Текст книги "Логика тьмы (СИ)"

Автор книги: Дарья Кузнецова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 8. Старые раны

От гостеприимного разговорчивого Одуванчика Грач выходила в задумчивости спустя полтора часа. Чем глубже она копала в прошлое этого дома, тем больше возникало вопросов. Вот только где искать на них ответы – понятнее не становилось.

К сожалению, прояснить, чего именно Хомяк хотел от дома, старик не сумел – и сам не знал. Они здоровались, но близко не знались – не те отношения, чтобы откровенничать. Зато он сумел косвенно подтвердить подлинность оптограмм: припомнил, как Икрат гордился этим наследием, оставшимся от прошлых хозяев.

Фулат Сорока был примечателен не только своим затворничеством, звание безобидного городского сумасшедшего он носил по праву. Порой разговаривал с пустым местом, застывал посреди улицы, пялясь куда-то в пространство. Как-то к любопытству соседей развёл во дворе костёр и с восторженными воплями жёг какие-то бумаги в папках. Это был своего рода подвиг, потому что открытого огня последний Сорока боялся до паники.

Это выглядело странно, потому что родился он после злополучного пожара, уничтожившего и без того немногочисленное семейство, но, видимо, чего-то такого наслушался от родителей… Их Масин не застал, но болтали, будто оба были немногим разумнее собственного сына.

Припомнил Одуванчик и слова матери о том, как все удивились, когда после пожара Сороки восстановили своё разорённое гнездо и упрямо поселились на прежнем месте. Денег ушло много, можно было и новый дом построить, и перебраться ближе к столице, но нет, они проявили редкое упрямство. Масин считал, и тогда к этому мнению склонялась вся общественность, что именно это решение привело к упадку рода. Если после пожара при наличии прямого наследника ещё были какие-то шансы его восстановить, то не в проклятом выжженном гнезде.

Свет на причину пожара он не пролил – не стал врать, а болтали разное. Кто про молнию говорил, кто про неосторожное обращение с огнём, а большинство грешили на магию, притом чёрную: не просто же так старый магический род сгинул в огне! А они все были магами, даже последний Сорока, при своём несомненном безумии, оставался крепким огневиком.

У Юстафии было одно объяснение такой странной смерти: к моменту пожара в доме не осталось живых, иначе возгорание запросто бы остановили. Но кому понадобилось уничтожать тихий окраинный род, никогда не лезший в политику и не имевший больших капиталов?..

Наследник тогда выжил только потому, что был в отъезде. Повезло и экономке, которая в этот день отбыла в Поречный к сестре, у той сын родился, праздновали. Упоминалась ещё одна девчонка, горничная, которая вроде бы выпрыгнула в окно и спаслась, но Одуванчик предупредил, что об этом тоже ничего не знает. Может, померла от ожогов, а может, и не было её вовсе.

Юстафия никак не могла определиться, считать злополучный пожар отправной точкой несчастий «Сорочьего гнезда» – или он был кульминацией процесса, тянувшегося многие годы, но не выступавшего на поверхность. Одуванчик здесь не помог, потому что помнил только какие-то глупые байки о прежних Сороках, в которые не верила даже его суеверная неграмотная мать, полагая детскими страшилками. Справедливая версия, потому что непохожее всегда вызывает насторожённость, а Сороки смотрелись в этом городе белыми воронами.

Озвучил старик и ещё одну городскую легенду о том, что у Сорок имелась тайная лаборатория, в которой они ставили бесчеловечные опыты. Едва ли всё обстояло именно так, но один плюс один сложилось в версию, неплохо объяснявшую их замкнутость и благосостояние. С учётом оптограмм, семейству подходили артефакты.

Магия шла не рука об руку с прогрессом, а почти параллельно, по простой причине: крайне трудно надолго вложить силу в предмет. То, что играючи сделает даже плохо обученный маг, может повторить только весьма сложный артефакт. Как и оптограммы, создание артефактов было редким увлечением, мало кому интересным. Одарённым птицам не было нужды делать себе такие подпорки, а улучшение производства шло за счёт техники, которую развивало по большей части неодарённое мещанское сословие.

Насколько Юстафия знала теорию, для создания артефактов подходил достаточно небольшой набор материалов с особыми внутренними свойствами. Некоторые камни, включая алмаз, металлы – железо, медь и серебро, несколько пород дерева после специальной обработки, причём работали все эти предметы не сами по себе, а только в сложном сочетании. Да и нагнать объёма не получилось бы: при значительных размерах начинались серьёзные потери и конфликты.

Украшения, небольшие наборные шкатулки – все артефакты выглядели примерно так. Обычно это были произведения искусства, и с этой мыслью стоило бы осмотреть школьную музейную коллекцию внимательнее, потому что в неё запросто могло попасть несколько бесценных вещиц. Иногда – какие-то простые безделушки, служащие одной-единственной функции, вроде тревожных амулетов, которыми порой пользовалась Инквизиция. Достаточно было порвать цепочку, чтобы в ближайшее отделение ушёл сигнал и вскоре рядом оказались подкрепление и врачи.

Рынок артефактов никогда не был большим и никогда толком не регулировался. Баловство для аристократов – так это воспринималось, да так и было. Если Сороки поколение за поколением учились создавать артефакты, это объясняло их замкнутость – и место проживания. Стабильный фон благодаря близости Столпа и отсутствие рядом сильных активных магов – кто по доброй воле потащится в это захолустье!

Это объясняло и конфликт Хомяка с дочерью. Что, если увезла она совсем не памятные безделушки, а – хранившиеся в доме артефакты? То есть вещи по-настоящему ценные и уникальные, которыми отец к тому же грезил с раннего детства. Отличный повод для обиды! Гораздо правдоподобнее, чем память о женщине, которую он как будто никогда особенно не любил.

Странно, что он бросил коллекцию – если таковая существовала – здесь, когда уезжал в столицу, но и это легко объяснялось: не хотел привлекать к сокровищам внимание. Распознать в некой поделке артефакт, особенно неактивный, весьма сложно, и уж точно никто не смог бы этого в захолустном Песчаном, в элегантном, но провинциальном особняке.

Сокровище, которое он искал… Может, тоже какой-нибудь особенный артефакт? Открывающий дверь в другой мир, почему нет! Но не нашёл и разочаровался. Почему не нашёл? Да скорее всего потому, что артефакт не пережил тот страшный пожар. Может, он находился в нише в стене, которую Хомяк приказал заложить?

Правда, если артефакт неисправен, что происходит в «Сорочьем гнезде» сейчас?..

Досадно, что этим всем не заинтересовались раньше. Да, жизнь складывалась так, что тайны отдельного дома меркли на фоне сокрушающих основы перемен в стране, но всё же… Свидетели событий давно умерли, многие документы утрачены, и поди разберись, в чём было дело. Зато странностей накопилось столько, что непонятно, за какую хвататься!

На фоне загадок прошлого исчезновение Лося меркло. Да что там говорить, она всё никак не могла запомнить имя бедолаги, а про Сорок и Хомяка знала куда больше, чем про этого честного служащего!

С другой стороны, она почти не сомневалась, что причина исчезновения этого человека не имела никакого отношения к его личности. Дело не в его конфликтах, а в доме, и на месте Лося мог оказаться кто угодно, над чьей головой столь же неудачно сошлись бы цепочки случайностей.

Остаток дня Юстафия провела в городском архиве, но не то что с нулевым – с отрицательным результатом. Надышалась пыли, едва не сорвала спину, перетаскивая коробки – не заставлять же делать это почтенную старушку, властвовавшую над царством коричнево-жёлтой бумаги! – и ничего не нашла. «Ничего» в превосходной степени, потому что даже нужный раздел с происшествиями примерно нужного периода не удалось отыскать. Здесь был ещё больший беспорядок, чем в Поречном, документы как придётся лежали по коробкам, притом частично были даже не из этого города. Старая Мятлик честно пыталась всё это упорядочить, но ей одной не хватало ни сил, ни времени.

Лучше бы Осот со своими историческими позывами помог ей, чем кружил вокруг «Сорочьего гнезда». Вот она, живая история в документах! О музее мечтать каждый может, то ли дело – разобрать всю эту макулатуру и каталогизировать её. Пяток толковых старшеклассников мог бы улучшить положение городского архива за какую-нибудь пару месяцев.

Пообещав себе предложить эту идею Осоту завтра, когда пойдёт внимательно осматривать школьный музей, Грач вернулась в съёмную комнату: нужно было поесть, принять душ и морально подготовиться к ночёвке в «Сорочьем гнезде», мысли о которой она последние часы весьма успешно гнала.

***

Готовиться Грач отправилась к Бобру, потому что лучше делать подобное за бильярдом, чем в одиночестве. Как и всегда вечером, в баре было людно, но Юстафие повезло: за столом единственный игрок гонял шары для тренировки. Компанию он принял охотно, с ходу решительно отказавшись от любого «интереса». Представился он Натаем Крысой и оказался школьным учителем математики, уважавшим бильярд как прекрасную практику в геометрии и физике.

На удивление, в этой компании у Юты получилось совершенно расслабиться и развлечься, разговаривая почти исключительно про бильярд. Они не столько играли, сколько обсуждали механику ударов. Крыса редко брался за кий, зато теоретиком оказался прекрасным, а ещё приятным человеком с чувством юмора. Он прошёл войну артиллерийским наводчиком и службу свою вспоминал с неожиданным теплом и весельем, обладая редким талантом видеть забавное даже в тяжёлых днях.

Грач не заметила, в какой момент «У Бобра» появился Вейлен, а когда увидела – не стала подходить. Они договорились не показывать, насколько Подорожник вовлечён в расследование, а у него ещё была на сегодня задача как можно шире разнести новость о том, что всё тайное в «Сорочьем гнезде» завтра станет явным.

Вейлен подошёл сам, понаблюдал за игрой, выразил восхищение и на предложение присоединиться заверил, что кием он может только кого-нибудь покалечить, начиная со стола и заканчивая окружающими. Выкроив момент, подтвердил договорённость и заверил, что к полуночи будет ждать сообщницу в доме. На том Подорожник вернулся за стойку, пробыл ещё некоторое время, а после незаметно исчез.

Когда Грач вышла из бара, и без того тёмно-серый день окончательно сгустился. Было ещё не поздно, солнце лишь недавно закатилось, но редкие фонари едва разгоняли досрочно наступившую ночь. Словно расплачиваясь за несколько погожих дней, дождь лил не переставая. Юстафия подняла воротник форменной кожанки и, спрятав в него нос, шагнула с порога.

Дождь оказался неожиданно тёплым, редким и крупным. Он почти не попадал за воротник, только стекал с носа, и уж тем более не заставлял мёрзнуть.

Юта, прикрыв глаза, запрокинула голову, подставила лицо тяжёлым каплям.

Она любила дождь. Странно для человека с ведущим огнём, но дождь всегда настраивал на умиротворённый лад, успокаивал и поднимал настроение, и чем он сильнее – тем лучше. Отец посмеивался, называл это наследием войны: в пасмурную погоду Вех-на-Берёзе бомбили гораздо меньше даже в самые чёрные и тяжёлые годы, так что город в тумане или под дождём заметно оживал. Юта не спорила, но прекрасно помнила, что любовь эта жила с детства. Гулять под дождём её, понятно, тогда не отпускали, но она обожала сидеть на подоконнике в сырость, а от солнца всегда пряталась.

Дождь в Песчаном отличался формой, но суть оставалась та же. Прохладные бережные объятия укутывали и напоминали, что всё преходяще, тревоги утекут в море, останется только неизменное и важное. И вся её нервозность пройдёт. Да уже бы прошла, если бы послушалась умных людей и немного отдохнула, а она вляпалась в это «Сорочье гнездо» со всей его мрачной историей…

Все через это проходили, не по одному разу. Такова служба в Инквизиции – с головой нырять в чужую тьму. Чтобы гарантированно что-то уничтожить, нужно хоть немного в нём разобраться, а в случае тьмы – добраться до самого дна.

Форменные ботинки бездумно и привычно месили грязь. Разбитая войной столичная брусчатка ничуть не превосходила местный раскрошившийся асфальт, кое-где переходящий в щебёночные осыпи. Куда сильнее городок отличала тишина: в дождь он как будто вымер.

И темнота. Фонарей почти не было, а имеющиеся светили тускло, чахло, едва разбивая плотную пелену дождя. В какой-то момент свет их отступил совсем, погрузив Юстафию в черноту, разбавленную редкими и слабыми далёкими огнями. Дорогу она помнила прекрасно, но задумалась о том, чтобы зажечь огонь, и с этой мыслью сделала десяток шагов: обычно она предпочитала притерпеться к сумраку, если это возможно, а не слепить себя пламенем.

Только в этот момент ощутила неладное.

Дождя больше не было. Её обнимала не тёплая морось – жидкая тьма.

Верный ПР-12 и сгусток пламени появились в руках в то же мгновение. Однако выплеснуть огонь широким кругом, озаряя окрестности, не позволил прозвучавший поблизости знакомый голос:

– Эй, спокойнее! Это всего лишь я! – Подорожник выступил из мрака, благоразумно не подходя в упор. Тьма не растаяла – отступила, расширив полупрозрачный кокон. За его стеной продолжал шелестеть дождь, но это скорее угадывалось: звуки он тоже пропускал слабо. – Такая красивая девушка, а так ругаешься! – укорил он, когда Юстафия не сдержалась и высказала всё, что подумала о таком поведении.

– Скажи спасибо, что не дерусь! – проворчала Грач. Пламя в ладони с лёгким шипением погасло, оставив её почти слепой, и это заставило ругнуться ещё раз, уже про себя. – За каким… Зачем подкрадываешься? – Она на ощупь убрала оружие в кобуру.

– Я не подкрадываюсь, – прозвучало совсем рядом, Юта даже ощутила тёплое присутствие. – Решил приглядеться, не следят ли за тобой, и позвать на дежурство сразу.

– А смысл? Думаешь, они побегут раскапывать труп прямо сейчас?

– Нет, просто ты в этом городе как на ладони, а я умею быть незаметным, особенно ночью, как видишь. Да и туда-сюда замыкать-открывать защиту надоедает. Ну и кроме того… Извини, мне просто больно смотреть, как ты мокнешь. Подумал хотя бы до дома проводить. Может, тебе зонт подарить?

– Не надо мне зонт, терпеть их не могу, – проворчала она – И дождь мне нравится.

– Серьёзно? Тебе в самом деле приятно шлёпать вот по такой погоде? – опешил он.

– Да. Дождь поднимает настроение.

– Ты очень странная, – заключил Вейлен после нескольких секунд молчания. – Идём. Цепляйся, – он предложил локоть, – лишняя подсветка помешает, а дороги у нас... Сама понимаешь. Мне-то темнота не страшна, ещё один плюс новой силы.

Грач колебалась недолго. Сначала она хотела настоять на первоначальном плане, чтобы не хватилась хозяйка дома, но потом взглянула на ситуацию с другой стороны. Из дома-то она выйдет, но каково будет в одиночестве в полночь идти к мрачному особняку, от которого и днём мурашки по спине? Особенно если дождь стихнет. Да и там, внутри… Не сможет же Вейлен постоянно караулить возле порога!

– Ты видишь в темноте? – она ухватилась за локоть. Брезентовая куртка мужчины была почти сухой.

– Не назвал бы это словом «видеть», – ответил он. – Больше похоже на передвижение ощупью, просто ощупываю не я сам, а сила. Мне кажется, в арсенале воздушников есть похожее, но мне это проще даётся.

– Есть, – припомнила и Юта. – Воздушные щупы, только их больше двух очень трудно контролировать, у меня не получается.

– А, ну вот. Тебе удалось что-нибудь нарыть в архиве?

– Нет, – со вздохом призналась она. – Там архива толком нет, свалка. Но кое-какие подвижки есть…

Беседу с начальством Юстафия упомянула вскользь, не упоминая осведомлённости Ворона об истории жизни Вейлена, зато версию с артефакторами они обсудили со всех сторон и не нашли в ней противоречий. Даже наличие изолированной от внешнего мира комнаты в эту теорию укладывалось: она отлично подходила если не для кладовки, то для мастерской.

Деталей бытия артефакторов из них двоих никто не знал и явлением этим прежде не интересовался. В истории не оставили заметного отпечатка никакие из подобных поделок, потому что ни одна из них не могла сравниться с умениями хорошо обученных магов. Если даже они когда-то использовались в каких-нибудь шумных делах в роли, например, необычного орудия убийства, всё это не получило широкой огласки. Даже преподаватели Юстафии во время её учёбы касались этой темы очень вскользь и не приводили интересных примеров.

Всё это здорово осложняло поиски, но оставалась ещё одна надежда. Не только на сохранность наследия Сорок, но ещё на других подвижников этого странного ремесла – и их графоманию. На какого-нибудь энтузиаста, который оставил пусть малоизвестные, но дошедшие до нынешних времён заметки. Если догадка верна и Сороки из поколения в поколение делали артефакты, упоминание об этом наверняка где-то сохранилось. Дело за малым: найти это «где-то». В Песчаном была библиотека, но исключительно скудная, да и в Поречном немногим лучше, так что утром предстояло отправить ещё один запрос в столицу.

Разговора хватило на прогулку до места. Очень кстати: занятая обсуждением, Юстафия могла не задумываться об окружающем мире. Отметила вскользь – и отмахнулась, не позволяя себе рефлексии.

Потому что это была самая странная прогулка в её жизни.

Она шагала ночью с тёмным магом в весьма мрачное место, от одних мыслей о котором затылок трогала холодная мягкая лапа страха. Она держала тёмного мага под руку, словно на свидании. Дождь шёл рядом, отделённый клубами тьмы, поглощавшей вокруг капли, звуки, запахи. Порой сквозь пелену пробивались отдельные огоньки, и казались они невообразимо далёкими, словно подмигивали из другого мира.

Тьма не тяготила. Юстафия не заметила её сразу – и не чувствовала отторжения сейчас. Та же самая тьма, которая в подвале «Сорочьего гнезда» заставляла пальцы дрожать. Та же самая, которая царапала череп изнутри и забивала горло страхом смертельной опасности и азартом охоты. Холодная и безжалостная.

Тьма, смерть и безумие неразрывны. Но…

Она ластилась чёрной кошкой. Окутывала уютом, словно родилась из только что прогоревшего камина в домашней гостиной. Впервые в жизни она не казалась враждебной. Это сбивало. Это стоило обдумать, но точно – не сейчас.

Старый особняк, залитый до крыши дождём и утопающий в тенях, казался притаившимся в засаде. Прежде чем в него заходить, сыщики осмотрелись вокруг, но на территории и в доме царила всё та же одичалая тишина. Печать Подорожник разомкнул буднично и чуть менее невозмутимо – установил обратно, когда они вошли. Между осторожностью и скоростью выбрали первое: вдруг придёт маг, который сумеет заметить, что печать нарушена? А если начнёт свои раскопки, то в любом случае не сумеет исчезнуть мгновенно, да и магия поможет. Их двое, в крайнем случае кто-то высунется в окно, пока второй дойдёт до места.

– Предлагаю устроиться в засаде на втором этаже, там поспокойнее. В угловой комнате, а то на балконе холодно и сыро.

– Принимается.

Обустроились со всеми возможными удобствами. В доме отыскались целые стулья, запасливый Подорожник прихватил с собой не только пару разноцветных пледов, но ещё и бутерброды, и большую жестяную фляжку с крепким сладким чаем. С трудом открыл окно – рама рассохлась и отчаянно сопротивлялась произволу, но мужчина оказался сильнее. Распахивать его не стали, оставили прикрытым, чтобы через щель не слишком сквозило.

Юстафия пыталась помочь, но Вейлен решительно воспротивился, заявив, что ещё ему девушка не помогала стулья таскать, и доверил ей только освещение. Оба понимали, что слабый огонёк над плечом нужен только ей самой, но Грач была благодарна за отсутствие шуток по этому поводу.

Свитое гнездо выглядело насмешкой над окружением, словно романтический пикник посреди кладбища. Но так казалось только Юте, её спутник разглядывал получившийся уголок с хозяйским одобрением. Пусть и не торопился садиться.

– Если ты умеешь спать сидя, можно разделить вахты, – предложил он. – Ну или не мучиться и принести ещё пару стульев и улечься со всеми удобствами.

– Да ладно, какой смысл, – отмахнулась она, приблизив лицо к пыльному стеклу и пытаясь вглядеться в темноту снаружи. Огонёк послушно отлетел подальше и ещё больше потускнел, но это не помогало. – Завтра отосплюсь, нет повода для спешки. Да и ты как будто не слишком загружен на службе?

– Как ты тонко обозвала меня бездельником, – рассмеялся он. – Но да, я и в кабинете поспать могу. Тогда нам остаётся травить страшные истории, как в детстве!

– Вот ещё чего не хватало, – поёжилась Грач. – От этого места и так морозит, а тут ещё страшилки… Тем более нам же надо прислушиваться к происходящему, – она кивнула на окно.

– В общем не обязательно, я там понавесил кое-чего…

– Мы услышим их агонию? – Юстафия оставила попытки увидеть что-то снаружи и обернулась. Как отсюда за кем-то следить, она пока не понимала.

– А что, мы разве хотим взять их живыми? – Вейлен вернул насмешку в том же тоне. – Нет, есть способы попроще. Чем хороша тьма, так это своей незаметностью. Если даже спящая печать на двери сияет так, что мало-мальски одарённый человек увидит издалека, то её не обнаружит никто. Ну, может, только инквизитор толковый, но ты тут одна и на моей стороне. Очень удобно творить тёмные дела.

– Ладно, если ты так подготовился, пойдём осмотримся, я хотела ещё кое-что проверить. Или тебе для наблюдения нужно находиться у окна?

– Можно прогуляться в пределах дома, если в подвал не лезть.

– Всё-таки фонит тамошняя тьма?

– Нет, просто толща земли мешает. Что ты хотела посмотреть? Кстати, забыл сказать, – опомнился он, двинувшись за Юстафиёй к выходу из комнаты, – я с собой зеркало прихватил.

– Спасибо, – вздохнула она. Заглядывать ночью в зеркало в доме, настолько переполненном тьмой, было тем ещё испытание для нервов. Да и вообще она с некоторых пор избегала зеркал. Именно поэтому попросила: – Давай поглядим.

Зеркало оказалось старым и красивым. Бронзовые завитки и цветы обнимали тёмное овальное стекло, сплетаясь в ручку, оформленную в виде ножки букета. На неё полагалось повязывать красивый бант из шёлковой ленты.

– Откуда такая красота? – полюбопытствовала Грач.

– Каждое утро начинаю с того, чтобы полюбоваться собой, – серьёзно ответил он. – С таким это как-то солиднее выходит.

– Солиднее? С девичьим зеркалом? – хмыкнула она. – А если честно, а не как всегда?

– Я всегда честен! – возразил Вейлен. – Но ладно, утром я любуюсь собой в другом зеркале, на подставке. А это соседка одолжила. Ты же говорила, лучше старое.

– Сложно поверить, что ты действительно настолько внимательно относишься к своей внешности, – усмехнулась она.

Подорожник смерил в ответ очень странным взглядом и проговорил подчёркнуто серьёзно:

– Юта, а как я, по-твоему, должен бриться без зеркала?

– Ну извини, у меня такой проблемы нет, – слегка смутилась она и наконец отважилась поймать своё отражение. – Кошмар…. – пробормотала мрачно.

– Что там, призраков показывают? – сунулся Вейлен над плечом спутницы.

– Нет, мою физиономию, – честно призналась Юстафия, поворачивая стекло так, чтобы поймать и его лицо. – Кажется, и правда нужно отдохнуть.

– Ты раньше этого не замечала? – Подорожник скорчил дурацкую рожу и отодвинулся.

– Сейчас особенно наглядно. – Грач с облегчением вернула зеркало. Тьма не спешила шалить, и, хотя это ничего не значило, внутреннее напряжение немного ослабло. – Я надеялась найти что-нибудь из артефактов, вдруг они сохранились, и взглянуть на бумаги в кабинете. – От обсуждения внешности она предпочла перейти к делу, тем более они как раз вошли в кабинет.

Не объяснять же тонкостей своей жизни в последние месяцы. Может, и зря она до сих пор не попыталась перебороть этот страх, может, тёмные круги под глазами и ввалившиеся щёки не стали бы таким неприятным открытием. Конечно, сказывался косой тусклый свет, делавший тени глубже и гуще, но и без них наружность оставляла желать лучшего.

Вейлен тоже не развил тему отражений, вместо этого подошёл ко второму концу письменного стола, с которого Юта решила начать, и взялся по её примеру за ящики. Он вообще проявлял удивительную тактичность, чем дальше, тем больше, и не хотелось думать о причинах: кажется, сомневался в её психической устойчивости и старался лишний раз не нервировать.

Надежды не спешили оправдываться: им попадались бумаги, оставшиеся с приютских времён. Расходные книги, журналы, школьные тетрадки. Открыв очередную, в кожаной обложке и странно тяжёлую, Юстафия обнаружила, что это не тетрадь, а ещё одно зеркало, просто куда более новое – простое, прямоугольное.

Заглянула в него из принципа – и, вскрикнув, отбросила, словно обожглась. Стремительно развернулась. Светлячок полыхнул, озаряя пыльный кабинет слепящим белым светом. В ладонь ткнулась рукоять пистолета…

Позади никого не было. Ни чёрной фигуры в облаке клубящейся тьмы. Ни белого лица. Ни блестящих сырой нефтью тёмных глаз без белков.

Да и быть не могло. Она же сама его пристрелила. Из этого самого ПР-12.

– Юта, что случилось? – подскочил к ней Вейлен. – Юта! Посмотри на меня? – Он схватил за плечи, слегка встряхнул. – Юта! – Резкий, командный окрик тоже не подействовал, и Подорожник, ругнувшись, поймал её одной рукой за подбородок. – Юта, всё в порядке! Слышишь меня?

Она с трудом сфокусировала на нём взгляд. Прерывисто вздохнула. Стиснула зубы до боли. Выцедила насилу:

– Почудилось.

Вейлен несколько мгновений смотрел на неё напряжённо, испытующе. Потом вздохнул – сокрушённо, словно взрослый над маленькой детской трагедией, – качнул головой и вдруг крепко обнял обеими руками, прижал к себе. Одна ладонь легла сзади на шею и затылок, вынуждая уткнуться лицом в плечо.

Несколько секунд ему казалось, что обнимает бронзовую статую – такой же ледяной была её кожа и закаменевшим – тело. Потом Юстафия немного обмякла, задышала ровнее, а ещё секунд через десять ответила на объятия.

– Извини, – пробормотала наконец, отодвигаясь, но Вейлен всё равно придержал за плечи. – Паршиво я сейчас подхожу для таких дел, прав Ворон. Надо было в пансионат ехать, – призналась с кривой усмешкой и полезла в карман, нашаривая сигареты. Взгляд на мужчину она не поднимала.

– Извини? – переспросил он озадаченно. – Ты серьёзно? Ты за что вообще извиняешься?!

– За профнепригодность по состоянию здоровья. – Грач достала пачку, но закурить не успела: её перехватил Подорожник и отбросил на дальний край стола. Юстафия устало вздохнула и всё-таки подняла на него взгляд. – Не ори на меня. Я и так знаю, что не в форме.

Глаза были тёмными и больными. Вейлен несколько секунд рассматривал её лицо, силясь подобрать цензурный ответ. Не осилил, грязно выругался – и смял тонкие сухие губы поцелуем.

Юстафия в первый момент замерла, опешив. Отодвинуться поначалу не позволила крепкая рука, вернувшаяся на затылок, – а потом уже и не захотелось.

Вель был горячим и жадным, но главное – возмутительно, остервенело живым, несмотря на клубящуюся внутри тьму. Юта без сожалений отпустила себя, позволив ответить – и увлечься. Невыносимо хорошо было в этих тесных объятиях, прекрасно ограждавших от любых призраков – местных ли или своих собственных. Хорошо просто быть – и чувствовать. Жаркие губы, стук сердца, сильные руки…

Никакой тьмы. Никакой ржавчины. Никаких зеркал.

Поцелуй прервался через несколько минут. Юта в это время не думала вообще ни о чём, в голове было восхитительно пусто, а Вейлен не позволил себе лишнего – не время и не место. Но и после не выпустил из охапки, и ещё некоторое время они вот так простояли – молча.

– Что с тобой происходит? – всё-таки нарушил он тишину.

– Да всё нормально, – поморщилась Юстафия и отодвинулась. Вейлен с явной неохотой это позволил. – Пройдёт. Просто надо отдохнуть.

– Нормально? Да что тебе такое почудилось?!

– Я же говорю, неважно – отмахнулась она и повторно потянулась за пачкой сигарет. На этот раз Подорожник не препятствовал, хотя наблюдал неодобрительно. – Все через это проходят, работа такая.

– Через что? Нервный срыв?

– Ты сгущаешь краски, – закурив, Юта вновь поморщилась. – Я проходила освидетельствование, не настолько всё плохо…

– Освидетельствование после чего? – мрачно спросил он.

Грач несколько мгновений смотрела на него снизу вверх, наблюдая на лице упрямую решимость, и со вздохом пояснила:

– Ловили сильного тёмного. Я проверяла одну из его брошенных лёжек, а она оказалась действующей.

– Одна проверяла? – недовольно уточнил Подорожник.

– Почему одна? Нас было четверо. Криминалист, патрульный и адъютор третьей ступени, мой помощник. Жалко его, толковый был парень. – Она глубоко затянулась. – Да всех жалко, но тех двоих я почти не знала.

– Это он оставил? – ещё глуше спросил Вейлен, выразительно чиркнув себя пальцем по лицу.

– Шрам? Да это я сама дура. У него там кругом зеркала были, а с учётом количества тьмы… – Она махнула рукой. – Сорвалась, начала палить по сторонам, осколками посекло. Но это оказалось правильное решение, его тоже неплохо задело, потому и удалось достать. Щит только надо было сразу выставить, а не когда уже по морде прилетело.

Вейлен слушал её с очень хмурым выражением лица, но больше ничего не сказал. Только качнул головой и в странном раздражении вернулся к ящикам стола. Юта докурила, наблюдая за ним, и присоединилась также молча. Было любопытно узнать, о чём он думает, но вряд ли бы ей понравился ответ. А если не хочешь услышать неприятную правду – то и спрашивать не стоит.

С бумагами они провозились напрасно, ничего ценного не нашлось – но это ожидаемо, за столько-то лет. Даже никаких потайных полостей-тайников не было, но тут оставалось поверить на слово Вейлену с его магией, которая позволяла прощупать полости. На стены её не хватало, а вот на ящики – вполне. Шкафы вокруг пустовали. Да и вообще никаких мало-мальски ценных компактных вещиц в доме не осталось – всё за годы вывезли. Юта не переставала удивляться, как ещё сохранились окна и добротная мебель.

Осмотревшись в кабинете, они вернулись в выбранную для засады комнату, устроились в креслах, и всё это почти в молчании, перекидываясь только короткими фразами по делу. Когда уселись, Юстафия убрала огонёк, который только мешал.

Подорожник выглядел мрачным и задумчивым, да и Юте после недавней вспышки совсем не хотелось что-то обсуждать. О чём тут говорить? Её можно либо ругать, либо сочувствовать, а ни того, ни другого не хотелось.

Впрочем, нет, кое-что вне этого перечня он мог сделать, от чего Юстафия не отказалась бы: новый поцелуй. Поцелуй был хорош. Да и воспоминания об их прежнем коротком знакомстве всколыхнулись, намекая, что уже тогда хорош был не только поцелуй, но и весь Вейлен целиком. Конечно, второй курортный роман с тем же человеком – это уже слишком, но… почему бы и нет, в самом деле! Он же сам её поцеловал, значит, не возражает...