Текст книги "Слезы пустыни"

Автор книги: Дэмьен Луис

23
Время страха

Началось время страха. Каждую секунду бодрствования мы старались сохранять бдительность, держа открытыми глаза и навострив уши. И спали мы всегда вполглаза: что, если на нас нападут ночью? Мы жили как загнанные животные и, подобно животным, боялись неба над землей и земли под ногами. И как испуганные животные, мы ходили табуном, будто многочисленность могла обеспечить нам безопасность.

Немало хижин неподалеку от нашей уцелело. Мы с мамой и сестрой переехали в одну из них, остальные заняли наши соседи. Мы объединили скудные припасы и постельные принадлежности. Каждый вечер мы собирали у себя выживших и ужинали одной большой семьей. За едой мы рассказывали свои истории, оплакивали наши ужасные потери. Объединенные скорбью, мы делились друг с другом страданием.

Мариам – женщина, которую я вернула из мертвых, – и ее малыш остались с нами. Каждый вечер она непрерывно плакала, и все плакали вместе с ней. Ее боль заставляла нас вспоминать, вновь и вновь возвращаться в тот ужасный день. Но за это никто ее не корил. Мариам жила внутри своей боли, и мы опасались, что она никогда из нее не выйдет. Ей нужно было выйти – ради сынишки, если не для самой себя.

Что касается меня, я изменилась за одну ночь. До нападения на нашу деревню я все еще была жертвой – женщиной, пытающейся свыкнуться со своим собственным ужасом. Теперь все мои переживания вытеснила жгучая ярость. Я хотела драться. Я жаждала сражаться и убивать арабов – тех, кто сотворил это зло. Тех, кто украл моего отца, моего чудесного, чудесного отца. Тех, кто сжег и осквернил нашу деревню.

Она была полностью разорена. То, что джанджавиды не могли унести с собой, они разгромили, сожгли и истребили. Даже деревенский водяной насос был разбит. Трупы они сбрасывали в колодец, чтобы отравить воду. Нам стало ясно, что это планировалось заранее, чтобы каждый, кому повезло спастись при нападении, немногим позже умер бы от голода или жажды. Они пришли не только убить нас, но уничтожить саму нашу способность жить.

Маленькие дети продолжали спрашивать, почему джанджавиды сделали это, почему они хотели, чтобы мы все умерли. Как отвечать на такие вопросы? Что мы могли сказать? Когда дети спали, мы беседовали. Арабские племена всегда были беднее нас: у них не было поселений, не было хлебов и было мало скота. Так откуда же у них то мощное оружие, с которым они нападали на нас?

Мы знали, что тут не обошлось без правительства. Джанджавидами кто-то руководил.

Если бы они явились лишь для грабежа, зачем было разрушать деревню? Что за выгоду им это принесло? Вероятнее всего, они действовали по приказу свыше. Осознав это, даже самый простодушный крестьянин понял, что арабское правительство решило поддержать своих и стереть нас с лица земли.

Теперь мы знали, где пролегает грань. Знали, что наш злейший враг – правительство. Впрочем, для меня в этом ничего нового не было – я давно это подозревала. Я была свидетельницей насилия над детьми в Маджхабаде. Я видела этот кошмар, и солдаты пришли за мной. Меня заставили раскрыть глаза. Вместе с отцом я выступала против арабского правительства, подавлявшего нас в нашей собственной стране. Но многие деревенские до самого дня нападения жили наивными надеждами.

Целых три недели мы существовали в этом подвешенном состоянии, где-то между жизнью и смертью. Я проводила время, роясь в руинах в поисках еды либо ухаживая за ранеными, кипятила воду и перевязывала раны, используя любые подручные средства. Я собирала лесные растения и приготавливала мази от ожогов по бабушкиным рецептам: сжигала листья в мелкий пепел и смешивала с кунжутным маслом. Я ежедневно смазывала ожоги, и многим это, похоже, помогло.

Некоторые малыши, у которых обгорело все тело и которые просто чудом выжили, мучились от страшных болей. Их бросили в горящие хижины. Каким-то образом они уцелели в аду, но кожа у них покрылась волдырями и отслаивалась, ожоги воспалялись и гноились. Я так много знала и умела, но мало что могла сделать без нужных медикаментов. Это разрывало мне сердце. Смерть была бы для них лучшим выходом, и каждый день она милосердно избавляла кого-нибудь от страданий.

Скверно обстояли дела и с психическими травмами. Я была бессильна их исцелить. Некоторые из женщин не только потеряли всех близких – мужей, детей, родителей, – но и лишились разума. Они бормотали, плакали, громко смеялись. Обхватив себя руками, раскачивались взад и вперед, часами глядя в никуда. Отказывались есть и не отличали дня от ночи. И я ничем не могла помочь им.

Когда я обходила пострадавших, все говорили об одном и том же: что делать, если они нападут опять? Как мы спасемся бегством на этот раз, без защитников? Некоторые подумывали уйти к родственникам в другие деревни, но кто мог поручиться, что эти деревни не постигнет та же участь, что и нашу? Другие планировали отправиться на юг, к Нубийским горам[10]10
  Нубийские горы – горная система в Южном Кордофане (одна из провинций на юге Судана).


[Закрыть], где, как мы надеялись, наши черные африканские братья предложат нам убежище. Может быть, в этих горах мы обретем безопасность?

Или лучше бежать через границу, в Чад?[11]11
  Республика Чад на востоке граничит с Суданом; загава – доминирующая этническая группа в Чаде.


[Закрыть] Это земли нашего племени, там живут наши собратья загава. Но что, если граница охраняется? Не схватят ли нас правительственные солдаты или джанджавиды, если мы попытаемся добраться до безопасного места? Или лучше попробовать большие города? Там стычки происходят редко, не исключено, что в городе у нас будет больше шансов.

Деревня вокруг нас умирала. Мы знали, что все кончено. Ей предстояло быть развеянной по пустыне, как мякине по ветру. Люди готовились к такой возможности. Вспоминали, что вон в той сгоревшей хижине жила такая-то семья. Вспоминали, какая чудесная свадьба была во дворе у таких-то. Вспоминали, как в детстве играли на вон том поле, таскали фрукты из вон того сада и заставляли глиняных бойцов сражаться в пыли у этого забора.

Была среди нас пожилая женщина, потерявшая единственное дитя. Муж ее давно умер, и теперь она осталась совсем одна. Она сидела и беспомощно причитала:

– Семьи нет… Никого нет… Все ушли…

Однажды вечером я увидела, что она бродит по пепелищу своей хижины и тоскливо бормочет. Она сочинила плач о гибели деревни.

 
Всадники взяли молодых
И погубили их.
Всадники взяли стариков
И погубили их.
Всадники взяли женщин
И погубили их.
Всадники взяли детей
И погубили их.
У нас нет дома,
Он погублен.
У нас нет хлебов,
Они погублены.
У нас нет молока,
Оно погублено.
Теперь наши дети пошли воевать.
Они погибнут.
 

Односельчане собрались вокруг, слушали ее пение и плакали. Допев, старуха сказала, что никогда не покинет деревню. Она умрет здесь. Родных у нее нет, идти некуда. Мы пытались убедить ее придумать что-нибудь и уйти, но она отказалась. К чему ей спасать свою жизнь? Все уходят, с деревней покончено, и она просто хочет умереть. У других дети, ради которых стоило бы жить. А у нее – никого.

Я чувствовала, что роль главы семьи отошла мне. Мама крепилась, но сестричка, Асия, непрерывно плакала. Да, я словно умерла в душе, но я знала, что должна думать, работать головой и прикидывать, как спастись. Время от времени я доходила до той степени отчаяния, когда просто хочется махнуть на все рукой, но держалась.

Я беспрестанно повторяла себе, что сейчас нам нужны не жалобы и слезы, а огонь и ярость бабули Сумах. Я пыталась представить себе, что сделала бы в нынешней ситуации бабушка, настроиться на ее образ мыслей. Как бы она поступила? Я была уверена, что бабуля решила бы переехать. Она вывела бы нас из этого ада туда, где была возможность выжить. Она выбрала бы дорогу в Чад.

Мы переживем это, сказала бы бабушка. Мы загава, мы загава, и мы сильны…

К тому моменту перед нами уже маячил призрак голода, поэтому выбора не оставалось. Пора было уходить.

Обстоятельства решили за нас. Как-то раз, в раскаленный полдень, мы вновь услышали этот ненавистный звук – глухое «чоп-чоп-чоп» лопастей ротора, скребущих воздух. На этот раз никто ни секунды не колебался: все, как один, развернулись и бросились в лес. Грохот взрывов преследовал нас, когда вертолеты начали разносить деревню.

Мы были в ужасе: ведь на этот раз некому было нас прикрыть и спасти от смерти. Но тройка вертолетов, похоже, удовлетворилась тремя ленивыми кругами, взрывая последние остатки деревни и превращая их в огонь, пыль, забвение.

Шум штурмовых вертолетов, паливших по деревне, затих вдали. Сотрясаемые нервной дрожью, мы несколько часов ждали, припав к испещренной тенями земле и напрягая слух в ожидании ужасных джанджавидов, их истошных воплей и стрельбы. Над деревней стелилось покрывало дыма, но было до жути тихо. От этого делалось еще страшней, и мы гадали, не подкрадываются ли они, чтобы наброситься на нас.

С заходом солнца мы пробрались обратно в деревню. Полыхали хижины, уцелевшие при первом нападении, но никаких признаков врага не замечалось, словно вертолеты были посланы с единственной целью: добить деревню и навсегда покончить с нею. В огненном зареве, с легкими, наполненными едким дымом, мы, не теряя друг друга из виду, устроились на ночлег. Теперь стало окончательно ясно: завтра мы уйдем. Завтра мы уйдем. Завтра мы все уйдем, и деревни больше не будет.

На следующий день, рано утром, я решила в последний раз обойти своих пациентов. Я все еще была их лечащим врачом, и это входило в мои обязанности. Уходя, я предупредила маму и сестренку, что мы тронемся в путь сразу же по моем возвращении и они должны быть готовы.

Я обходила пациентов, проверяя увечья, перевязывая ожоги и делая все возможное. У каждого я спрашивала, куда он намерен отправиться, опасаясь, что некоторые из них – особенно дети не осилят дороги. Что еще я могла для них сделать?

К полудню я вернулась, но ни матери, ни сестры дома не обнаружила. Я пошла к соседу, дяде Кадиджи, который, как и мы, собирался уходить. Он был во дворе и набивал вещами старый мешок.

– Дядюшка, а где мои? – спросила я.

Посмотрев на меня, он покачал головой:

– Ушли… Приезжали на машине солдаты – прямо к вашему дому. В форме, с оружием. Задавали твоей матери много вопросов. Спросили, где эта загавская докторша, которая удрала из Маджхабада. Твоя мать сказала им, что у нее нет другой дочери, кроме Асии. Сказала, что не знает, о чем это они.

– Господи… Господи! Но где они сейчас?

– Солдаты велели твоей матери передать тебе сообщение. «Мы знаем, что она твоя дочь. Мы знаем, что ты врешь, – сказали они. – Передай ей от нас – мы ее ищем и скоро найдем. Передай своей дочери, что ей от нас не сбежать. Никогда». Это было предупреждение. И они очень испугались, твоя мать и Асия. Решили, что ждать опасно, и ушли.

– Но куда?

– В Хашму, к вашему дяде Ахмеду. В Чад бы они без тебя не рискнули. Твоя мама сказала, тебе нужно бежать. Но не туда, где тебя могут найти солдаты. Твои сказали, что ты обязательно их найдешь и вы снова будете вместе.

– А мама сказала, куда мне идти? – спросила я в недоумении.

Дядя Кадиджи пожал плечами:

– Откуда ей знать. Куда-нибудь, где безопасно. На юг, в Нубийские горы, подальше, где тебя не выследят и не сцапают. И еще вот что велено тебе передать: «Она знает, где мы спрятали ценности и золото. Пусть возьмет все, пригодится в дороге».

Как в тумане я вернулась на наш двор. Откопала тайник, набила карманы золотом. Положила в черный пластиковый пакет горсть сушеных фиников, запасной тоб и теплое платье. Затем попрощалась с дядей Кадиджи. Бросив последний взгляд на дом моего детства, я повернулась и пошла прочь. В душе я знала, что больше никогда сюда не вернусь.

Я не сказала дяде Кадиджи, куда иду. Я и сама этого не знала, и потом, мне не хотелось оставлять никаких следов для боевиков, вздумай они открыть охоту на меня. Я знала лишь, что иду на юг, что пойду на юг; может быть, попробую добраться до Нубийских гор. Путь предстоит долгий, но выбора у меня нет. Я не могла последовать за семьей: это могло бы навлечь гнев моих преследователей на головы любимых людей. В одиночестве я отправилась на юг, в иссушенную солнцем саванну, в пустыню.

В юности я видела, как правительство пыталось вербовать людей из племени загава для участия в джихаде против «неверующих» юга, включая народ нуба[12]12
  Нуба, или горные нубийцы («люди холмов») – общее название народностей, проживающих на границе Судана и Южного Судана в Нубийских горах в провинции Южный Кордофан.


[Закрыть]. Я знала, что многие нуба – христиане, а другие – умеренные мусульмане. Теперь же я понимала, что религия в нашей стране роли не играет. Значение имел лишь цвет кожи. Если у человека светлая арабская кожа – он мой враг. Если черная – друг. Я решила искать убежища среди черных африканцев, независимо от их убеждений.

Я шла весь день и всю ночь и молилась Богу, чтобы он вел меня. К утру я знала, что делать. Я почти дошла до железнодорожной линии. Она ведет на юг, в Кордофан, который, в свою очередь, граничит с Нубийскимим горами. Я пройду всю дорогу, ориентируясь по рельсам. Если пройдет поезд, я спрячусь в саванне. Опасность заключалась в том, что на главных остановках в поезд садится полиция с обысками на предмет оружия или другой контрабанды и для проверки документов. Гораздо безопаснее было идти пешком.

Примерно через час после восхода солнца я достигла путей, повернула на юго-восток, и мое путешествие началось. Время от времени я миновала небольшие группы людей. Как и я, они куда-то шли по рельсам. Это была достаточно распространенная практика, верный способ добраться до цели. Не поднимая головы, я шла вперед. К полудню меня одолела жара. Я решила переждать ее и поспать, а ночью двинуться дальше. Станет прохладнее, и я буду меньше бросаться в глаза арабам. Я не забывала, что за мной могут охотиться.

Расстелив накидку, я прилегла под деревом, где собрались путники – тоже чернокожие африканцы, но из племен фур, массалит и некоторых других. Куда я иду, спрашивали они. Я отвечала, что хочу навестить родных в Кордофане.

Закрыв глаза, я попыталась заснуть. До меня долетали обрывки бесед, в которых проскальзывали арабские слова, и я поняла, что речь идет о нападениях на деревни в их районе. Казалось, безумие и убийства царили повсюду.

В сумерках я снова отправилась в путь. Сначала темная железнодорожная линия напугала меня, но вскоре я убедилась, как удобно идти по полированным металлическим рельсам, блестевшим в лунном свете. Я шла и шла, одна в бескрайней пустоте ночной пустыни, сопровождаемая только своими мыслями. Я следовала по вольфрамово-синим, залитым лунным светом рельсам, и на мгновение мне вспомнились более счастливые времена – времена веселья и смеха игры в «лунную кость».

Около полуночи я остановилась, чтобы доесть последние финики. Еды у меня не осталось; придется купить что-нибудь с лотков, растянувшихся вдоль дороги. Я шла, пока не заметила, что на востоке засиял рассвет. Я все еще была в силах двигаться и потому решила идти, пока не доберусь до города Эд-Даэйн[13]13
  Город на юго-западе Судана в штате Южный Дарфур.


[Закрыть]. Окрестные племена были кордофани, черные африканцы, и я чувствовала, что среди них буду в безопасности.

К восходу солнца я добралась до станции Эд-Даэйн и огляделась. Толпы людей, скучившись, спали на земле – мужчины, женщины, дети. Все ли они, как и я, были беженцами? Я положила под голову свой пакет, завернулась в накидку и уснула.

Через несколько часов я проснулась – солнце поднялось уже высоко. Какая-то женщина разжигала угольную печку, приступая к торговле кофе. Видя, что я одна, она предложила мне чашку. Он был горячим, черным, сладким и чрезвычайно бодрящим.

– Далеко идешь, сестрица? – спросила она. Я стряхнула с себя остатки сна.

– Толком и не знаю. Куда отсюда можно добраться?

Торговка махнула рукой себе за спину:

– Вон оттуда грузовики выезжают куда угодно. Можешь добраться даже до Хартума – хотя вряд ли захочешь.

– Я думала дальше, в Кордофан – может быть, в район Нуба.

Она кивнула:

– Тогда садись на грузовик до Хартума, а по пути пересядешь на остановке. Так проще всего.

Я поблагодарила женщину за ее доброту и стала ждать на стоянке грузовиков, пока водитель, чернокожий африканец слегка за сорок, и его молодой помощник прогревали двигатель. Я сказала, что хотела бы билет в кабину. Есть ли свободные места? Есть, подтвердил водитель. Но ему было любопытно, кто я такая – молодая, хорошо одетая женщина, путешествующая в одиночку и так далеко, за много-много миль от дома. Особенный интерес вызвало то, что весь мой багаж состоял из полупустого запыленного пластикового пакета.

– Так ты что же, значит, одна? – спросил он.

– Одна.

– И куда же ты направляешься, сестрица? В Хартум?

Я ответила, что еду до Хартума, поскольку волновалась, что он не согласится взять меня, если узнает, что я собиралась пересаживаться на другой грузовик.

– Далековато, – широко улыбнулся водитель. У него была располагающая улыбка. – Дорого встанет. Я просто предупреждаю. Не хочу, чтобы ты подумала, что я тебя прокатиться беру или что.

Мы договорились о цене, я заплатила ему, и вскоре грузовик тронулся в путь. Время от времени водитель останавливался, чтобы подобрать пассажиров. Задняя часть машины была нагружена лесом, так что водитель подбирал столько людей, сколько вмещалось. С обезоруживающей откровенностью он объяснил, что чем больше пассажиров провезет, тем больше заработает. Без этого маленького приработка ему не свести концы с концами: жена, дети, а жизнь дорогая. Деньги за школу плати, за школьную форму плати, жена слишком много спускает на тряпки… В считаные минуты он, казалось, поведал мне историю своей жизни.

Водитель мельком взглянул на меня:

– Так что ты теперь все обо мне знаешь, а насчет тебя как? Откуда ты и почему едешь в Хартум?

– Я загава, – ответила я. А потом немного слукавила: – У меня родня в Хартуме.

– Так ты загава? А где все твои? Не очень-то хорошо отрываться так далеко от дома, да еще в одиночку.

– Не страшно. Я много поездила.

– А почему? Это по делам или как?

Вопросы сыпались и сыпались, пока, наконец, я не решила рассказать ему часть правды в надежде, что он уймется:

– Слушай, я не хочу все объяснять, ладно? Я просто уезжаю. Мне нужно уехать. Если можешь мне помочь, отлично. Если нет, выхожу на следующей остановке и пересаживаюсь в другой грузовик.

– Что ты, что ты! – возразил водитель, отрывая руки от руля и взволнованно жестикулируя. – Я рад помочь. Я рад. И за поездку ты заплатила… Ты из Дарфура? В этом все дело?

– Да, из Дарфура. И там сейчас дела обстоят неважно. И мне просто нужно уехать, вот и все.

– Да я рад помочь, сестрица, – повторил он. – Меня зовут Абдул Расул. Мне можно доверять… У меня дети почти твоего возраста. Ты похожа на мою дочку. Когда нужна помощь, нужно ведь кому-то доверять, верно?

Я взглянула на Абдула. У него было круглое добродушное лицо. Инстинкт подсказал: доверься ему. Но самое главное – нечто в нем напоминало мне отца. Нечто теплое, открытое и располагающее. Его даже звали так же. Во время перехода по пустыне я молила Бога указать мне путь.

Возможно, этот человек, Абдул, был ответом на мои молитвы.

Часть четвертая
ПУСТЫНЯ БЕЗ ВОЗВРАТА

24
Бегство из Дарфура

Весь день мы ехали по пустынным ухабистым дорогам. Незадолго до наступления темноты из-под машины раздался неприятный металлический треск, и мы остановились. Выйдя из кабины, Абдул проверил днище грузовика. Известие оказалось скверным. Дорога была неровной, груз – тяжелым, и механизм, приводивший в движение колеса, не выдержал. Нам оставалось только ждать другого грузовика и просить забрать деталь в ближайший город для починки.

По счастливой случайности другой грузовик не заставил себя ждать. Пассажиры перекочевали в него, и молодой помощник, прихватив металлическую ось, отбыл вместе с ними – отдать деталь в ремонт. Решив всецело довериться Абдулу, я осталась с ним и его искалеченным грузовиком. Поломка произошла посреди саванны, поэтому он предложил мне спать в кабине, а сам улегся на земле. Там теплее, сказал он, и я буду чувствовать себя в большей безопасности.

– Знаешь, вся моя жизнь – сплошная цепь неудач, – сказала я. – А теперь еще и это. Зачем ты только согласился взять меня!

Абдул усмехнулся:

– Ах, да не волнуйся ты. У нас вечно проблемы с этой развалюхой. Разберемся. Мы всегда разбираемся.

На следующее утро мы уселись под деревом. Абдул заварил чай на угольной печурке, которую всегда возил с собой. У него имелись жестяной чайник, стаканы, банка с сахаром и свежая мята. Мы можем застрять тут на какое-то время, предупредил он, когда мы потягивали восхитительный мятный чай. Надо придумать историю, на случай, если у кого-то возникнут вопросы.

Мужчина и женщина, путешествующие вместе, не родственники и не супруги, – это сразу вызовет подозрение. Мы должны представляться мужем и женой, предложил Абдул. Я знала, что он прав. Если кто-нибудь спросит, я – миссис Расул.

В тот день я окончательно прониклась симпатией к Абдулу. Он и вправду оказался добрым человеком: сходил в ближайшую деревню за едой, разогрел ее на своей печке и настоял на том, чтобы я поела, поскольку путь мне предстоял долгий. Усадил меня в кабину, чтобы я послушала музыку по радио. Он убеждал меня не застревать в прошлом, а научиться вновь испытывать счастье. Он смешил меня забавными историями. И постепенно я начала больше рассказывать о себе.

Он не верил, что я просто пытаюсь спастись от войны. Что я натворила, спрашивал он. От чего я бежала? Убила кого-нибудь? Я сказала, что скрываюсь от военных, агентов безопасности. За мной охотятся. Если найдут, убьют. Я не хотела вдаваться в подробности. Все это было слишком ужасным и слишком личным.

– Ты уверена, что они охотятся за тобой? – спросил Абдул.

Я кивнула. Я была уверена.

– Тогда придется тебе уехать из страны. Останешься в Судане, тебя найдут. Опасность будет всегда.

Я пожала плечами:

– Знаю. Но куда я пойду?

Абдул посмотрел на меня:

– Слушай, я должен задать тебе этот вопрос, но помогаю я тебе не поэтому. Понимаешь?

Я сказала, что понимаю.

– Ну вот и славно. У тебя есть деньги? Я знаю людей, которые могут вывезти тебя из Судана. Но заломят немало. Потому и спрашиваю.

Отчасти я боялась быть откровенной с Абдулом. Что, если он ограбит меня? Выдаст правительству? После всего, что я видела и испытала, мне было трудно кому-либо доверять.

– И куда меня могут отправить? – спросила я, пытаясь обойти денежный вопрос. – В какую страну?

– Честно говоря, не знаю. Это не мне решать. Существуют агенты, которые ведают такими вещами. Они всё устраивают. Но, разумеется, не за просто так.

– Сколько?

Абдул пожал плечами:

– Точно не знаю. Недешево. Поди, миллионы суданских фунтов. Так что вопрос в том, есть ли у тебя такие деньги…

– А как это организовать?

На мгновение он задумался.

– Можешь поехать в Хартум, поживешь у нас. У меня жена и четверо детей. Ты по виду не шибко от нас отличаешься – скажем, что ты наша родственница. А когда мы все подготовим, уедешь из страны.

На починку грузовика ушло четыре дня, и к тому времени я решила поехать с Абдулом в Хартум. Я пыталась рассуждать рационально, но в конце концов все свелось к чувствам. Абдул напоминал мне отца, и я чувствовала, что могу довериться ему. Он станет моим советчиком. Когда мы снова отправились в путь, я молилась и надеялась, что не ошибаюсь.

Через день мы добрались до Хости[14]14
  Один из крупнейших городов Судана (к югу от Хартума).


[Закрыть], откуда шла гладкая асфальтированная дорога до Хартума. К вечеру мы достигли окраины города. Мне было неспокойно: находясь в розыске, я возвращалась в столицу, в сердце арабского режима, который желал моей смерти. Мы направились прямиком к дому Абдула, одноэтажному бетонному зданию, во дворе которого он припарковал грузовик. Дети с радостными криками выбежали ему навстречу:

– Папа! Папа! Папа! Папа вернулся!

Затем они заметили меня.

– Кто это? – с любопытством стали спрашивать они. – Кто там такой у папы в кабине?

Вышла жена Абдула – высокая, стройная и очень красивая. Она еще больше удивилась при виде меня, хотя изо всех сил старалась этого не показывать. Малайка – так ее звали – пригласила меня в дом выпить чаю. Вскоре они с мужем, извинившись, исчезли в спальне. Я догадалась, что Абдул хотел наедине объяснить ей, кто я такая и почему здесь.

Конечно, любопытные дети тут же окружили меня. Я изо всех сил старалась улыбаться и отвечать на все их вопросы и одновременно осматривалась. Помимо кухни-столовой – хорошо оборудованной, с электрической плитой, холодильником и телевизором – и хозяйской спальни имелась всего лишь одна комната: детская. Дом казался очень тесным, но уютным – жилище счастливой семьи, где царит дух благополучия.

Выйдя из спальни, Малайка с широкой улыбкой обняла меня. Извинившись за отсутствие комнаты для гостей, она указала на детскую и предложила разделить кровать с их старшей дочерью. Остальные дети лягут на второй.

Кто-то из детей позвал соседских ребятишек, и они прибежали посмотреть на гостью. Вопросы посыпались с удвоенной силой. Малайка поспешно объяснила, что я ее младшая сестра, которая приехала присматривать за детьми.

После обеда я помогала хозяйским ребятишкам с уроками. Проверяя задачки, правописание и грамматику, я заметила, что Малайка внимательно приглядывается ко мне. Как только дети были уложены, Абдул, Малайка и я сели смотреть телевизор. Транслировалась только какая-то спортивная программа. Абдул сидел как приклеенный, но нам с Малайкой было скучно. Она повернулась ко мне; я поняла, что ей хочется поболтать.

– Ты такая умная, – заметила она. – Я видела тебя с детьми… Где ты всему этому научилась? В университете?

– Не совсем, – ответила я. – Просто я хорошо успевала в школе.

– Так ты работала учительницей? Я ведь вижу, что ты образованная. Одной школы для этого мало.

Я покачала головой:

– Нет, я не учительница. Просто у меня способности к математике. Передались от бабушки.

Малайка улыбнулась:

– Я знаю, что ты образованная. Почему такой образованный человек, как ты, должен бежать?

– Ну, иногда приходится скрываться от неприятностей…

Она взволнованно схватила меня за руку:

– Ты бежишь от семьи, да? Тебя пытались выдать за какого-нибудь мерзкого старика? Расскажи!

– Нет, тут другое. Мне нужно уехать из Судана, вот и все.

Разочарованная, Малайка отодвинулась. Я не винила ее за любопытство. Я понимала, что ей хотелось подружиться. Ей хотелось привнести в свою жизнь немного ярких красок; история женщины в бегах как нельзя лучше могла послужить этой цели. Но я не собиралась раскрывать ей душу. Ее мужу я рассказала ровно столько, сколько сочла нужным. Больше всего я опасалась, что, если открою им всю правду, они так перепугаются, что сдадут меня властям. Может быть, Абдул хороший и храбрый человек, но его жену я знала недостаточно и не могла судить о ней.

Я прожила у них в доме восемь недель, почти не выходя за дверь, боясь показаться на людях. Абдул говорил: чем меньше народу знает, что я здесь, тем лучше. Время я проводила, помогая Малайке с уборкой и присматривая за пятилетней малышкой Мэйэ. Я чувствовала, что Малайке нравится мое общество. Я вела себя дружелюбно, не сидела сложа руки, и ей было с кем поговорить. Но мне это претило. Мне было скучно и одиноко, и я жила в неопределенности. И каждый день мне приходилось преодолевать страх.

Через день Малайка выходила за покупками. Оставаясь в доме одна, я возвращалась мыслями к семье, погибшему отцу и нашей оскверненной деревне. Я думала о матери и сестре. Где-то они теперь? Насколько там безопасно? Я думала о братьях, которые сражались на стороне повстанцев. Наша семья была разрознена и разбросана по всему Судану, и мы ничего не знали друг о друге. Как же дошло до такого, спрашивала я себя. Как это могло случиться?

Вернувшись, Малайка заставала меня в слезах. Она обнимала меня и просила рассказать, в чем дело, умоляла открыться ей, относиться к ней как к сестре. Но я не могла. Они с мужем были добры ко мне, но я опасалась, что, услышав о войне, пытках, изнасиловании, о том, что меня ищут полиция и солдаты, они отвернутся от меня. Я не могла пойти на такой риск и потому позволяла Малайке пребывать в убеждении, что бегу от принудительного брака.

Месяца через два после того, как я поселилась у них, Абдул привел домой человека лет тридцати, арабской внешности – того самого агента, которому предстояло организовать мой побег. С самого начала он инстинктивно не понравился мне. Он сказал, что его услуги обойдутся мне в восемь миллионов суданских фунтов. Я ответила, что у меня есть только два миллиона наличными, но имеется кое-какое золото. При упоминании о золоте его глаза загорелись. Он с радостью продаст для меня мое золото, сказал он, а затем посмотрим, сколько наберется.

Я знала, что он взялся за это дело только из-за денег. Но чего мне было ожидать – еще одного хорошего человека? Такого, как Абдул? Я показала агенту наши семейные драгоценности. Золото бабушки, золото мамы, моей сестры и мое собственное. Большой бабушкин браслет и три ее кольца с рубинами. Ее великолепную агади – традиционную загавскую цепь, древнее золото нашего племени. Агент созерцал сокровища, жадно потирая руки.

Ему нужно все это, сказал он. Все это. И даже тогда еще может оказаться недостаточно. На мгновение я заупрямилась. Так много воспоминаний, так много семейного было связано с этой сверкающей красотой. Но потом я подумала: для чего мне драгоценности здесь, в Судане, где я нахожусь на положении смертницы? Мне захотелось оставить себе только одно крупное кольцо, которое особенно любила бабуля Сумах. Возьмите всё, сказала я, но кольцо я не отдам. Но мне нужно все это, ответил агент. В конце концов я сдалась, рассталась даже с четырьмя прелестными браслетами – отцовским подарком к свадьбе.

После этого я каждый день спрашивала Абдула, куда запропастился этот агент. Ничто не мешало ему удрать со всем моим добром, и тогда со мной было бы покончено. Но Абдул сказал, что беспокоиться не нужно: ему известно, где живет этот человек, просто так он исчезнуть не может. Абдул пообещал, что не подведет меня. Я должна сохранять спокойствие и доверять ему.

Агент появился через месяц. Для побега все готово, заявил он. Завтра он заедет за мной и отвезет в аэропорт. Я спросила его, куда меня отправляют. В безопасное место, туда, где хорошие люди помогут мне, – вот и все, что он счел нужным объяснить. Мы полетим вместе, выдавая себя за мужа и жену. Моя роль заключается в том, чтобы следовать за ним и делать в точности так, как он скажет. И было одно условие: не задавать вопросов, никогда. Ничего не поделаешь, таковы правила.

Я предполагала, что он не хотел сообщать мне лишнего, чтобы я не проболталась на допросе, если нас схватят. Я даже его полного имени не знала.

Теперь, перед отъездом, мне было радостно и страшно одновременно. Я продолжала ломать голову над тем, куда я направляюсь и что будет, когда я туда доберусь. А что, если этот агент просто бросит меня на полпути? Но беспокоиться поздно. Теперь все в руках Господних. Если Господу будет угодно, все пройдет благополучно.