Текст книги "Логика тьмы (СИ)"

Автор книги: Дарья Кузнецова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 3. Не хочешь – не верь мне

Мелкий прибой лениво облизывал бледные босые стопы. Вода была настолько холодной, что сводило пальцы, но – странно – в голове от этого прояснялось куда лучше, чем от сигарет, так что Юстафия не двигалась с места и наблюдала, как ноги медленно погружаются в песок. Добавляло удовольствия и то, что пляж был совершенно пустым: для отдыхающих уже поздно, а местные, как обычно, и в сезон-то не купались.

Если бы не данное себе обещание, Юта наверняка пошла бы искать историка Осота. Наверное, так тоже правильно, но… Сейчас было хорошо. Тревожно, но не из-за расследования или старого дома. Она просто отвыкла, что можно никуда не бежать, и испытывала неуверенность, как будто что-то забыла или куда-то опаздывает. Однако это ощущение она поймала сразу, поняла его причины и с наслаждением придушила.

Грач пять лет не была в отпуске. Можно хотя бы один вечер не делать совсем ничего! Дольше, конечно, не продержится, но пока ей нравилось позволять себе это безделье. Тем более голова всё равно работала.

Особняк Хомяка, или, как говорили местные, «Сорочье гнездо», не отпускал. Грач сомневалась, что у неё получится через полгода установить, куда пропал несчастный Лось, – независимо от того, по загадочной причине это случилось или по самой банальной, – но и задачи перед ней такой не стояло. То дело и очередная жалоба были поводом. Во-первых, отправить её в спокойное место отдохнуть, причём Ворон велел раньше чем через месяц не возвращаться, а во-вторых, поскольку он хорошо знал подчинённую, просил раз и навсегда решить проблему с этим особняком. В самом широком смысле и с самыми широкими полномочиями.

Это было не важное для Инквизиции и Белоземья дело – это была интересная головоломка, чтобы Юстафия не соскучилась и не примчалась на службу.

Ну что сказать, задумка удалась. Дом интриговал. Она не верила, что там есть нечто зловещее – не считая подвала с расстрельной стеной, – но это повсеместное, знакомое зло. С другой стороны, хотелось выяснить детали и разобраться с историей этого строения. Взять те же оптограммы на стенах – кто их повесил? Зачем? Как-то не вязались эти страшилки с обликом успешного промышленника и его семьи.

В общем, на краеведа Юстафия возлагала немалые надежды. Вот только зачем согласилась взять с собой Вейлена?..

Дело было не в нахлынувших чувствах. Грач, конечно, прекрасно помнила этого парня: не так уж много у неё в жизни было мужчин, чтобы умудриться одного из них забыть, да ещё настолько фактурного. Но она даже пять лет назад не была в него влюблена. Курортный роман. По старым меркам – позор и ужас для девушки из приличной семьи, сейчас… Да тоже, в общем, сложно назвать достойным поведением, просто после войны до её морального облика никому не было дела.

Сейчас Юта не рассматривала его как мужчину. Как коллегу и представителя местной власти, который всех знает в городе, – да. Изначально она не планировала заниматься расследованием в компании. Уведомить о своём интересе, запросить какие-то дела, узнать мнение и адреса нужных людей – без этого никуда. Но таскать с собой…

Грач несколько раз прокрутила в голове минувшую пару часов – пока разговаривала с Подорожником в отделении полиции и после, в доме, – и пришла к выводу, что восприятие этого человека изменилось у неё именно в «Сорочьем гнезде». До того момента это был местный источник информации с хорошо подвешенным языком, чья компания забавляла и приносила пользу, а потом…

Злая шутка атмосферы старого дома? Возможно. Но Вейлен вызывал какое-то смутное тревожное чувство. Тревожное в плохом смысле. В доме у него был другой взгляд, он держался иначе, его не беспокоила густая чернота, от которой у Юстафии дрожали пальцы. Да, люди неодарённые и обычные маги редко воспринимали её так остро, но не до полного же безразличия!

Подорожник молчал. Почти всё время в доме молчал. При том, что чувство юмора за годы у него не поменялось и поговорить этот человек по-прежнему любил – Юта успела заметить.

Возможно, он просто не хотел мешать и отвлекать от работы, а снаружи вновь стал собой. И всё-таки Юстафия вновь и вновь выуживала из памяти взгляды и жесты Вейлена, вновь и вновь прокручивала перед глазами. Вот она отворачивается от лифта и почти налетает на стоящего рядом мужчину. Вот он лениво привалился к стене, на которой смерть и мучения десятков. Вот криво усмехается возле лаза, когда она предполагает наличие там трупа.

Сложно назвать плохим качеством отсутствие суеверий и страха перед «проклятым» домом. Если бы Юта не чувствовала там смерть, наверное, тоже была бы спокойнее. И всё-таки…

Вряд ли Вейлен имеет отношение к исчезновению Лося. Он действительно проделал большую работу, когда тот пропал, хотя мог бы – и так очень часто делали в провинции – ограничиться парой отписок и сказать, что проверяющий сбежал с любовницей. Для очистки совести стоило расспросить кого-нибудь из местных о знакомстве пропавшего с начальником местной полиции, но и только.

Дело в другом. Юстафия не подозревала его в банальном убийстве, в нём ощущалась странность другого толка. Интересно, может ли Подорожник иметь какое-нибудь отношение к особняку?..

Растительные фамилии носили безродные, низшее сословие. Крестьяне. Мещане – звериные. Лось, Хомяк. Птицы – это аристократы.

Представить Вейлена на пашне не получалось, зато мысленно одеть во фрак и поставить с бокалом дорогого вина под блеск роскошной люстры – запросто.

Официально род Сорок прервался. Прямая ветвь. Но история знала столько разных неожиданных поворотов… Побочная ветвь, беглая невеста – или даже жена. Раньше магия была завязана на Столпы и брачные обряды, но когда это мешало плодить бастардов? Да и каким человеком был последний Сорока – непонятно, деятельная женщина вполне могла удрать от безумного мужа даже с ребёнком под сердцем. Не самим Вейленом, конечно, кем-то из его предков. Он упоминал, что сирота и вырос в приюте, но родители у него всё равно были!

Забавная версия. За уши притянутая, но интересная. Если Сороки были не в своём уме, а душевные болезни, как известно, передаются по наследству… Может, она именно что-то такое в нём чувствует? Может, и отношение к нему изменилось в тот момент, когда она, окружённая тьмой, подспудно чувствовала мрак и в этом полицейском?

Смерть остаётся там, откуда ушла жизнь. Тьма остаётся там, где выгорела магия. Безумие остаётся там, где погибло сознание. Всё это сплетено в тугой клубок, никто не знает первопричин, поэтому во главе угла может стоять что угодно.

Тёмным магом нельзя стать просто так, нельзя родиться, и, даже просто выложившись до потери магии, тёмным не станешь. Изменение всегда происходит в минуту отчаяния, когда рушится жизнь, когда выгорает всё, что было в человеке человеческого, за несколько мгновений до смерти. Предел физических и моральных возможностей. Юстафия знала историю матери, которая рухнула во тьму от отчаяния, пытаясь защитить своих детей: обвалился от попадания бомбы дом, и она держала обломки до тех пор, пока ещё могла держать, – а потом просто обратила в прах бетонную плиту, когда поняла, что держать больше не может.

Её устранили при задержании. Не потому, что инквизиторы – чудовища, кто бы что ни говорил. Только ни разу не столкнувшись с тем, как чернеет магия и во что превращается после этого человек, можно рассуждать о чрезмерности методов Инквизиции.

От женщины той осталось одно лишь маниакальное желание защищать детей. Она и защищала, не позволяя им отойти ни на шаг, никого не подпуская и стремясь уничтожить каждого, кто пытался приблизиться даже для того, чтобы оказать помощь.

Тёмная магия идёт рука об руку с безумием. Другое дело, что некоторым везёт, и безумие тоже бывает разным, достаточно вспомнить Сойку – он странный, но не опасный.

Опаснее всего те, кто до поры может притворяться нормальным, чьи отклонения не на поверхности – но фатальны. Таких стоило большого труда выследить и уничтожить, они маскировались под обычных потерявших силу магов, и вычислить их до проявления способностей было невозможно. Один такой изукрасил Юстафие лицо и едва не лишил жизни. Несколько месяцев уже прошло, а всё не отпускает. И не отпустит уже. Никогда. Хотя кошмаров, конечно, стало меньше...

Она не думала всерьёз, что здесь может происходить нечто подобное. Тогда бы одним Лосем не обошлось, и на окрестности обратили внимание хотя бы из-за частоты пропажи людей. Конечно, нельзя исключать, что он выслеживал жертвы с особым тщанием и выбирал тех, кого не хватятся, но…

– У тебя паранойя, товарищ инквизитор, – пробормотала Юстафия, вышла из воды и зашагала по песку в стороне от кромки прибоя, разглядывая море, сосны, бурый пляж, бело-синее небо. Песок тут же облепил мокрую кожу, и надо было обсохнуть, прежде чем стряхивать его и обуваться.

Вряд ли Подорожник, даже если он потомок Сорок, безумен настолько, что это выродилось в тёмную магию. Да и вообще, нет здесь тёмных магов, только один старый дом с кровавой историей, которую она зацепила сознанием и теперь выдумывает глупости.

По берегу Грач дошла до порта, там обулась и отправилась бродить по улочкам, благо блуждать тут негде.

Песчаный ей нравился. Тихий и обшарпанный, во многих местах ещё несущий свежие шрамы недавней войны, он всё же был хорошим. Тихий, зелёный, уютный. Меряя форменными ботинками разбитые улицы, Юстафия через некоторое время сумела достичь того, чего не ощущала уже давно: умиротворения. Посвистывали птицы, где-то перекликались петухи и собаки, за одним забором печально и монотонно мычала корова – и всё это удивительно органично сочеталось с классическими фасадами позапрошлого века.

И сосны. И яблони. И резкие крики чаек.

И почти безлюдные улицы.

Живая тишина. То, чего в столице не было даже в самые тёмные и морозные зимние военные ночи. Вех-на-Берёзе либо замирал – страшно, мёртво, скукожившись от голода и холода на промёрзших речных берегах, – либо взрывался рокотом и воем, либо монотонно и нудно гудел двигателями и голосами, когда жил. А здесь – почти что лоно природы, на котором человек кажется своим.

Что гулять до победного – не самое разумное решение, Юстафия осознала, когда солнце скатилось к закату и захотелось есть. Стоило бы раньше задуматься, что у тишины провинциального городка есть и обратная сторона: отсутствие ресторанов и кафе, а те, что попадались, были наглухо закрыты – до весны и наплыва туристов. Наверное, где-то собирались местные жители, а не только дисциплинированно сидели по домам, но эти места попробуй ещё найди! Как назло, здравая мысль спросить дорогу пришла в голову именно тогда, когда последние прохожие растворились в подступающей влажной приморской ночи.

Юта почти смирилась, что придётся побеспокоить хозяйку или лечь спать голодной – не хотелось, но не впервой, – когда навстречу попался припозднившийся щуплый мужичок. От чужачки в форме он поначалу шарахнулся, но потом уяснил, что от него хотят, и щербато разулыбался:

– А, так это, товарищ инквизитор, вам к Бобру надо!

– И где его искать?

– Так у Бобра же!

Не сразу, но Юстафия сумела добиться пояснений и развёрнутого ответа. Оказалось, что вечером несколько заведений впрямь работало, по большей части алкогольной направленности. «У Бобра» было из той же категории, но хозяин не только за стойкой скучал, мог и накормить страждущего. Богатого меню не предлагал, но было у него вкусно, и никто не травился – вполне достаточно для ужина.

Нужное место быстро нашлось даже по путаным объяснением явно нетрезвого жителя. Сложно не найти: в Песчаном почти не горели фонари, и к тому моменту, как Грач вышла на нужную улицу, опустилась чернильная темнота, так что единственное ярко освещённое крыльцо горело маяком. Снаружи у стены под навесом друг на друге громоздились обшарпанные стулья и столы – несмотря на тёплую осень, погода уже не располагала к отдыху под открытым небом, тем более ночью. Да и отсутствие туристов сказывалось.

Юстафия толкнула тяжёлую дверь с глубокой рваной раной посередине – следом от осколка, не сумевшего пробить толстый массив какого-то плотного дерева, как бы не дуба. Дверь больше подходила богатой усадьбе, а не скромному питейному заведению. Впрочем, «У Бобра» располагалось в старом особняке, и кто знает, кому тот принадлежал раньше!

Внутри было крепко накурено, но неожиданно приятно пахло – чем-то жареным и не прогорклым. Юта шагнула в неразборчивый гул голосов – и через несколько мгновений в зале повисла та самая, особенная тишина, которая встречает объект сплетни при его неожиданном появлении.

Юстафия с трудом сдержала смешок и сохранила невозмутимое выражение лица. Ну надо же, второй раз за день! И второй раз – с этим же человеком: среди незнакомых лиц взгляд быстро выловил одно известное.

Маленький городок. Мало новостей.

Она выдержала приличествующую случаю паузу, для порядка дождалась, пока стихнут последние шепотки, и проговорила в голос:

– Добрый вечер, товарищи! – После чего двинулась к стойке, где на краю виднелась пара свободных мест. – Разрешаю разговаривать, я не при исполнении, – не сдержалась от насмешки, но присутствующие всё равно проводили напряжёнными взглядами и немного расслабились, только когда пришелица обратилась к стоящему за стойкой мужчине: – Говорят, у вас можно не только выпить, но и поесть?

Хозяин очень подходил к своей фамилии: был он крепкий, рыжевато-бурый, основательный, с широкой нижней челюстью, заросшей аккуратной курчавой бородой, и крупными ровными зубами, которые с удовольствием продемонстрировал в улыбке. Кажется, вполне искренней.

– Правильно говорят, – отозвался Бобёр. – Располагайтесь, товарищ инквизитор. Хотите пива? У нас хорошее, местное. Квас тоже славный удался.

– Не откажусь от кваса.

Алкоголя она избегала – не нравилось ощущение расплывающихся мыслей и отсутствие контроля. Для мага её силы это ещё и чревато. От одной кружки пива, понятно, ничего не будет, но... Сегодня был длинный и местами нервный день, её же моментально сморит за этой самой стойкой. Кто домой потащит?

Вокруг потихоньку завязывались разговоры, а когда Юстафия определилась с едой и получила кружку холодного кваса, посетители окончательно поверили, что расстреливать прямо сейчас она никого не будет, и вернулись к своим разговорам.

«У Бобра» было достаточно просторно. Десятка полтора разнокалиберных столов, длинная стойка на восемь мест, у стены притулилось обшарпанное пианино, а за простенком виднелся просторный полутёмный зал с бильярдным столом – а может, и не одним. Хорошая новость, бильярд Грач уважала.

Бобёр оказался человеком общительным – при такой работе иначе была бы каторга, а главное, он нежно любил Песчаный, ушёл отсюда на Большую войну и сюда же вернулся. Своей искренней симпатией к городку Юстафия купила его с потрохами, а уж просьба рассказать об окрестностях и посоветовать, что непременно стоит посмотреть, вылилась в весьма увлекательный рассказ, в который охотно включились посетители.

Они чуть не переругались за самый красивый маршрут для прогулки вдоль моря и самое красивое природное местечко в пешей доступности.

Они до хрипоты спорили, водится ли в Доме-на-горе привидение. Кто-то настаивал, что есть. Другой вспомнил старого лесника и по совместительству смотрителя, который пару раз шугал повадившихся лазать туда мальчишек и тем породил сплетню о призраке. Третий отмахивался какими-то на первый взгляд очень умными строительными терминами и ссылался на ветер в старых дымоходах. Последнего, интеллигентного долговязого зануду (по мнению местных), которого звали Кувшинкой и который почти не пил, потягивая одну кружку весь вечер, Юстафия запомнила, чтобы навести справки: если он занимается строительством, то ей пригодится такой человек. Особенно с его скептицизмом.

Терпение оказалось вознаграждено, дошли в разговоре и до «Сорочьего гнезда». Тут хватило пары невинных замечаний вроде «неужели правда проклят?» и «не может такого быть!», чтобы услышать почти всё, что думало местное население о таком соседстве.

Материал всплыл занятный, и хотя всерьёз опираться на него было глупо, но некоторые интересные детали почерпнуть – вполне. Например, огненное зарево старого пожара, которое якобы отражалось в окнах дома перед любой бедой и пророчило увидевшему смерть, конечно, являлось городской легендой. Но пожар, дату которого никто не сумел вспомнить, похоже, был реальным историческим событием: общественность дружно сходилась на том, что в нём погибло несколько Сорок.

Интересной деталью оказалось и то, что Икрат Хомяк родился в Песчаном, здесь вырос и, поговаривали, с детства увлекался историей «Сорочьего гнезда». Насколько близко к правде – не понять, но пока это обстоятельство единственное объясняло интерес промышленника к старому дому со зловещей историей. Со своими деньгами Хомяк мог купить любой особняк по выбору, а ещё проще – построить новый дом. Это не столица, где земля в центре стоила немерено, а маленький городок на отшибе – кому он нужен?

После покупки, как Юстафия услышала из споров, новый хозяин сюда наведывался редко, хотя при перестройке находился почти неотлучно. Почему? Единственное, что приходило в голову: пытался что-то в этом доме отыскать, ради чего и купил. Может, он и рабочих со стороны привёз не только из-за неприязни местных к особняку?

Дальше разговор съехал на другие достопримечательности, и возвращать его обратно Грач посчитала излишним, сохраняя прежнее участливое внимание ко всему сказанному. Ей тут ещё долго скучать и расспрашивать горожан обо всяком, зачем обижать пренебрежением? А подробности про дом завтра Осот расскажет, она же сегодня пообещала себе немного отдохнуть.

– Даже сейчас на службе? – негромко поддел Подорожник, склонившись к самому уху.

Его приближение сюрпризом не оказалось, так что Юстафия даже не вздрогнула: она с самого начала краем глаза наблюдала за полицейским. Тот в разговор не вмешивался, порой отпускал ироничные замечания, подначивая спорщиков, и потихоньку подбирался поближе, пока наконец не занял соседний стул.

– Всегда, – она усмехнулась.

– Уже сделала какие-нибудь выводы?

– Готовят тут хорошо, – отозвалась Юстафия. – А по дому… Ты не хуже меня понимаешь, что быстрого решения не будет.

– Тогда, может, всё-таки пива?

Грач ответила не сразу, смерила его насмешливым взглядом.

– Особенности жизни при исполнении, – проговорила раздумчиво. – Не могу понять, ты хочешь меня напоить для приятного продолжения вечера или в надежде повысить разговорчивость? Неприятно, что второй вариант кажется более вероятным.

– Да иди ты, – рассмеялся он, кажется не обидевшись. – Пиво у Бобра в этот раз хорошее, а тебе явно надо усиленно питаться. И расслабляться.

– Именно этим и занимаюсь, – не стала спорить она и выразительно кивнула на тарелку, которую успела опустошить за время разговора.

Больше ничего интересного от посетителей Юстафия не услышала, потихоньку все отвлеклись на своё. Подорожник лениво поддерживал разговор, награждая короткими ёмкими характеристиками каждого, о ком спрашивала Грач. Кувшинка, к слову, оказался архитектором, едва ли не единственным в городе – начальником городского архитектурного совета. Больше никого интересного «У Бобра» сегодня не попалось, рыбаки да простые работяги.

Отказываться от компании Подорожника, который вызвался её проводить, Юстафия не стала, несмотря на то, что идти было недалеко. А Вейлен неожиданно не стал напрашиваться в гости, попрощался с ней возле дома и, небрежно сунув руки в карманы, зашагал прочь. Грач даже на мгновение пожалела об этом и подумала, что стоило бы самой его позвать. Плевать на последствия, но его присутствие вполне могло избавить от кошмаров: те избирательно мучили только тогда, когда Юстафия оставалась одна, и после сегодняшних впечатлений не стоило надеяться с ними разминуться.

Но слабость была мгновенной. В свете всех подозрений, пусть и необоснованных, и даже без них, – глупо доверять случайному знакомому и подпускать его излишне близко.

***

Встречались с Осотом в школе. Вейлену не спалось – от инквизиторши заразился трудоголизмом, что ли? – так что он с утра пораньше выяснил расписание учителя истории, нашёл его и договорился на определённое время. Новости о том, что делом всей его жизни наконец-то заинтересовалась Инквизиция, Блоган настолько обрадовался, что пришлось его удерживать – так рвался срочно повидаться с приезжим следователем, готовый наплевать на уроки.

Вейлен воодушевления не разделял: Грач производила гнетущее впечатление. Ничего ужасного в ней, конечно, не было, инквизитор как инквизитор. Даже из лучших представителей этой профессии: с чувством юмора, к мелочам не цепляется, не безумная фанатичка, которой всюду мерещатся заговоры.

Злую шутку с ним сыграло прежнее знакомство. Вейлен пытался втолковать самому себе, что той задорной смешливой девчонки больше нет и нужно к товарищу Грач подходить по-новому, не опираясь на прежний опыт, но – не получалось. Дошло до того, что ему приснилась сумбурная ерунда про Юстафию с раздвоением личности, в которой одна её половина хотела расстрелять другую и его заодно.

Да и визит в «Сорочье гнездо» сказывался. Вейлен не боялся этого места, но – не любил, хотя и по нетривиальной причине. Плевать на тьму в подвале, тяготили заброшенность и разруха. Неприятно ассоциировались с минувшей войной, её последствиями, босоногим детством. Да и компания инквизитора…

Красивая, даже несмотря на шрам, молодая женщина в этом месте предстала чем-то хищным, опасным и по-настоящему жутким. Она подобралась и напружинилась, словно готовилась на кого-то броситься, даже как будто заострились черты лица – то ещё зрелище, прямой путь к фобии. Он очень пожалел, что навязался в компанию и расследование, но бояться и отступать было поздно, сейчас это выглядело бы уже слишком подозрительно. Оставалось надеяться, что первое впечатление пройдёт.

Осот встретил инквизитора с распростёртыми объятиями. Если его и смутили её возраст и внешний вид, то недостаточно, чтобы перевесить радость от появления представителя власти. Юстафия не успела толком поздороваться и назваться, а историк уже принялся вываливать на неё свои переживания и радости.

Блоган Осот выглядел так, что заподозрить в нём приличного члена общества было довольно трудно. Венчик седых волос вокруг лысины – дыбом, серые глаза слегка косят, да и черты лица настолько несимметричные и негармоничные, что любого художника за точный его портрет раскритиковали бы в пух и прах, обвиняя в незнании анатомии. Высокий, худощавый, с наметившимся брюшком и длинными руками, в застёгнутой не на ту пуговицу рубашке и коричневом костюме с вытертыми и засаленными до бурого цвета локтями – та ещё картина. Типичный опустившийся пропойца, хотя Вейлен точно знал, что склонности к бутылке историк не питал, ему собственных странностей хватало.

Длинные белые пальцы Блогана, узловатые и неожиданно крупные, пребывали в непрестанном движении, выдавая натуру нервическую и вызывая исключительно неприятные ассоциации. Каждый раз, встречаясь с ним, Вейлен изо всех сил старался не смотреть на эти руки и очень сочувствовал ученикам. Среди них учитель истории носил меткое со всех сторон прозвище Книжный Червь. К чести Осота, о такой кличке он знал и совершенно на неё не обижался, считая справедливой. Порой казалось, что он испытывал от неё противоестественную гордость.

– Блоган, давайте начнём с того, что я задам несколько вопросов, – наконец прервала его поток сознания Юстафия, когда все трое расположились в пустующем классе. До сих пор из Осота били ключом разрозненные сведения, в которые Грач даже не пыталась вслушиваться.

– Ох, да! Правда что. Вы же тут следователь, – улыбнулся тот. Ехидства в тоне Юстафия предпочла не заметить и посчитать, что оно ей привиделось. – Слушаю внимательно, что вы хотели спросить?

– К давней истории особняка мы обратимся позже, а пока начнём с Икрата Хомяка, покупки им и перестройки дома. И того периода, когда «Сорочье гнездо» было обитаемым.

Последующий допрос Подорожник слушал с интересом и – что уж там! – с восхищением. Было чему поучиться, он сам так не умел. Юстафия ни разу не позволила историку погрузиться в малоинтересные ей дебри, выясняя ответы на интересующие вопросы дотошно и последовательно.

Осот подтвердил давний интерес Хомяка к дому. На самом деле туда постоянно лазали какие-то мальчишки и почти все в своём детстве проходили период увлечения проклятым особняком и его историей, просто кто-то перебаливал в лёгкой форме, а у кого-то это переходило в хроническую. Постоянно придумывали некие ценности, спрятанные внутри, но у каждого поколения это было что-то своё, ни одной устойчивой легенды не ходило. Так что понять, что именно заинтересовало Хомяка, вот так сразу не удалось.

Уверенно ответить, какие стены сохранились при перестройке, историк не мог: старых планов дома не осталось, новых тоже не было. Но зато готов был поручиться, что оптограммы, привлекшие внимание Юстафии, остались от Сороки.

– Да-да, вот эти самые! – обрадовался он предъявленной страховидле. – У меня тоже пара есть… исключительно в музейном запаснике, не подумайте дурного! – поспешил заверить он. – Мы здесь, при школе, с ребятами собираем небольшой музей города и надеемся, что когда-нибудь он вырастет в большой и настоящий. Детям такие образины не очень-то покажешь… То есть дети-то куда менее впечатлительные, да вот директор наш не одобряет, приходится соответствовать!

– Насколько они старые, эти оптограммы? Вы проводили экспертизу?

– Где уж нам. Но был тут один энтузиаст изобразительного искусства… До войны ещё, погиб, бедолага, в самый первый год. Добровольцем ушёл, а вы же знаете, как тяжело тогда было!..

– Что он сказал об оптограммах?

– Вероятнее всего, не позже сотого года. Девяносто четвёртого, если точнее, что-то там новое в этом деле открыли, я не запомнил. Но это не главное, вы же обратили внимание на очень необычный сюжет? Они все такие! Как полагаете, как подобное возможно?!

– Я не строю предположений на основе столь скудного материала, – уклонилась от ответа Юстафия. – А что ещё из «Сорочьего гнезда» оказалось у вас в музее?

– О, прекрасный вопрос! Идемте, я охотно всё покажу! – оживился он.

Несмотря на все восторги Осота, в его коллекции из старого дома было очень мало интересных инквизитору вещей. Да, бесспорно, многие из них представляли художественную ценность, кое-что досталось музею даже от первых хозяев. Например, красивым часам в резном деревянном корпусе было больше трёхсот лет, принадлежали они руке довольно известного мастера и сейчас стоили больших денег. Всё это годилось для музея, и весьма приличного, но к загадкам особняка отношения не имело.

Из необычного попалось несколько географических карт с толстой тетрадью описаний. Выглядели они понятно и привычно, с соблюдением общепринятой масштабной сетки и условными топографическими обозначениями. Странность состояла в том, что таких мест в природе не существовало. Юстафия с ходу подобного бы не определила, не настолько хорошо она знала географию, но это своевременно пояснил Осот.

А ещё имелась пара старинных граммофонных пластинок столетней давности без опознавательных знаков.

– И что на них записано? – полюбопытствовала Грач. – Можно как-то прослушать?

– К сожалению, с этим трудности. Есть граммофон из «Сорочьего гнезда», но он сломался несколько лет назад, всё никак не починим. Запись… Весьма гнетущее она производит впечатление, вот что я скажу. Несколько голосов говорят на непонятном языке – или языках. И голоса эти под стать изображениям на оптограммах, если вы понимаете, о чём я, – глянул он заговорщицки. – Словно бы потусторонние. Конечно, я могу допустить, что это какой-то из редких диалектов нашего мира, и зловещими речи кажутся из-за хрипов старого проигрывателя и плохого качества записи. Но… простите, товарищ инквизитор, при всех прочих – не могу!

– У вас, как я понимаю, есть теория, объясняющая все странности? – подбодрила Юстафия.

– О, разумеется. Если подумать, догадаться нетрудно, – снисходительно улыбнулся он. – Я совершенно уверен, что Сороки нашли проход в другой мир и пользовались им. Отсюда и благосостояние рода, никто из членов которого не состоял на службе, не владел хорошими землями, производствами или рудниками. Оптограммы, карты, записи разговоров – это же явно результаты исследования соседнего мира! Или нескольких миров. Да и таинственное исчезновение людей это прекрасно объясняет: портал всё ещё существует! – торжественно заключил он с блеском в глазах.

Спорить Юстафия не спешила. Не только потому, что спорить с фанатиками бесполезно, а Осот явно был фанатиком. В кажущихся бредовыми рассуждениях имелось немалое рациональное зерно. Грач не верила в то, что одна семья втихую открыла секрет путешествия между мирами, но и полностью отрицать такую вероятность нельзя, учитывая исторический опыт.

Каждый ребёнок знал, что люди пришли в этот мир из своего, вероятно гибнущего. Больше трёх тысяч лет прошло с того момента, который сейчас называли Столпотворением. Официальная версия тех событий гласила, что две сотни магов открыли проход в этот мир – или, вернее, создали его, – а сами превратились в каменные Столпы, закрепившие ткань нового мира и не позволившие ему схлопнуться. Следом за ними пришли выжившие.

В те годы границы были достаточно тесными, но потихоньку мир рос. Он растягивался, как мягкое тесто, под весом расходящихся в разные стороны разумных. Поначалу граница, до которой можно было добраться от Столпов, находилась совсем близко, но люди селились к ней впритирку, и края всё отдалялись и отдалялись.

Столпы были основой мира – и магии, проводниками силы в мир. Магия зарождалась только в детях людей, связанных со Столпами, и на этом долгое время зиждилась власть аристократии. Кровью пары окроплялся Столп во время брачного обряда, и это позволяло сохранять наследственную власть и магию. Поначалу.

Долгое время эти устои никто не мог оспорить, но мир продолжал расти, порой даже рывками, когда в него вдруг попадали такие же беженцы, как и люди. Последним и самым ярким примером стало сравнительно недавнее, и трёхсот лет не прошло, явление драконов вместе с их горами.

В какой-то момент землетрясение разрушило несколько окраинных Столпов, и в этой местности безо всякой кровной привязки начали рождаться маги, равно как и на остальных новых землях. Всё это особенно массово происходило в Белоземье, что закономерно: три тысячи лет назад княжеству достался скромный клочок земли на окраине. Тогда никто не задумывался, что это – счастливый билет и с годами Белоземье станет самым большим государством заметно разросшегося мира.