Текст книги "Песнь о наместнике Лита. Тревожное время (СИ)"

Автор книги: Дана Канра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– Послушайте, юноша, – в голосе маршала раздалась усталая досада, – давайте я лучше дам Надору денег и мы разойдемся на этом.

– Послушайте, Рокэ, – Ричард расправил плечи и прямо посмотрел в красивое безразличное лицо, – давайте вы меня научите вести дела, фехтованию, знанию древностей, и мы разойдемся на этом.

– С каких это пор вы называете меня Рокэ? – бровь маршала снова дернулась, но уже не иронично, а нервно.

– С тех самых, с каких вы меня называете юношей. Видите ли, даже в Лаик слуги и капитан помнят мое имя, не самое, кстати, длинное и заковыристое.

Рокэ Алва тоскливо посмотрел в окно, за которым весело светило золотое солнце, и тяжело вздохнул, словно его лишили главной радости в жизни – например, позвали на войну, а потом эту самую войну отменили, а ему разрешили ехать в Кэналлоа и трудиться над виноградниками. Или вдохновлять своих слуг трудиться – это уже на выбор.

– Считайте, что вы добились своего и надеюсь, что мне не придется об этом пожалеть.

«Надейтесь, пока можете, я ж не возражаю», – мысленно разрешил будущему эру Ричард, а сам вежливо поклонился, желая сейчас уйти. Он хотел обсудить с Рокэ Алвой гораздо большее, но пришлось довольствоваться согласием последнего, не зря же ходил по лезвию ножа, рискуя оступиться и немедленно стать осмеянным. Как ни крути, у Алвы есть чему поучиться, но в то же время слишком многое придется не замечать, чтобы служба не показалась герцогу Окделлу личным Закатом.

Хотя, как здраво рассудил юноша, покидая дом на улице Мимоз, он всегда сможет отплатить герцогу Алве тем же, что получит сам.

Глава 16. Повод для радости

Игра между унарами, задуманная с разрешения мэтра Шабли, провалилась, не успев начаться, поскольку Ричард к своей досаде оказался излишне самоуверенным в этом вопросе и, отправляя ему аккуратно сложенную вчетверо записку, даже не предполагал, что отказ возможен. Такое обстоятельство просто не могло не задеть юношу, и поразило бы еще сильнее, не упомяни мэтр в конце своего ответа причину несогласия с мнением унара. Шабли писал, что рад бы войти в положение уставших от беспросветной рутины унаров, но слишком дорожит своим местом и в случае раскрытия замыслов об игре капитаном Арамоной, не хотел бы лишиться его.

Что же, Ричард все понял и не собирался настаивать. Чувствуя, как в душе сгущается холодная чернота, он продолжал писать, запоминать, чертить карты и махать шпагой – словом, всячески готовиться к экзаменам, ведь что бы ему ни пообещал Арамона, никто не отменял простейшие меры предосторожности, и находиться во всеоружии абсолютно необходимо. Единственное, что волновало юношу – не передумал ли Первый маршал Рокэ Алва относительно соглашения на интереснейшее предложение герцога Окделла, а больше ни о чем ему волноваться не приходилось. И осознание победы в маленьких войнах с теми, кому он подчинялся и от кого зависел, в последние дни, не могло не греть приятно душу.

Поэтому последующие дни учебы не показались юноше очень уж тягостными и ужасными, он просто старался писать красиво, разборчиво, не делать клякс, и тренировать память, а также воспользовался небольшим излишком свободного времени, чтобы пойти в библиотеку поместья Лаик.

И едва переступил порог этого маленького и пыльного помещения, сверху и донизу заполненного различными книгами, то понял, что ничего прочитать тут толком не успеет: ни интересующей унара части по землеописанию, ни истории Древней Гальтары, несколько томов из которой солдаты уволокли из Надора после отцовского восстания. Потому что Эстебан Колиньяр, занявший самое удобное место на небольшом мягком диванчике у камина, в котором кое-как коптились давно сгоревшие угли, сразу его заметил.

– Здравствуй, унар Ричард!

– Привет.

– Садись! – чем-то довольный Эстебан хлопнул по свободному месту рядом с собой и улыбнулся, сверкнув белыми зубами. – Поговорим?

– Смотря о чем, – отозвался Ричард, усаживаясь.

Вести беседы унарам уже не возбранялось, если таковые не мешали учебе, но если Эстебан назовет его в порыве чувств по фамилии, добра от слуг не жди, впрочем, наследника обер-прокурора такие мелочи даже не заботили. Это дивное обстоятельство подкинуло Ричарду наглости, забрало излишки совести, и толкнуло на диван рядом с «недругом», благо здесь нет ни Штанцлера с его длинным дриксенским носом, ни Алвы, с его не менее длинным, но кэналлийским носом, следовательно, никто не станет зубоскалить или показательно хвататься за сердце, значит, неплохой шанс побеседовать с Эстебаном один на один у него никто не отберет.

– Альберто дал понять, что ты был в гостях у Ворона! – Эстебан смотрел не хуже, чем получивший блюдце со сметаной кот, и это предвкушение друга Дикону совсем не понравилось. – Это правда? Ну же, скажи, что это правда!

– Скажу, – безрадостно пробормотал юноша, уже не слишком счастливый от того, что обрел сегодня свободное время.

– И как там у него? – уточнил Колиньяр, волчком завертевшись и с нетерпением кусая губы.

Лэйэ Литте, Айрис спокойней себя ведет, услышав что-то на редкость волнующее!

– Красиво и чисто.

– Нет, ну вообще... – от сильного беспокойства Эстебан не смог нормально задать интересующий его вопрос. – Как он к тебе отнесся? Как разговаривал?

– О, Литтэ, Колиньяр... Ты несколько раз был в столице, был во дворце с отцом, и ни разу не видел Ворона?

– Мельком видел, Окделл, хватит закатывать свои прекрасные серые глаза, лучше скажи, о чем вы говорили. Я буду молчалив как... камень!

– Или громок, как молния, оставь лучше себе южную стихию, – со смехом откликнулся Дикон. – Мы обсуждали шанс того, смогу ли я быть его оруженосцем.

Резко побелев, несмотря на ровную смуглость лица, Эстебан отпрянул от Ричарда, едва не свалился с дивана, и стиснул зубы. В темных глазах молодого южанина плескались невысказанная боль, горькие невыплаканные слезы, но только он продолжал отважно держать это в себе, и Ричард вдруг почувствовал себя отвратительной злобной свиньей, отпихивающей толстым боком маленького бедного медвежонка от бочки с любимым медом. И ему стало стыдно, хотя Дикон еще не понял, за что.

Время шло, Эстебан молчал и его взгляд отчаянно метался то по комнате, то по лицу Ричарда, словно он надеялся, что тот рассмеется и объявит свои слова неудачным розыгрышем. Только врать Ричарду совсем не хотелось, он твердо и незыблемо застыл на месте и смотрел на товарища, чувствуя, как в груди возникает неприятное чувство тяжести. Громко тикали библиотечные часы на стене, отстукивая последние минуты их дружбы – а Дикон не сомневался, что после такого неприятно поразительного открытия Эстебан от него отвернется. Вот же незадача! Он научился видеть насквозь своих родственников и Штанцлера, но когда дело доходило до ровесников, Ричард неизменно терялся.

Что теперь сказать Эстебану, решившему, что он, как никто другой, достоин быть оруженосцем Первого маршала?

– Слушай, Эсти, – от волнения голос стал хрипловатым, – я понимаю, что тебе важнее воинское звание и почет, и приближение к Ворону. А мне обязательно нужна его помощь, потому что по его милости у меня нет отца. Что делать с Надором, я пока не очень понимаю, и только Ворон сможет мне подсказать и помочь. Как я склонен предполагать, он не лжет, и не будет лгать в дальнейшем.

Эстебан склонил голову, нахмурился и несколько минут думал, принимая единственно верное решение. Стук часов показался Ричарду громче и неприятнее, по спине побежал ряд мурашек. Неужели за одну хорошую возможность придется платить другой? Видит Лит, его очень дальнему потомку не хотелось зависеть от чужих амбиций и сиюминутных капризов

– Хорошо, – с небывалой решимостью болью в голосе сказал Эстебан, – я согласен. Стану оруженосцем какого-нибудь придворного шаркуна и забуду напрочь о военной карьере, но...

– Но?

– Пусть твои сестры подружатся с моей? – даже не пожелал, а попросил Колиньяр, и в его глазах заплясали золотистые солнечные лучи. – Анни одиноко одной в поместье, хоть скоро ей и предстоит быть представленной ко двору...

– Хорошо, – Ричард не раздумывал. – Пусть.

И на его иззябнувшем сердце впервые за несколько последних месяцев стало тепло и радостно.

Такое состояние юноша испытывал в течение нескольких следующих дней, и пожаловаться ему было совершенно не на что, не считая легкого беспокойства за Надор. Казалось бы, все идет, как нельзя лучше, только в следующий выходной следовало это проверить.

На экзамене Ричард решил проявить доблестную бдительность и заглянул в глаза преспокойного унара Валентина, надеясь, что они сохранили прежний чисто-серый цвет, и ему повезло. Действительно блестяще-лиловый больше не возвращался, Тварь была с позором изгнана, в чьей-то личный посмертный Лабиринт, но Ричард смутно подозревал, что им еще предстоит встретиться снова, быть может до Излома, а может и в его посмертии. В любом случае, во время экзамена размышлять стоило вряд ли – юноша чуть не уронил шпагу.

Ментор фехтования посмотрел на мельчайший промах молодого северянина, затем на Арамону, присутствующего рядом, словно молчаливо спрашивая разрешения, принимать ли экзамен и ставить ли за него хорошую отметку, учитывая, что фехтование с близнецами Катершванц Ричарду худо-бедно удалось. И толстяк, скорчив ненавидящую физиономию, махнул рукой, показывая: этот результат можно зачесть, как хороший, хоть и унар – свинья порядочная.

Потом, когда ничего исправить было уже нельзя, наступили долгожданные выходные, и Ричарду, несмотря на его вернувшуюся неприязнь к Ларакам, просто необходимо было встретиться с Реджинальдом. В конце концов кузен не был виноват в кознях своих родственников, и потому судить его не стоило. Когда они встретились, Наль завёл старую песню про старый замок и про гончих, но Ричард слушал с небольшим интересом Хотя разумеется состояние Надора волновало его немало, но приходилось сдерживать свое нетерпение и слушать что говорит Реджинальд. В конце концов, он мог случайно узнать что-то о планах дяди и нечаянно проболтаться. Конечно, Ричард в такое счастье даже и не верил, а только попытаться всё равно стоило.

– Хватит тарахтеть, – сухо сказал Ричард, когда они ехали по городу. – Лучше скажи ты говорил с эром Штанцлером?

– Я? – от удивления Реджинальд натянул поводья и его мерин остановился.

Хитрить кузен вовсе не умел, и все, что хотел скрыть, сразу же проступало на его пухлом озадаченном лице маской страха, поэтому юноше оказалось так легко раскусить его. Ричард не сердился, скорее, чувствовал себя обманутым другими людьми, а не кузеном. Наверняка старый подлый кансилльер велел ему держать язык за зубами, но тот то ли из-за плохого старания, то ли из-за желания оставаться честным выдал себя с первых минут.

– Ты, ты.

– Давай зайдем куда-нибудь.

– Давай не заговаривать мне зубы. Что сказал эр Штанцлер?

Кузен смутился, потупился и что-то путано принялся бормотать, а Ричард, не желая его подгонять, посмотрел на вывеске харчевни «Право господина». Отвратительная картинка с усатым дворянином в богатом плаще и тремя несчастными унижающимися девушками, и еще более мерзким подтекстом. Ричард Окделл не терпел, когда унижали женщин, и подозревал, что не все знает об отношениях родителей, в которых унижена была его бедная мать, поэтому точно знал, что когда женится, будет вести себя с супругой на равных.

В четвертый раз уточнив, не хочет ли Ричард есть, кузен тяжело вздохнул и принялся рассказывать.

– Понимаешь, в чем дело... Тебя отправят в Надор послезавтра. На Высоком совете Дорак запретил дворянам называть твое имя на Фабианов день.

Ричарду очень захотелось подпрыгнуть повыше и желательно опуститься обратно в седло, а не на камни мостовой. Хоть он и Повелитель Скал, жестким белым камням не прикажешь стать мягче пуха, иначе они сразу перестанут быть камнями. Значит, разговор с Рокэ Алвой имел потрясающий успех – или Алва просто упомянул кардиналу, чтобы донимавшего его юнца никто не выбирал, и тогда юный Окделл действительно поедет домой с сопровождением. Но нет. Вряд ли Алва просто так поехал говорить с кардиналом, без задней мысли, потому что произвел впечатление честного и не лживого человека.

– Отлично, Наль! – с сильным восторженным чувством произнес Ричард Окделл. – Я все-таки очень проголодался. Поехали куда-нибудь, кроме этой харчевни, отметим это обстоятельство.

Глава 17. Крысиный марш

Теперь все было хорошо – причем до такой степени, что вернувшийся с прогулки Ричард Окделл с трудом удерживался от радостных танцев, зато его улыбка казалась неосведомленным людям настолько широкой и счастливой, что они обходили его стороной. Особенно шугались Константин и Северин,  а еще Валентин отводил взгляд, словно боясь, что Окделл его сейчас покусает от переизбытка чувств. Но юноша не обращал внимания на это: он был полностью поглощен ликованием и восторгом, поэтому на радостях ушел в библиотеку, чтобы с комфортом искать древнегальтарские книги, и в итоге остался без ужина.

– Разрубленный Змей! – пожаловался неведомой травмированной зверюге Ричард, выскочив из библиотеки.

Итоги дня: он узнал хорошую весть от Реджинальда, не нашел ни одной гальтарской книжонки, даже самой пыльной и задвннутой в дальний угол полки, и остался голодным. Последнее обстоятельство сейчас казалось обиднее всего, потому что гальтарщины Ричард начитался и в Надоре, будучи ребенком, а вот еды никто не принесет. Уж на что Тварь лояльно отнеслась к пленникам Арамоны, сейчас можно было даже не рассчитывать на ее услуги, и, подумав это, Ричард Окделл тихо рассмеялся. Он отдал бы многое, чтобы не встретиться с лиловоглазым чудищем снова.

Позже, явившись в свою комнату, юноша сел на стол и принялся думать, где бы разжиться хотя бы парочкой сухарей, а потом вспомнил, что они у него есть. Точно! После той злополучной ночи с Тварью и выходцами, когда Арамона оставил без ужина всех унаров, Ричард, Эдвард и Оливер решили проявить чудеса запасливости и прихватить из трапезной лишние кусочки хлеба, дабы отложить на черный день. Ведь кто знает, какие глупости взбредут в голову начальству – стало быть, надо себя обезопасить от подобного, и поэтому взятые с общего стола ломти каждый завернул в чистую бумагу и положил в самое сухое место своей комнаты.

Предвкушая легкий перекус подсохшим хлебом, Ричард открыл свой нехитрый тайник, и был огорошен – рядом с ним гордо восседала огромная серая крыса и беззастенчиво доедала один из ломтей. Вот же зараза, а! Еще и совсем не испугалась, увидев человека, а лишь прекратила двигать челюстями ненадолго, посмотрела на застигшего ее врасплох хозяина хлеба наглыми блестящими глазками, а потом продолжала с аппетитом хрустеть сухариком.

Юноша чувствовал что-то, издали напоминающее неловкость, но и праведный гнев его был велик. Животных обижать – не по-герцогски, но как еще прогнать хвостатую воровку? Схватить за хвост и объяснять правила приличия? Поднять шум, и когда прибегут слуги, пожаловаться на возможное обилие крыс в кладовой? Просто прихлопнуть серую дрянь Книгой Ожидания? Но придется потом объяснять слуге, который придет завтра, откуда в унарской комнате взялся крысиный труп...

Перебрав в голове всевозможные варианты спасения стремительно уменьшавшегося количества своей провизии, Ричард выбрал самое безобидное.

– Уйди! – строго велел он.

Крыса не послушалась.

Оглядевшись, юноша взял толстенную Книгу Ожидания, которой все равно не пользовался, и попытался осторожно спихнуть нахалку на пол уголком, однако та просто передвинулась, доела ломоть и с радостным хрустом надкусила второй – и последний.

– Экая ты голодная, – вздохнул Ричард. – Но я тоже голоден, знаешь ли. Не хочешь решить все мирным путем?

Крыса не хотела решать вообще ничего, она голодала явно больше Дикона, поэтому попытка призвать ее к совести с треском провалилась, а когда он, вздохнув, применил силу и надавил на книгу, чтобы животное окончательно поняло его намерение, крыса изрядно обиделась. Подскочив вверх, серо-бурая тварь сделала потрясающий пируэт и вцепилась острыми зубками в руку обидчика, вздумавшего оставить ее голодной. Ричард же от неожиданности заорал, метнулся в сторону, попытавшись шарахнуть повисшую на руке крысу об стену, но вместо этого ударил и без того болевшую руку, заорал вновь, и уже потом кое-как отцепил хвостатую гадину руки – пришлось силой разжимать ей зубы. Бросить сбесившееся животное куда-то на пол – не самая важная задача, но теперь к голоду прибавилась и двойная боль. На ладони и на тыльной стороне остались кровавые отпечатки крысиных зубов, а костяшки пальцев ломило от удара так, словно он их сломал. Но нет, ушиб скоро должен пройти, а вот укус...

После смерти герцога Эгмонта его дети оказались предоставлены сами себе – мать отдалилась от них и занялась религиозным воспитанием примерно через год, как раз когда уехали докучливые рыжие Манрики, а Нэн тяжко захворала. В монашки, что ли, готовила сестер? Ричард не мог знать всех материнских мотивов, но отлично помнил, что весь этот год был для сестер родителями, нянькой, иногда лекарем, лучшим другом и просто братом. Стараниями наладом дышащей Нэн ему не приходилось следить за насморком Дейдри, за частыми приступами надорского недуга у Эдит, но вот с мелкими травмами у Айрис, уже тогда любопытной и лезущей, куда не надо, возни оказалось немало. Останавливать идущую из носа кровь, забинтовывать глубокие порезы, и прочие мелочи, но к счастью Айрис никто не кусал, умная девочка не связывалась с крысами.

А ее не слишком умный брат связался.

Обведя полутемную комнатушку озадаченным взглядом, Дикон печально засмеялся. Ему так и представилось содержание письма, которое он в скорости отправит любимой сестрице:

«Здравствуй, дорогая Айрис! У меня все хорошо и замечательно, только меня взял в оруженосцы Первый маршал и, судя по всему, я скоро потеряю руку. А так все хорошо и я в порядке, правда-правда!»

Потом Ричард догадался представить реакцию матери на известие о том, чьим оруженосцем он стал. Стало еще веселее и одновременно появилось огромное желание повыть на полную луну за окном, как волки из надорского леса и из няниных страшных сказок. Однако, чтобы дожить до реакции матери и сестры на такие замечательные известия, следовало перенести мучительную боль в укушенной руке. Поэтому, чтобы не терять конечность, неплохо бы как-нибудь ее обработать, а лекарей в Лаик, естественно нет. Да и слуги сейчас не услышат, уже ушли спать и видят четвертый сон, как и остальные обитатели старого поместья, один унар Ричард занимается глупостями. Судорожно вздохнув, юноша взял за неимением лучшего ножик для заточки перьев, раскалил в огне лампадки, прижал плоской стороной к месту укуса и заорал.

– Аааааыыыыы!

Легче не стало. Едва отступила боль, пришлось повторить процедуру с другим пронзенным крысиными зубами участком кожи, снова взвыть и прислушаться. Никаких шагов, и вообще ни звука. Дом не любит ходящих по ночам – так сказал слуга в его первую ночь здесь, а как он относится к вопящим в ночи?

– Ыыыыы... – с губ северянина сорвался уже не крик, а жалобный стон.

Боль, как назло, и не думала отступать, а только усилилась, заставив герцога расплакаться. Он ненавидел несправедливость этого мира: еще вчера ты общаешься с Кэналлийским Вороном, вынуждая его обращаться к тебе, как к равному, а уже сегодня немилосердная жизнь с размаху швыряет тебя в какую-нибудь глубокую яму, где можно бесконечно лежать, шмыгая разбитым носом и зализывая раны.

Поразмыслив, превозмогая лютую боль, Ричард решил, что это происки Абвения Лита, не дающего ему задирать нос слишком высоко. И что наверное это справедливо и заслуженно, только как бы на самом деле без руки не остаться, хорошо, что завтра Фабианов день, а уж в доме Алвы лекари-то найдутся.

Пока юноша занимался развитием собственных голосовых связок, крыса куда-то шустро ретировалась, предоставив последний погрызенный кусочек хлеба его законному владельцу, но аппетит уже пропал. И Ричард со вздохом сел на кровать, пригорюнился, представил, что завтра скажет Рокэ Алва и как вернет своему оруженосцу долг по насмешкам сполна.

Время незаметно текло вперед, унося с собой последние часы пребывания в Лаик, и Ричард, лежа на своей постели, будучи одетым, громко напевал слова из когда-то давно услышанной в Надоре песни, надеясь тем самым облегчить боль или хотя бы забыть о ней на несколько минут. На глаза неизбежно наворачивались слезы, только юноша очень старался.

Я так любил тебя тогда...

Любил тебя я всей душою,

Сгорал от страсти и стыда,

Рыдал от ревности, не скрою...

Замолчав ненадолго, Ричард прислушался к ночной тишине: не начнет ли кто-нибудь колотить в стену незадачливому певцу? Только повсюду сохранялось прежнее томительное молчание, видимо, за каменными стенами соседи ничего не слышали – или слишком крепко спали.

О, если б тронута мольбою,

Ты мне призналась с первых дней,

Что это было лишь игрою,

Я б избежал твоих сетей.

Какие менестрели исполняли эту песню раньше, и как о ней стало известно в надорском замке, Ричард не знал, однако, слушая, как ее исполняли дуэтом мужчина и женщина, сделал вывод, что и менестрелей было двое. Тогда еще, будучи девятилетним мальчиком, он решил, что не станет любить никого без отдачи, поскольку это лишено здравого смысла. Однако песенка была простая, особенно ее мужская часть, и потому сейчас оказалась как нельзя кстати, благодаря ей, юноша смог отвлечься от боли и немного подремать.

Утром вставать не хватало сил, Ричард заставил себя с трудом, два раза умылся ледяной водой из таза и со смехом вспомнил все свои прошлые горести, а потом вспомнил о настоящей. Руку уже не жгло, но место укуса продолжало ныть, что здорово осложняло жизнь. И все-таки сегодня он переедет подальше от самодовольства и самодурства Арамоны, в особняк Рокэ Алвы, где все просто не может не быть хорошо.

Хорошо, что вечером он не раздевался.

Стараясь держаться молодцом, Ричард покинул комнатушку и в коридоре налетел на мирно шагающего Эстебана.

– О, Окделл! – обрадовался тот. – Ну как боевое настроение?

– Как бы тебе сказать, – поморщился Дик, – чтобы не очень сильно ругаться.

Оценив его руку, Колиньяр громко присвистнул.

– Ого... Тебе надо к лекарю.

– И где он? – спросил юноша с плохо скрытой безнадежностью.

– Не здесь. Но ты не переживай, Алва должен помочь. Я бы и сам помог, но нечем. А кто куснул-то?

– Крыса, – кратко ответил Ричард, прикидывая, насколько теперь возможно остаться без кисти руки.

– Это та, с которой ты меня собирался познакомить? – нервно хихикнул друг.

– Да, – теперь в голосе Ричарда сосредоточилась вся надорская безысходность. – Ладно. Пошли есть.

Глава 18. Трудный выбор

В день святого Фабиана Ричард Окделл держался на редкость внимательно и осторожно, стоя на вымощенный черными и белыми плитами площади, стараясь при этом смотреть на окружающих, чтобы это не нарушало устав, заданный генералом Манриком, который распоряжался церемонией. И как бы лояльно не относился юноша к Лучшим Людям, зная, что Зали – дальние родственники Окделлов, и вообще Штанцлер имеет на Северина свои планы, а Эстебан его лучший друг, но Манрики вряд ли простили Ричарда за отказ выдать замуж сестру. Сам Константин, которому рыжий дед напророчил чуть ли не титул герцога, особенно, но благо в Лаик ограничивался лишь яростными и ненавидящими взглядами в адрес надорца.

Но думать о нем хватит, гораздо интереснее посмотреть на крытую галерею, где сидели король, королева и кардинал. И Ричард подумал, что первые смотрятся не слишком представительно для своего статуса, а Дорак выглядит опасным. Опаснее, пожалуй, даже Леопольда Манрика, но ничего, даже отдаленно напоминающего страх, Дикон не почувствовал. Он молча слушал игру самых талантливых горнистов Талига, барабаны, флейту, и понимал, что не сталкивался с таким средоточием звуков ни разу за всю свою жизнь. А потом герольд и писец приготовили свои свитки – настало время торжества, и юноша мысленно ликовал.

– "Доблестный капитан Арнольд Арамона счастлив сообщить своему государю и всему Талигу, что вверенные его попечению юные дворяне прошли должное обучение и ждут приказаний от короля нашего Фердинанда Второго. Да будет всем ведомо, что означенные дворяне чтут Создателя и наместника Его на земле, владеют шпагой и грамотой и исполнены рвения.

Ричард не знал, над чем смеяться – над доблестью разодетого в пух и прах Арамоны или над тем, как ловко умудрились замять смерть Паоло. Но тут же притих, потому что любые звуки из ряда унаров были запрещены, и к тому же вспомнил, что вскоре смеяться будут над ним.

– Капитан Арамона ручается за верность и доблесть юношей, коих и называет друг за другом, сообразно их воинским успехам и прилежанию.

Вот и момент основного торжества! Ричарда так и подмывало улыбнуться во весь рот, но негоже так делать, когда лучший друг тоскует и страдает по потерянной мечте, а вид у Эстебана Колиньяра был отнюдь не счастливый. Даже, когда назвали его имя первым.

– Граф Эстебан Сабве, наследник герцогов Колиньяров.

Даже наоборот, сильнее скуксился и опустил голову, ведь предполагал же, что первый унар просто не может не стать оруженосцем Первого маршала!

– Норберт Катершванц из Бергмарка, верный вассал маркграфа Бергера.

Уроженец Торки вздрогнул и смущенно улыбнулся.

– Маркиз Луис Альберто Салина из дома Сагнара.

А вот Альберто не придал внимания своей почести.

– Герцог Ричард Окделл.

Запрыгать на месте, радуясь тому, как прекрасно все складывается и каким покладистым умницей может быть Арамона, если ему надо, или все-таки соблюдать приличия? И снова немилосердно заныла рука.

– Иоганн Катершванц из Бергмарка, верный вассал маркграфа Бергера

Оба близнеца раздулись от гордости.

– Виконт Арно Сэ, младший брат графа Савиньяка

– Благородный Эдвард Феншо, верный вассал графов Ариго

– Граф Валентин Васспард, наследник герцогов Приддов.

А лицо этого бывшего унара осталось бесстрастным, собственно, как и всегда. Ни досады, ни радости, лишь сжатые в тонкую полоску губы. Интересно, как он поведет себя в увеселительном заведении, может позвать?

– Виконт Константин Манро, наследник графов Manриков

– Благородный Жюльен Горуа, наследник баронов Горуа

– Благородный Юлиус Ауэ, верный вассал графов Гоген лоэцур-Адлербергов

– Барон Северин Заль

– Виконт Франсуа Рафле, наследник графов Рафиано

– Благородный Бласко Дельгадо, брат маркиза Дьегаррона

– Барон Жорж Гайар, верный вассал герцога Эпинэ

– Барон Роберт Лоу, верный вассал графов Рокслей

– Благородный Луитджи Фариани из дома Фукиано

– Барон Карл Тротта-ур-Фрошенбах

– Барон Анатоль Мей, верный вассал герцогов Колиньяр

– Благородный Макиано Тамазиии. верный вассал графов Манриков.

Вот и все! Мечты сбываются, а руку потом обязательно залечат, потому что Рокэ Алва, в отличие от Арамоны, человек здравомыслящий и сразу поймет, что пустить все на самотек – равносильно обременению себя любимого на три года оруженосцем-калекой. Интереса ради юноша взглянул на Килеан-ур-Ломбаха и Ариго – те сидели с постными лицами, видимо, уже давно знавшие, кого станут выбирать. Не его, и слава Литу!

– Двадцать доблестных дворян предлагают свою жизнь, честь и шпагу тем, на чьих плечах держится королевство. Кто из Лучших Людей Талига изберет их в оруженосцы?

Теперь полилась чудесная музыка фанфар. Настоящий концерт. Дикон любил музыку, однако в Надоре Айрис только учили играть на лютне, и то у бедняжки получалось не особо хорошо, наверное, дело в стареньком расстроенном инструменте, на котором музицировала еще покойная бабушка Эдит...

– Я, Вольфганг фок Варзов, маршал Талига и командор Горной марки Бергмарк, прошу Лучших Людей Талига отпустить братьев Катершванц в родовые земли, где их мечи и доблесть нужны, чтобы сдержать напор Хайнриха Гаунау.

– Лучшие Люди слышат просьбу маршала Варзова.

Лучшие, Лучшие... Как будто Людей Чести по происхождению здесь и не существовало вовсе, хотя Ричард догадывался, что старой знати полно не только среди врагов Талига, но и среди его сторонников. Как же это необдуманно, столько презрения к Людям Чести, неудивительно, что Борны и Рокслеи согласились на восстание. Ричард вздохнул и, чтобы не обращать внимания на боль, отдал свой слух музыке.

Адмирал Рамон Альмейда назвал имя Альберто Салины. Вот и хорошо. Однокорытник попадет на свое любимое море, и Ричард был за него рад. Юлиус и Валентин тоже были разобраны, и оба останутся в Олларии, главное, чтоб Изначальная Тварь не вернулась в тушку Придда и не разнесла большой и славный город Олларию к раттонам...

– Я, граф Людвиг Килеан-ур-Ломбах, комендант Олларии, прошу и выбираю Эстебана Сабве, лучшего из фабианцев.

Эстебан закатил глаза, страдальчески посмотрел на Дикона, однако по лестнице поднимался уверенно и легко, а не с видом гномика, обиженного злым великаном, из любимой сказки Эдит. Произнес клятву, однако, замогильным голосом, словно его навек вынудили связаться с брачной клятвой нелюбимой девицы.

– Я, Леопольдо герцог Фиеско, прошу и выбираю благородного Бласко Дельгадо.

– Я, Ги, граф Ариго, прошу и выбираю благородного Эдварда Феншо.

«Просите, просите...»

Они все удивятся донельзя, узнав, чем все закончится, несомненно.

Время шло, бывшие однокорытники удалялись к своим новоявленным эрам, ряд редел, и вот, наконец, на черно-белом прямоугольнике осталось шесть человек. Карл, Анатоль, Луитджи никому не приглянулись, близнецы отправлялись воевать, а Ричард Окделл стоял и ждал, чувствуя, как душу вероломно захватывают напряжение и колкий подленький страх. Неужели Алва не сдержит слова?

Грохнула полуденная пушка. Все. Теперь-то Ворон должен сделать то, что обещал – иначе Ричард очень хорошо постарается, чтобы убивец отца прослыл ненадежным лжецом, и неважно, какой силы гнев кардинала обрушится на русую макушку герцога Окделла – свою месть он совершит.

А потом куда деваться? Не иначе, как вернуться домой, прихватить Айрис и мчаться в Агарис, к ее жениху...

Снова горнисты постарались, пропела труба, и снова услуги герцога Окделла предложили членам Высокого Совета. То ли от жары, то ли еще от чего, в руке снова взыграла острая боль, и юноша заскрипел зубами. Где это бесстыжее воронье летает, и тут ли он вообще? Народу собралось много, так что Ричард вполне мог допустить, что герцог Алва валяется в похмельном состоянии в своем кабинете. На мягком, кошки его раздери, диванчике!

Чтобы не видеть, как писец поднимается на галерею, к Фердинанду, готовому подписать указ, Ричард в отчаянии закрыл глаза и стал представлять открывающиеся перспективы агарисских мятежников.