня, а не приказала. Именно несправедливость и измывательство я сочла совершенно неприемлемыми. Я сглотнула, почувствовав страх, растущий во мне из-за того, что я собиралась сделать. Но я знала, что должна сделать это. Должна постоять за себя.

– Нет, – пробормотала я, уставившись в пол. – Не буду.

Мисс Урса воззрилась на меня:

– Что ты сказала? Что?! Надеюсь, я ослышалась!

Я вызывающе опустила метлу.

– Не буду.

– Ты не… – не веря себе, повторила она. – Послушай, милочка, ты сделаешь, как я сказала, слышишь? Ты сделаешь, как я сказала!

– Не буду. Это нечестно.

– Нечестно! Нечестно! – Лицо мисс Урсы налилось краской от гнева. – Тут я решаю, что честно, а что нет! Так что давай начинай подметать – сейчас же! Сейчас же! Сейчас же!

Мгновение длилась страшная пауза. И на мгновение я почувствовала, что моя решимость дрогнула, но затем меня пронзила мысль. Отец назвал меня Ратиби в честь чернокожей африканской женщины, которая противостояла тем, другим расам, – и я должна сделать то же самое. Что бы ни случилось со мной, я должна противостоять. Я была уверена, что отец встанет на мою сторону, даже если меня навсегда исключат из школы.

– Нет, – повторила я как никогда упрямо. — Не буду.

Я вздрогнула, когда мисс Урса сделала два быстрых шага через комнату и схватила меня за шею.

– Это твой последний шанс, – прошипела она мне в лицо. – Я приказываю тебе убрать эту комнату. Приказываю тебе. Если ты не сделаешь это, я…

– Я же сказала, что не буду, – закричала я. – Это нечестно.

– Я приказываю тебе слушаться! – гремела она. – Немедленно выполняй приказание. ВЫПОЛНЯЙ! Начинай уборку!

Она грубо толкнула меня к задней части класса, и я неловко налетела на стол, но тут же выпрямилась и развернулась к мисс Урсе лицом.

Все мы уже знали, что мать Саиры преподает в нашей школе; Саира это скрывала, но слух просочился. Мысль о том, что я должна выполнить уборку за избалованную учительскую дочку, была для меня невыносима. Вот чего я совсем не переваривала, так это чтобы ко мне относились как к чьей-нибудь рабыне.

Я покачала головой:

– Нет! Ни за что! Я свою половину убрала и не буду делать грязную работу за Саиру…

Вскрикнув от ярости, мисс Урса набросилась на меня; одной рукой вцепилась мне в волосы, чтобы я не смогла вырваться, а другой схватила метлу и принялась колотить меня по голым ногам. Каждый удар был пыткой, но я не плакала и не показывала, как мне больно. Я не собиралась доставлять мучительнице удовольствия. Наконец, она снова толкнула меня, и я ударилась бедром о край парты.

Меня пронзила боль, и вместе с ней поднялась волна пламенной ярости. Ну уж нет, с меня хватит! Если она снова бросится на меня, я буду драться, кусаться и царапаться, как дикий зверь, и я знала, что одолею ее. Крепкий деревенский ребенок, драться я умела. И в глубине души походила на Омера – бесстрашная как лев. Мисс Урса же, напротив, своей свирепой внешностью маскировала трусость.

Я отскочила и загородила ей путь партой. Теперь она не могла до меня дотянуться. Несколько секунд мы ходили кругами. Я сверлила ее гневным непокорным взглядом – я больше не боялась ее и знала, что она это видит. На лице мисс Урсы читались удивление и страх. Удивление, потому что маленькая деревенская девочка вдруг отказалась повиноваться. И страх, потому что я была чернокожей африканкой, а она, как и многие арабы в моей стране, считала себя одной из хозяев, данных мне свыше.

– Твой последний шанс, – прошипела мисс Урса. – Я приказываю тебе начать уборку. Последний шанс – ты слышишь меня? Или я сообщу директрисе.

– Ну и сообщайте, – ответила я. – Сообщайте. Я вас не боюсь, и ее не боюсь, и вообще никого. Я только Бога моего боюсь.

Мисс Урса развернулась и исчезла. Секунду я смотрела ей вслед. Волна облегчения накрыла меня. А потом страх и беспокойство вернулись с удвоенной силой. Господи, что же я натворила?! И что они теперь со мной сделают?

Долго ждать мне не пришлось.

Когда линейка закончилась, меня отправили в кабинет директрисы. Она сидела за столом, сверля меня холодными темными глазами. Я стояла перед ней, стараясь не выказывать страха. Твердым, ровным голосом она передала мне слова мисс Урсы. Правда ли это? Правда ли, что я отказалась делать уборку? Правда ли, что я открыто не повиновалась учительнице, оскорбив ее в школьных стенах? Если это так, то я грубая, невоспитанная девчонка и меня надлежит очень строго наказать.

Я начала излагать историю со своей точки зрения, приказав себе не терять самообладания. Они могут избить меня до полусмерти, но лучше так, чем позволить мисс Урсе или кому-либо из них тиранить меня.

Я призналась, что не послушалась мисс Урсу, но только потому, что она была ко мне несправедлива. Я убрала свою половину классной комнаты. А если Саира не выполнила свою часть работы, наказывать меня за ее оплошность нечестно. Я вообще не собираюсь терпеть несправедливости от кого бы то ни было. Я буду отвечать только перед Богом.

– Надо же, никогда не слышала такой наглости! – напустилась на меня директриса. – Никогда! Перед Богом можешь отвечать за этими стенами, но не в моей школе. Здесь ты будешь отвечать передо мной. А теперь ступай! Убирайся прочь, чтобы глаза мои тебя не видели! Мне нужно подумать, что с тобой делать…

Я вернулась в класс, гадая о возможных последствиях и почти жалея, что директриса не избила меня на месте – тогда со всем этим было бы покончено. Сейчас же угроза наказания нависала надо мной, как смертный приговор. Однако, несмотря на мои тревоги, в тот день со мной больше ничего плохого не случилось. По дороге домой я размышляла, чем обернулась идея отца дать мне образование.

Он убеждал меня, что отъезд в большую школу станет чудесным, сказочным приключением. Я верила каждому его слову. Но знал ли он, что меня ждет? Как знать, не лучше ли было мне остаться в деревне и ходить в местную школу? По крайней мере, там я была бы с моей семьей, с моим народом, и никто не обижал бы меня. Тоска по семье отдавалась болью в сердце. И я скучала по дружеской толкотне, по шуму и легкой, незамысловатой деревенской вольнице.

Дядя сообщал о моих школьных успехах отцу, который, однако, ничего не знал о неприятностях, поскольку единственным человеком, с которым я их обсуждала, была Мона. Она посоветовала мне не создавать себе проблем, а делать то, что говорят учителя. Но по какой-то причине я просто не могла заставить себя пойти на это. Если мне предстояло оставаться в этой школе, я должна была бороться за то, что считала правильным. Я просто хотела, чтобы ко мне относились справедливо и как к равной.

Прошла неделя, и между мисс Урсой, директрисой и мной возникло нечто вроде напряженного перемирия. Но я знала, что это ненадолго. Всякий раз, когда я видела их вместе, они глядели на меня, злобно хмурясь, словно волки; на мрачных лицах читался некий злой умысел. Я всеми силами старалась избегать их и в страхе ждала, что будет, не сомневаясь, что бунта мне не простят.

Саире, моей нерадивой напарнице, я ни словом не обмолвилась о случившемся. Тем не менее она стала вести себя странно по отношению ко мне. Всякий раз, проходя на свое место у стены, я должна была протискиваться мимо нее, и, пропуская меня, она непременно вздыхала и фыркала, словно невыразимо страдала. Она будто намеренно провоцировала меня.

Я пыталась сосредоточиться на зачетах, до которых оставалось меньше двух недель. Дни летели, заполненные учебой, и я делала все возможное, чтобы избежать неприятностей. Результаты, вывешенные на доске объявлений, ошеломили меня: я оказалась первой в классе по всем предметам, кроме арабского. Мона и другие чернокожие африканские девочки пришли в восторг. А вот Саира и другие мои одноклассницы-арабки, похоже, были не очень довольны.

На следующий день за мной приехал отец. Я забросила сумки в кузов его обожаемого лендровера, махнула на прощание подругам, и мы тронулись в путь. Взяв курс на лесную чащу, отец протянул мне пакет печенья. Счастливая, я грызла его, а отец вводил меня в курс новостей. Затем сказал, как он гордится моими достижениями. Конечно, при упоминании о школе все неприятности всплыли у меня в памяти.

– Как прошли экзамены? – с нетерпением спросил он.

– Первое место в классе, – ответила я.

– Вот это да! Ратиби! – с криком восторга отец шмякнул руками по рулю. – Я же говорил – эта белая ресница породила истинного гения и удачу тоже!

Я кивнула и уставилась в окно. Я только что провела три месяца в незнакомом месте, где взрослые ужасно издевались надо мной. Мне хотелось стряхнуть с себя все плохое, и отец был единственным человеком в мире, перед которым я могла открыться.

– Лучшая в классе – во всем? – спросил он.

Я фыркнула, пытаясь сдержать слезы:

– Во всем, кроме арабского.

Отец посмотрел на меня и снизил скорость. Я продолжала глядеть в окно, пытаясь скрыть от него свои эмоции.

– Ратиби, все в порядке? – мягко спросил он. – Ты в порядке?

– У меня все отлично, – солгала я.

Моя нижняя губа задрожала, как у Мохаммеда, когда он собирался плакать.

– Ну, арабский – подумаешь, дело, – сказал отец, останавливая машину. – Ты скоро его подтянешь…

– Да тут другое, – выпалила я, разражаясь слезами. – Это ты во всем виноват…

Отец заглушил двигатель и потянулся, чтобы обнять меня. Секунду или около того я сопротивлялась, а потом кинулась к нему на шею. Он снова и снова повторял, как сильно он меня любит и как дома все скучали по мне, пока я полностью не выплакалась.

– Ты мне все наврал, абба, – говорила я, путаясь в словах, теснивших друг друга. – Ты сказал, что школа – это здорово, но это не так, и учителя ненавидят меня и бьют, и арабские девочки ужасные, и ты прозвал меня Ратиби, и я думаю, что должна давать им отпор, а на самом деле я просто хочу вернуться домой и жить с тобой, эйей и бабулей и ходить в школу, где люди хорошие…

Отец взял меня за руку, нежно, но твердо:

– Послушай, Ратиби, разве я когда-нибудь говорил, что будет легко?

– Нет, но все равно ты меня обманул, абба. Ты сказал, что школа – это хорошее место, но они там просто нас не любят. Или меня не любят, какая разница.

И я рассказала отцу все об ужасной директрисе, о моей стычке с мисс Урсой и о проблемах с Саирой. Закончив, я почувствовала себя немного лучше, вытерла нос и попыталась улыбнуться.

Отец с улыбкой ободрил меня:

– Ратиби, ты должна понять одну вещь. В этой стране арабы никогда не дадут нам жить спокойно…

Я кивнула. Теперь я знала, что отец прав – стычка в школе не прошла даром.

– Я рад, что ты дала им отпор, – продолжил он. – Я горжусь тобой, Ратиби, за это я горжусь тобой больше, чем за что-либо еще. Но если ты хочешь получить хорошее образование и бросить вызов арабам в нашей стране – это единственный путь. Деревенской школы будет недостаточно. Им это не понравится. Они будут пытаться помешать тебе. И именно поэтому ты должна продолжать. Ты уже доказала, что ты лучше них, так что не сдавайся. Ты увидишь, станет легче.

Я кивнула:

– Я ведь в самом деле заняла первое место в классе, абба. Я обставила всех этих арабских девчонок…

Отец улыбнулся.

– Да, ты их обставила! Ну что, ты поступишь как я сказал? Будешь бороться? Хотя бы ради меня.

Я снова кивнула:

– Я попробую, абба.

Для моего отца я сделала бы все что угодно.